— Капитан Эвиган Мар, — представился он, прикрыв глаза, склонив голову и по‑военному щёлкнув каблуками. — Прошу прощения за ожидание.
— Проходи.
Стражник коротко осмотрелся. Комната совершенно пуста — голые кирпичные стены и дощатый пол. Дальняя стена отсутствовала, вместо неё стекло во всю стену с вплавленной в него решеткой, открывавшее вид на происходящее ниже. Он слышал тихие разговоры и лязг приборов, но пока что ничего не видел.
Перед окном спиной к нему стоял Аскар, привычно сложив руки сзади.
Странно было и то, что стражник не чувствовал совершенно никакого дискомфорта, нормального для людей в присутствии правителя. В горле пересохло, в сердце закрадывалось волнение, но он держал себя в руках. В этом волнении не было чужеродности.
— Эти стены заговорены, здесь мастерские и никакая энергетика не должна мешать работе, — спокойно ответил Лорд, буквально отвечая на сомнения стражника. — Кажется, я сказал тебе проходить.
Спохватившись, парень приблизился, но старался не смотреть на правителя. Всё-таки он его неизбежно боялся. Этот страх пропитал его ещё во время обучения, когда однокурсники с порой чересчур правдоподобным ужасом на лице рассказывали байки, с упоением смакуя самые безумные слухи. Когда не знаешь правды, а окружающая обстановка словно в сговоре с рассказчиком, истории вызывают эмоции даже у самых непоколебимых. Узнают ли об этом окружающие, неважно, воспоминания о том страхе остаются в глубине сознания. А после — ошибки. За ними — боль. А за болью сомнения. Возможно ли, что все то, о чем говорят невежды, правда?
И при любом случайном поводе они возвращаются, особенно, когда видишь того, о ком речь. И Эвиган старался отводить взгляд, как и сейчас, рассматривая внизу за стеклом что‑то вроде операционной. На высоком столе лежал без сознания герцог. У основания ног блестел металл, а над ним склонился человек в коричневой шапочке и такой же форме. Руки в чёрных перчатках держали пару странных инструментов и трудились над обрубками конечностей. Стражник боялся задавать вопросы, но их наличие при наблюдении таких зрелищ было очевидным и без участия зрительского рта.
— Я всегда вывожу боль и страх на запредельный для людей уровень. Попасть в мои руки для них — высшая степень наказания. Некоторые терзаются памятью о наших встречах даже после смерти, особенно мною казнённых, — Лорд взял небольшую паузу, давая стражнику возможность ответить, но у того, видимо, пока не хватало сил открыть рот. — Поэтому тем, кому не предписана смерть, я часто дарю что‑то взамен. В качестве компенсации за удовлетворительную работу.
Лорд Аскар желал всего лишь поговорить. Но Эвиган действительно всё ещё боялся неизвестно чего. Правитель говорил спокойно. Сколь не пытался бы парень анализировать его интонации, в них не было ничего, что должно было бы провоцировать страх. Достаточно оказалось одной только его славы. Стражник отдавал себе в этом отчёт и поэтому изо всех сил боролся с собой за контроль над языком… Лорд был настроен отвечать, значит, он должен спрашивать, пока ещё позволено.
— Говорить с Вами честь для меня, Мой Лорд. Я благодарен за приглашение, — всё, что смог он выдавить из себя вначале.
— Продолжай, — Аскар одобрительно кивнул.
— Вы определённо знаете, какой интерес мучит всех Ваших подданных без исключения… — он замолчал, надеясь, что правитель снова ответит сам, но тот молчал, заставляя произнести столь рискованный вопрос. — Для чего нужна такая жестокость?
— Для людей.
— Я… не понимаю.
— Люди не способны пренебречь лишь своим комфортом. Когда происходящее выходит за пределы согласия, они получают то, что должны получить. Любая пытка, с которой человек способен смириться и перетерпеть, не служит нужной цели — быть наказанием.
— Получается, только когда Вы взвинчиваете… атмосферу до невыносимости… Только тогда?
— Верно, до невыносимости.
Снова длительная пауза. Стражник задумался. Вроде бы он начинал понимать суть. У каждого человека разный порог, разные пределы терпимости. Где одному достаточно устрашения, другого нужно вывернуть наизнанку. Но нужно ли?
— Но ведь не всё в Вашем правлении столь… ужасно. Существуют мелкие провинности вроде лжи, воровства… они не несут за собой ничего… — он запнулся, пытаясь подобрать нужное слово. — …что действительно заставляло бы их бояться это повторять.
Лорд посмотрел на слугу, не выказывая тем не менее абсолютно никаких эмоций, но Эвиган мгновенно отвёл взгляд и снова упорно старался больше не смотреть в сторону собеседника.
— Это звучит, как упрёк в неэффективности принимаемых мер, ты ведь это понимаешь? — удовлетворённо отметив, как стражник сцепил руки, пытаясь скрыть дрожь, он отвернулся и продолжил. — Успокойся, я вызвал тебя для разговора. Чтобы понять желаемое, ты должен говорить свободно.
После короткого молчания таки ответил на вопрос:
— Когда ты говорил о жестокости, ты не задумывался о моментах её проявления. Дела о мелких провинностях не могут претендовать на моё вмешательство, хотя и не без исключений. Как я уже сказал — обычно, моё личное участие и есть высшая мера наказания, которую ещё нужно заслужить. Лишь крайне неудачливые либо до глупости смелые люди достигают этой крайности. Герцог Аравелла посягнул на мою жизнь. Был он невезуч или глуп?
— Думаю… и то, и другое.
— Поэтому он пережил то, что ты видел. Он переступил черту, которая закрывает путь обратно.
— Значит, остальные получают шанс?
Холодный бархат голоса Лорда укутывал его, как тяжёлое одеяло. По началу оно холодное и давит, но позже чувствуется удивительный комфорт. Стражник начинал действительно успокаиваться, не теряя при этом бдительности. Фоновое напряжение никуда не уходило.
— Одним достаточно пережить последствия лишь раз, другим одной меры мало. Они напарываются до тех пор, пока экзекуторы не доносят сквозь тело до разума, что приносит пользу, а что вред. Шанс это или петля, решает каждый самостоятельно.
Пришла очередь тишины. Аскар следил за работой. Эвиган обдумывал сказанное, вспоминая свои, к счастью, немногочисленные визиты к экзекуторам. Он понимал идею, понимал невозможность исправления некоторых личностей и мотив для такого метода обучения. Но всё ещё не мог уловить настоящий ответ на вопрос «почему настолько жестоко». Он пытался правильно сформулировать своё непонимание, а время шло. Он вспомнил, как несколько месяцев назад накладывал мазь на тогда ещё свежие следы и спрашивал сам себя, забавными всё-таки были комментарии палача перед началом или жуткими. И размышлял, должен ли он вообще себя об этом спрашивать.
— Когда Вы занимаетесь… этой работой, Вы всегда так спокойны… Вас не задевают, не злят поступки подобные… этому? — стражник кивком указал на тело внизу, имея в виду покушение.
— Предательство, оскорбление — слова, определяющее действие, но не реакцию. Когда неизбежно следствие, нет смысла тратиться на эмоции.
— Но чувствуете же Вы хоть что‑то по отношению к ним?
— Разочарование, — вот этот ответ стражник действительно понимал, и чувство это понимал.
Человеческая природа безумна. Люди способны противостоять самым сильным проявлениям лучших своих сторон в угоду эго. Когда внутренние силы игнорируются, на помощь приходят Законы. В голове крутился ещё один вопрос, но Эвиган не мог решить, стоит ли его высказывать. Так он смотрел на тело внизу и думал. И всё‑таки решился, не без страха того, чем может быть чревата эта смелость.
— Вы получаете от этого удовольствие?
— Да, — исчерпывающий ответ.
Удовольствие… от таких процессов. Как Лорд уже подтвердил, мучений, взвинченных до нестерпимости. От которых сознание пытается сбежать либо в беспамятство, либо к смерти. Если парень правильно понял, то не смог бы подобрать нужного слова для их описания. Подобное имеют в виду только, когда говорят про Ад. Но если в Аду шансов нет, то здесь… Чистилище? Запредельные страдания при жизни, искупление за гранью человеческих возможностей. У стражника созрел ещё один вопрос. Убаюканный тишиной и спокойствием разговора, страх отступал.
— Как Вы… пришли в этот мир? Кажется, Вы правите так давно…
Нечасто приходилось в относительно спокойной обстановке общаться с подданным, который к тому же не сходит с ума от ужаса.
— Я был рожден смертным, довольно давно. Владел крупными землями действительно могущественного королевства, — Аскар медленно начал свой рассказ, давая время на раздумья. — Цена моего правления подданным казалась непомерной. Покушение — типичный выход из неудовлетворённости властью. Отравленный клинок сделал его успешным. Увы, для смертного тела достаточно и царапины, но наёмник хорошо постарался, оставив на мне куда больше, чем одну царапину. Он не пережил нашей борбы. В Аду я не встретил его, но хорошо чувствовал, как своего убийцу. Тогда же я узнал, сколь многое переняли демоны из моего земного бытия. Они не стали делать жертву из человека, у которого училась половина знати Гоэтии. Меня освободили за дар нечеловеческой жестокости и наградили статусом полубога. Покушение лишилось смысла.
— Выходит, то, что говорят в народе, действительно правда?
— Одна из немногих истин, что передаётся из уст в уста. Ни у кого не хватит фантазии приукрасить это так, чтобы выйти за рамки правды.
Да уж, сложно представить, что может звучать в устах людей эффектнее.
— Я не знаю, сочтёте ли Вы за дерзость то, что мне хочется сказать…
— Этого тебе бояться не стоит. Лучше бойся меня разочаровать, — вновь холодно ответил Аскар.
— Простите… — спешно поправился парень, глубоким вдохом заставляя себя говорить. — Почему Вы выбрали путь этой запредельной жестокости? Вас боятся, ненавидят, желают смерти, но Вы продолжаете этот ужас…
— Потому что мне это нравится, — Лорд неопределённо повёл головой, имея в виду созданное им бытие.
На это нечего было сказать. Больше нечего. Эвиган понял, что разговор окончен. Он стоял ещё немного в размышлениях, после чего поблагодарил правителя и попросил разрешения уйти. Отдавая честь в такой обстановке, он снова чувствовал странную тревогу, впервые понимая весь символизм этого жеста… бросить сердце к ногам правителя.
До утра он так и не смог уснуть. Он очень много думал, вспоминал, позже бредил кошмарами. Но начинал понимать и переосмыслять. Его страх перед личностью всё ещё ощущался, но теперь Эвиган хотя бы осознавал его природу. Тёмный Лорд в нём не ошибся.
2
«Если он действительно полубог, то его божественная часть услышит меня, он придёт, он обязательно придёт».
Десятки ночей подряд мальчишка думал об одном и том же. Он мог себе это позволить только ночью, перед сном, когда никто его не видит, не слышит и не отвлекает. Он искренне верил в свою идею. А возникла она случайно: когда отец, в очередной раз вдрызг пьяный, пришёл после работы и устроил разнос, мальчик впервые задумался о боге. Он стоял, слушал глухие удары, скулеж матери и размышлял, можно ли проклинать семью именем бога. Какого бога? Он знал немного, лишь по слухам, потому что в этих землях единых религий не было. Все сказания о богах и потусторонних мирах существовали на уровне древних сказок, но считалось, что в них есть правда, пусть и преувеличенная.
Он размышлял, может ли бог иметь возможность и желание помочь именно ему, маленькому человеку. В этот момент ему пришёл в голову тот, кто обладал властью и, по слухам, нужным статусом. Оставалось узнать, будет ли у Него желание.
Мальчишка не знал молитв и понятия не имел, как молиться правильно. Но после размышлений решил: главное — сильно-сильно хотеть. Он слышал, что, если сильно чего-то желать, это сбудется. С тех пор он каждую ночь перед сном звал своего бога.
«Боже, Вы нужны мне, я нуждаюсь в Вашей помощи, прошу Вас, если слышите, дайте знак. Никто, кроме Вас, не сможет помочь, прошу. Я не умею молиться, но буду сильно-сильно думать. Я знаю, Вы слышите меня…»
Под такие неутихающие мысли он засыпал, а каждый следующий день испытывал свою веру под ударами судьбы и предметов.
— Явик, поди сюда! — звала мать в один пока ещё спокойный, солнечный день.
— Да, мам.
— Приведи себя в порядок, неряшливый мальчишка, едем в город.
— Но мы же уже ездили за покупками на этой неделе, а шкуры с папиной охоты ещё не готовы к продаже.
Мать резко схватила его за ухо и потянула вверх.
— Не твоё дело решать, что нужно семье. Сказано привести себя в порядок — иди и делай, не нервируй мать! — шипела она.
В такой близости он мог рассмотреть почти все трещинки и изгибы на корке рассечения, которое вчера организовал отец. Каждый день — свежие «подарки». Иногда повторяющиеся.
— Я понял, матушка, — отвечал Явик, стараясь сделать максимально страдающее лицо, чтобы быстрее освободиться.
Быстро искупавшись в корыте с ледяной водой, он нашёл одежду с наименьшим количеством дыр и заплаток, расчесал как мог волосы пальцами и снова явился к матери. Та смотрела на него с отвращением, но ничего не говорила. Она прекрасно знала, сколько лет в дом уже не покупается ничего нового. Если ребёнок растёт, старые вещи режут и дошивают к другим, удлиняя рукава и штанины, расширяя рубахи. То же и с обувью — сапоги и лапти из кусков не годились для дождливой погоды. Поэтому он постоянно мочил ноги, за что получал от родителей и часто болел, правда, родители не всегда об этом знали. Считая болезнь поводом увильнуть от работы, они злились ещё больше.
— Идём, всё готово.
У хлипких ворот уже стояла повозка с двумя печальными лошадьми и отцом-кучером. Судя по эмблеме на боку, он взял её с работы, как обычно, когда нужно было ехать в город.
Через пару часов мальчишка увидел город со склона, ещё через пятнадцать минут они были внутри и, судя по всему, шли к главной площади, а не на рынок. Смутно подозревая подвох, он решился спросить о цели поездки. Отец выдал два слова, от которых Явику стало не по себе:
— На казнь.
Сперва он не поверил ушам. Родители никогда не брали его на публичные казни. Что происходит? Сомнения развеяла мать, невольно разжигая почти угасшую надежду:
— Сегодня казнят некоторых деятелей из верхушки, допрыгались сволочи. Поговаривают, что разборки организовал сам Тёмный Лорд.
Люди низших сословий не произносили его имя вслух, многие вовсе не знали его. Мальчишке, впрочем, было всё равно на имя и внешность. Он, как ребёнок, слепо верил в свою идею. Желание казалось почти исполненным: ещё несколько минут или часов — и он возможно увидит Его! Но судьба распорядилась иначе. Ряд казней прошёл без Его участия. Он даже не упоминался в объявлениях глашатаев.
Пара повешений, одно обезглавливание, три порки плетьми. Девственная голова мальчика не выдержала: его вырвало при виде того, как первый приговоренный к порке обделался из-за внутренних повреждений. Зрелище посиневшей и окровавленной кожи, кровь на помосте после обезглавливания и наваленная куча произвели сильное впечатление. Последней точкой стали слова отца:
— Вырастешь, гадёныш, так же закончишь, если не возьмёшься за ум.
Явика вырвало на юбку стоящей впереди дамы. Та сначала возмутилась, но увидев его, лишь с сожалением покачала головой и отвернулась к помосту. Мальчику не хотелось смотреть. Не хотелось слушать. Даже не смотря на вновь наведенную чистоту, сменившегося палача и менее жестокие зрелища, он не мог справиться. Даже при том, что много раз представлял подобное в отношении отца. Даже при том, что именно об этом он просил бога. Бог не пришёл. С высоты Его пьедестала не видно крохотного мальчугана, неотличимого от тысяч таких же. Этот праздник, устроенный родителями, казалось, совершенно погасил последние искры надежды. Он устал и хотел домой, но был вынужден смотреть дальше, потому что отец говорил, что мужчина не должен быть слабаком, а мать угрожала дополнительной работой и голодом, если он продолжит их позорить. От мерзкого вкуса рвоты во рту, от радости зрителей и близости потных горожан его продолжало мутить и не вывернуло, наверное, только потому, что было нечем.
Всю обратную дорогу он спал, пока его не растолкал отец.
До конца дня его, как ни странно, оставили в покое, позволив выспаться. Наверное, родители поняли, что для десятилетнего мальчика сразу столько публичных расправ слишком много. Проснулся Явик глубокой ночью и больше спать не хотел. Он тихо сидел во дворе, смотрел на спящее хозяйство из кур, уток, свиней, коров и собаки, и вспоминал, сколько угроз с животными слышал от родителей. Сколько раз спал в хлеву со свиньями, сколько раз воровал из их корыта помои, как однажды свернул шею курице и готовил её на костре в лесу. Тогда он ещё не умел разбирать кур - ощипывать, потрошить, правильно готовить. Он кинул ее как есть в костер, а потом ел мясо с привкусом жженых волос и старого жира. Было мерзко, но съедобно. А позже стоял на горохе за «потерянную» птицу, мол, не уследил.
Ребёнку нужен был позитив, и он пытался найти его в небе. Сияла половинка растущей луны. В её пятнах он старался рассмотреть животных, деревья, людей, развлекался воображением. Когда увидел в луне подобие человеческого лица, он снова вспомнил о боге. И всё-таки решился снова прочесть свою скудную молитву. В последний раз. Так на улице и уснул — благо было лето.
Проснулся же он от холода. Такого холода летом он никогда раньше не чувствовал. Точнее, проснулся от холода и крика матери. Осмотревшись, Явик не поверил глазам: всё вокруг покрылось инеем! Животные лежали кучками в вольерах и загонах, словно перед смертью жались друг к другу, пытаясь согреться.
— Чего разоралась, дура?! — на крыльце появился раскрасневшийся отец. Услышав о произошедшем, выдал такую тираду грязных слов, каких Явик ещё не слышал.
На крики прибежала взъерошенная соседка и принесла к тому же невероятную новость из пригородных деревень. Вчера в окрестностях города видели свиту Тёмного Лорда, говорят, двигался на север, а это означало, что он может проезжать здесь сегодня! Именно его появлению в этих краях и приписывали изменение погоды. Правда, скотина ни у кого больше не дохла.
Небо было сплошь белым и серым, преддождевым. Соседка убежала передавать новость дальше, а явиковы родители всполошились. Они хотели скорее привести двор в порядок, и себя на всякий случай. Накинулись с приказами на мальчишку. Он успел схлопотать пару подзатыльников, хотя и без того работал так же резво, как и родители. Скотину оттащили в погреба, часть успели разделать, запланировали завтра снова ехать в город – на базар, торговать. Вычистили часть загонов, прибрали утварь, все время орали и ругались. Работы было ещё по горло, все летали как ужаленные. Но у мальчика был свой источник энергии. Если они боялись, то он радовался. Неужели, правда!
К вечеру начался мелкий дождь. Воздух сгустился, стало труднее дышать, небо словно давило на голову, и ощущение со временем только усиливалось. Родители сидели на крыльце, курили и смотрели, как Явик метёт двор. Он так устал, что даже не обратил бы внимания на звук приближающихся лошадей, если бы не столь позднее время, когда люди обычно готовятся ко сну. Первыми перед открытыми воротами появились всадники в чёрных доспехах на белых лошадях. Чем дольше Явик пытался осмыслить ситуацию, тем сильнее болела голова. Он не мог поверить в реальность происходящего. И не понимал, что происходит с его телом. Ему не хватало воздуха, хотелось уйти от тяжести и холода, но он не мог сдвинуться — словно примерз. Не в силах оторвать взгляда он смотрел на приближающуюся фигуру на странном черном коне с белыми глазами и шерстью цвета смолы. Явик мгновенно понял, кто перед ним, и без сил упал на колени. Высокий, величественный, бледный, с утончённым лицом и острыми чертами, ледяными глазами. Волосы цвета снега, идеально сшитый походный доспех с гравированными элементами, меховый воротник, плащ, черные же перчатки и перстень-печать… Тёмный Лорд, правитель во плоти во дворе их убогого хозяйства. Явик не мог поверить ни глазам, ни ушам, ни себе.
Лорд осмотрел двор. Ему нужно было понимать, кто именно взывал к нему, у кого хватило сил. Придавленная к крыльцу его Волей парочка являла собой зрелище ничтожное и бессмысленное. Стеклянные глаза и оторопь не удивляли. Они просто замерли мыслями и чувствами, смотрели и пытались понять, но просто не могли. Есть определённый, особо неприятный тип людей, предельно уязвимых к воздействию Силы. Они не первые и не последние. Не без интереса Его взгляд остановился на мальчике — слишком молодом для подростка и взрослом для ребёнка.
Ребёнок смотрел на Лорда без тени страха, впервые на этой земле кто-то смотрел на него с неподдельным чистейшим восторгом, как на сбывшуюся мечту. Его глаза горели желанием кричать от счастья. Он ждал Его. Тёмный Лорд спрыгнул с коня, изящно встряхнул рукой, разравнивая плащ, привычно сложил руки за спиной и с должным величием воззрился на ребёнка. Умерив разбушевавшуюся Силу, дабы дать людям немного свободы, он заговорил:
— Ты смог достучаться до моей божественной сущности. Догадался к ней взывать… Каковы твои имя и желание, дитя?
— Я… я звал… Явик, то есть Яваран — слова давались очень тяжело, но Явик боялся заставлять Его ждать, в тело медленно просачивался страх… как он посмел? — Я просил… Боже, что я наделал…
Поскольку такое случалось впервые за историю существования его земель, Аскар чувствовал редкий интерес к ситуации. Он прекрасно знал, как действует на смертных его присутствие, и готов был ждать, пока ребёнок оправится от потрясения. Крайне необычная ситуация, выходящая за рамки бытия правителя. Даже необходимость искать нужное место, ехать через полстраны не остановила Аскара. Он слышал молитвы и как бог, услышавший единственного искреннего человека, решил проявить внимание. Увы, зов был очень слабым, и Аскару понадобилось время, чтобы за обрывками фраз и слов поймать нить и найти зовущего. Мальчишка не называл ни своего имени, ни правителя, и это ещё больше осложняло ситуацию. Тем не менее, это был зов, направленный конкретному богу, и Он откликнулся. Подумать только, сколько силы в этом ребёнке, если он смог… Или накопившейся боли, судя по фрагментам, которые слышал Аскар.
— Говори свободно. Ты действительно посмел звать меня, и у тебя нет права отказываться от содеянного. Говори, — последнее слово было произнесено не просто властно, оно стало молотом и наковальней одновременно.
Оглушительным ударом сжав в комок детское существо, он заставил его лопнуть и выплеснуть то, что должно быть сказано.
— Я молю Вас, Мой Лорд и г‑господин, помогите мне, избавьте меня от жизни, которой я вынужден жить. Я не могу больше так… я так устал… — он зажмурился, кое как собирая в кулак остатки смелости. — Прошу Вас, дайте мне другую жизнь или смерть. Пожалуйста!
И ещё больше стал похож на комок. Он ждал чего угодно, когда правитель потеряет терпение — какой‑то бури, как тот начнёт ругать за наглость, ожидал смеха, удара или, на худой конец, звуков разочарованно уезжающей процессии, но никак не оказанного ему внимания.
— Столь юный мальчишка, а уже просит о смерти?
— Да, господин.
— Подойди. Я желаю заглянуть в твою память.
С трудом поднимая своё невероятно отяжелевшее тело, на подламывающихся ногах, спотыкаясь, он приблизился. Его терзало ощущение, что он продирается сквозь песок по дну огромного чана, столь трудно давалось ему выполнение приказа.
— Ближе.
«Ещё ближе, охх…»
Лорд схватил его за подбородок и резко притянул к себе, заглядывая в глаза. И в этот же момент мальчишку пронзил такой холод, что, будь у него возможность, он бы закричал. Казалось, от прикосновения Лорда всё его тело до самых костей пронизывает лёд, замораживает кровь, мышцы, кости, ещё немного — и Явик будет просто разорван осколками изнутри. В беззвучном вопле распахнулся рот, и сознание захлестнули воспоминания.
Злобный рык отца, ремень, свиньи, кровь на спине, новые синяки матери, сломанные рёбра, голод, мерзкий вкус помоев, женский визг в ясный летний день, лицо повитухи и боль в груди, гречка под кулаками, учительская линейка, мокрые от крови штаны, запах сена и навоза, кошмарные сны, пирог на день рождения, жжение от первого алкоголя, игла и старый порвавшийся сапог, паук в углу спальни, любовные стоны и удары сверху, первая клубника, девочки, кочерга и кружащиеся по комнате искры из костра, сухие нежные руки матери, первое предательство, сорванный ноготь, вкус яблок из соседского сада, злая собака, рассказ старухи соседки, размытый мир из‑за заплывшего глаза, игры на школьном дворе, ведро ледяной воды в постель, куча дерьма в луже крови, ночные молитвы, воображаемые разговоры, восторг после известия…