Сердцевина

– Глупость.

Они прошли через двор и казармы, набитые людом и шумные, как ульи. Минули тренировочную площадку, где во всю стоял звон металла и крики, и очутились у оружейной. Когда Яромир отпер ворота, в глаза бросился блеск новых мечей и копий. С прошлого раза оружия определенно стало больше.

Ведана поморщилась и не стала заходить внутрь. Вокруг здания на несколько аршин был выложен деревянный настил, сзади он расширялся, превращаясь в огромный помост, с которого открывался вид на капище, а за ним на Стрежь. Ведана прошла чуть дальше, чтобы увидеть, как на другом берегу мельница лениво крутит свои черные крылья, но ее внимание привлекло скопление людей у реки. Один из силуэтов своей хромотой был похож на Леслава.

– Ярополк сказал у тебя с мечом проблемы, – за спиной раздался металлический лязг.

– Да, с остальным у меня все отлично, можешь не тратить время, – усмехнулась Ведана, но не получила отклик на свою шутку.

Сзади приближались шаги, но она все равно не оборачивалась, оттягивая ненавистную тренировку. В спину уткнулся затупленный кончик оружия.

– Мне, честно, не до шуток. Князь приказал тебя выучить.

– Князь приказал. – Ведана резко развернулась и отбила рукой полотно меча. – Тебе, не мне. Где он вообще?

– Не докладывал. – от утреннего хорошего настроения в Яромире ничего не осталось. – Сегодня буем заниматься всерьез.

Он резко бросил Ведане оружие.

Прежде они занимались пару раз в седмицу. Ведана старалась как можно сильнее опоздать, и как можно раньше уйти, сославшись на дела. Да и сама тренировка проходила всегда одинаково: Яромир нападал, Ведана уклонялась. В этом она стала мастерицей.

Драться и держать клинок ее учили с детства, как и всех. Ведане нравилось побеждать, и это часто удавалось ей, ведь ее наставляли лучшие. Отец не только давал ей технику боя, но и показывал, как можно использовать в нем волшбу. Как вырастить лишний сук в полу, чтобы противник споткнулся или ветку, чтобы хлестнуть по лицу.

Когда Ведане наконец разрешили иногда выходить из бабкиной избы и пустили к друзьям, она не была готова к тому, как резво они обскакали ее в навыках. Но это было лишь половиной беды. Они смеялись над ней, шептали между собой сплетни подслушанные у взрослых, словно соревнуясь, у кого байка страшнее. И Ведана ответила.

Она была уверена, что родители похвалят ее, но поколоченная и зареванная Настасья стала новой красной тряпкой для только что успокоившегося народа. Все началось заново.

С тех пор общие занятия для Веданы закончились, ее приставили к Яромиру. Для себя же она сделала выбор больше не причинять никому боль.

Больше никого не пугать.

Бывало, что ее учил отец и тогда ей здорово прилетало, особенно в рукопашном. Сначала ей, а потом Яромиру за то, что жалеет. Но этот раз она его не узнавала.

– Локти к телу!

Ни улыбки, ни шутки или издевки. Лицо Яромира стало напряженным и словно чужим. Каждое его движение было быстрым и расчетливым, а удары пугающе сильными. Они сыпались один за одним, высекая искры из стали и отдавая вибрацией в ноющие кисти, если Ведана успевала их отразить. Она старалась быть быстрее и легче, но и то дело тупое ребро клинка обрушивалось на плечи, бедра и даже живот слишком сильно, чтобы быть обычным занятием.

- Эй, полегче!

Соперник не обращал внимание на ее смятение и все яростнее орудовал мечом, убивая все силы на то, чтобы сбить Ведану с ног. И у него получалось. Снова и снова она валилась на деревянный настил и тонкая прослойка снега не спасала ее от боли. Все мастерство Веданы в защите превратилось в посмешище.

– Шире ноги ставь, крепче! – крикнул Яромир и тут же ударил под колено.

Мир пошатнулся и Ведана снова полетела навзничь. Горло свистело от сухости и легкие горели. Ребра, колени, плечи ныли тупой болью. Никогда раньше такого не было, кажется, Яромир никогда и не сражался с ней по-настоящему, в полную силу. Ведана пыталась приподняться на локтях, сжимая скользкую рукоять, но тут же бросила эту затею.

– Хватит, – слова вышли вместе с сухим кашлем.

– Так же моричей попросишь?

Голова Яромира над ней заслонила слепящее глаза солнце. Впервые за утро Ведана была ему благодарна. Несколько черных прядей прилипли к его лбу, а карие глаза на фоне ярко-голубого неба казались темнее обычного.

– Вставай.

– Хватит, – она повторила настойчивее.

– Нельзя вечно уклоняться, – отдышка мучила и его. – Ты должна быть сильнее.

– Тебе напомнить, кто за тебя лихо кончил? – Ведана сощурилась.

Она может победить любого из них, но не человеком. Это злило ее больше всего. Они все боятся ее птицы, отводят глаза, когда приходится работать вместе, но все равно задирают нос, считая себя сильнее в бою.

– С нечистью тебе проще, я не спорю. Но моричи – люди. Если тебе придется сражаться там, где не расправить крылья? Что ты будешь делать?

Ведана с трудом подтянула к себе побитые ноги. Сжимая свободной рукой правое подреберье и морщась от боли, она смогла сесть. Во всем теле разливалась усталость. Поясница ныла, от частых уклонов, а руки отказывались держать слишком тяжелый и непривычный для нее меч.

– Я не буду сражаться. Если война придет, мое место будет там, где жизни спасают.

– Отлично, никто и не пустит тебя на поле боя, – он поднял меч. – Но тебе нужно уметь хотя бы защитить себя. Больше я не стану потакать твоим прихотям, будешь учиться как все.

«Прихотям?»

Он явно возомнил о себе слишком много. Ведана никогда не слышала такого приказного тона от него и это вводило ее в ступор. С чего вдруг он взбесился? Вслед за мыслями ее глаза забегали, ища подсказку не только в закоулках памяти, но и в движениях Яромира, в его изменившемся лице. Ведана чуть наклонила голову, беззастенчиво заглянула ему прямо в глаза, и внезапная догадка не оставила ей время на подумать.

– Ты боишься за меня? – выпалила и тут же поняла, как странно это прозвучало.

Яромир шумно вздохнул, словно собирался сказать сильно больше, чем мог. Не с первого раза попал клинком в ножны, одернул пояс, на ходу стал натягивать на свиту шерстяной плащ.

– Пора перестать уклоняться и научиться принимать бой не только с нечистью. Поговори с отцом, – он зашагал прочь, но перед самым углом обернулся. – Надеюсь, завтра придешь сама.

Ветер подсушивал мокрую от пота рубаху и уносил с собой тепло разгоряченного тела. Окоченевшие от холода пальцы ловко перебирали волосы, расплетая уже ненужную косу. Одна из деревянных бусин выпала из пряди и звонко стукнулась об пол, местами освободившийся от снега. Ведана проследила за ней взглядом и уткнулась в волчьи лапы.

Дух был черен как ночь, и солнечный свет вяз в его шерсти. Воздух вокруг него подергивался легкой рябью, но даже так были видны его шрамы на морде и потрепанная шкура. Весь его вид и стать говорили о том, что он вожак. И Ведану всегда удивляло, как такой матерый волк знал, что ребенок, к которому он придет на обряде, станет князем? Бабка говорит, что судьбы, в которую так верят моричи, не существует, но отец, будучи четвертым ребенком в семье, не должен был править. Он сам выгрыз себе путь к власти.

Волк стоял неподвижно и пристально смотрел на Ведану. За эти восемь лет она привыкла, что духи вечно пытаются разглядеть что-то то в ее глубине, то за спиной. Поначалу это пугало. Каждый раз она оборачивалась, надеясь, что тоже увидит свою птицу. Но ее никто ни разу не видел. Ни тени, ни колыхания воздуха, словно она всегда сидела где-то глубоко, скрытая ото всех.

Еще в детстве Ведана поняла одну простую вещь: если люди чего-то не видят или не понимают, они этого боятся.

По пути к терему Ведана твердо решила просить родителей не заваливать ее тренировками и тем более работой в Лесу. Она будет гораздо полезнее, если обучится настоящему врачеванию, но для него нужно слишком много времени и сил. Ведана закатила рукав овчинного кожуха, разглядывая руку, наливающуюся синевой. От учебы Яромира ее саму лечить нужно.

Ведана надеялась найти отца в большой палате, но та оказалась пустой. Слева за перегородкой, которая проходила прямо по расписному боку огромной печи, в куте возились слуги. После шумного двора их тихий говор вперемешку с треском дров и запахом свежего хлеба, баюкал Ведану, возвращая в детство. Ту его часть, где каждая половица, каждый завиток на печи и кружево на занавеси были родными.

В светлице она нашла матушку. Ведана редко заходила в дом, еще реже поднималась выше первого этажа. Комната казалась ей почти чужой, слишком нарядной и тесной от вещей. Мирослава перебирала ткани в сундуке, сидя спиной к проему.

Ведана окликнула ее, но вместо того, чтобы обернуться, мать дернулась и потянула к лицу платок.

Жалобно скрипнула резная скамья, матушка поднялась, чтобы обнять дочь. Голубые ее глаза стали еще ярче на фоне раскрасневшегося от слез лица. Ведане стало не по себе.

– Что случилось? – она чуть пригнулась, обнимая мать.

– Ты же вся мокрая! – вскрикнула Мирослава щупая рубаху, ровно там, куда саданул Яромир.

– У тебя тоже глаза не сухие. – Ведана невольно поморщилась.

– Да… – мать бросила взгляд на стопку тканей на полу.

Ткани. Больше светлых. Отдельной кучкой кружево и красная тесьма. Ведана смотрела на них и никак не могла поверить в то, о чем начала догадываться.

– Что происходит? – натянутая улыбка прилипла к лицу. Сердце начало заходиться.

– Отец тебе еще не сказал? – новая дорожка слез покатилась по щеке матушки, застревая в мелких морщинах.

– Я его не видела сегодня.

Мать снова положила ей руку на плечо. Видно было, как она подбирала слова и как застревали они у нее в горле.

– Моричи хотят союза.

– Торгового? – Ведана нахмурилась. – Военного?

– Они хотят закрепить его кровью.

– … моей?

Ведана подалась всем телом назад, к проему, не сводя расширившихся глаз с матери.

– Но мы же этого не хотим, правда?

Белые ткани на полу были красноречивее всех ответов.

– Не хотим, - раздался голос отца за спиной.

Он стоял в проходе, держась рукой за косяк.

– Можно же договориться без этого. Можно предложить им что-то другое?

– Ведана…

– Можно найти Сердцевину.

– Ведана.

– Нет, если она остановит войну, если она вернет нам прежнюю силу…

– А если нет? – тихо сказал отец.

Ведана замолчала. Больше всех ей претила военная подготовка, и она так отчаянно изучала старые тексты, третировала бабку расспросами о прошлом, чтобы найти ключ к миру. Она только что заявила Яромиру, что не будет сражаться. А теперь казалось, что решение лежит прямо перед ней, но Ведана не испытывала облегчения.

– Мне… придется уехать?

По лицу матери пробежала судорога и она завалилась на лавку, уткнув лицо в платок. По светлице разлился приглушенный вой.

– Ведана, знай, что у тебя есть выбор, – отец подошел ближе, но не смог коснуться дочери, оставив руку на весу.

Но Ведана перестала слышать слова. Весь ее мир вдруг сжался до одной простой истины, стянул кольцом так, что не продохнуть.

Выбор. Кем она станет для всех родичей, если откажется? Они уже знают, шепчутся, рассчитывают, что все закончится просто.

Она смотрела на мать, на ткани и красную тесьму.

– Слишком много людей погибнет, – тихо сказала Ведана, – если я откажусь.

Первая жизнь

3 глава. Первая жизнь.

Бабка рвала и метала, но Ведана почти не слушала ее крики. Отчасти потому что привыкла к ним, отчасти потому что они были в основном про родителей. Она поносила их на чем свет стоит и за глупейшее, по ее мнению, решение и за то, что ее совета никто не спросил. Второе как будто задело ее сильнее.

– Кто род продолжит, если тебя заберут? Они думали хоть немного?

– Первого ребенка сюда вернут.

– Первого? – лицо ведуньи побагровело. Трясущимися руками она выхватила с полки мешочек с пустырником. – Первого? А второй и третий сгинут, как твои братья, за нарушенный закон?

В горле встал тугой ком из всего что хотелось бы ответить бабке. Да, в роду ведуньи нельзя больше одного ребенка иметь – разгневаешь Сирин. Возможно поэтому и погибли братья, а Ведана выглядит как проклятая. Но разве можно столько лет припоминать родителям их ошибку? Какую тьму нужно носить в сердце, чтобы снова и снова срывать корки с давних ран. Все они потеряли часть семьи, но иногда Ведане казалось, что Радомира вспоминала о внуках, как о доказательстве собственной правоты.

Ведана вцепилась в бабку взглядом, пытаясь понять, чего та хочет от нее? Переживает ли она за внучку, или видит в ней только будущую ведунью которая должна заботиться о народе?

Плевать, чего Радомира хочет. Ведана уже решила больше не бояться за близких, она устала от косых взглядов. Пусть мир запомнит ее, как решение многовековой вражды, а не нежить. На этом фоне другие проблемы казались далекими и разрешимыми.

Кожа на шее засаднила от попыток растереть сдавленное безвыходностью горло. Ведана спохватившись убрала руку и ответила тоже, что и родителям:

– Я спасу этим многих, – сказала она и подавилась.

Мешочек в морщинистой руке мелко задрожал и Радомира прижала его к груди, сухие губы поджались, как завязки на кисете.

– Себя бы спасла для начала.

Горькой досадой были пропитаны эти слова. Ведана вскочила, подхватила свитку и пояс с кинжалом. Конец ремня не слушался пальцев, выскальзывал, и она рванула его так, что кожа впилась в бок. Она так и не подняла глаза на Радомиру, потому что знала этот усталый, чуть виноватый взгляд. От него сквозила отчаянием, будто бабка уже и не надеялась втолковать внучке хоть что-то.

Тошно. И времени все меньше. Не попрощавшись, Ведана выскочила за дверь.

– Д-а-а, дела, – протянул Леслав, до сих пор тихо сидевший в куте.

Слава богам, Леслав не из болтливых и иногда напоминал безразличного к разговорам кота. Радомира нашла его в Лесу младенцем и не собиралась спасать – мало ли мамаш выкидывает лишний рот из дому, не ведуньи это дело. Тем более хилым он был, мелким с вывернута в другую сторону ножкой - не работник, только обуза. Но подле ребенка, растянувшись на солнце, лежала налитая молоком волчица. Она кормила человеческое дитя и вылизывала подернутую черным пушком макушку.

Наперекор своей еще живой матери, Радомира нашла ему кормилицу, устроила в семью побогаче, сама нет-нет да заносила снеди или трав от хвори. Но там он так и не стал родным, все за Радомирой хвостом бегал. Ведунья же только после Обряда взяла его на учение, сама дала ему новое имя. Так Зверек стал Леславом, ее лучшим учеником.

Когда же Ведана стала жить у бабки, тишина и одиночество стали невыносимыми после шумного княжьего терема. Больше не было тех звуков, с которыми прошло ее допреж беззаботное детство: скрипа множества половиц, тихих разговоров и смеха, песен, с которыми мать укладывала спать. В доме ведуньи даже хлев, отведенный под скотину, был пуст.

Но скоро Ведана поняла, что бояться нужно не тишины и даже не бабки, при виде которой она раньше хваталась за материну юбку, а людей. Только повзрослев она узнала, как сильно повлиял ее Обряд на общий уклад, и каких сил стоило отцу сохранить семью и престол. Поняла, что могла умереть в ту ночь.

С тех пор Леслав стал присматривать за маленькой Веданой в отсутствие ведуньи, рассказывал легенды, учил стряпать, а со временем и ворожить. Он как мог заполнял яму одиночества, в которую скатывалась Ведана, и которая росла вместе с маленькой княжной. И все же этот угрюмый парень, не знавший, как возиться с детьми, обучил ее многому, даже тому, что было под запретом для ребенка.

Ведана помнила его учение, потому взяла в хлеву короткую веревку и нырнула в вечернюю прохладу. Она не хотела ничего объяснять Ладе и тем более оправдываться перед ней, потому почти приказала отдать одного из недавно родившихся козлят.

В закатных лучах Ведана пробиралась по Лесу с брыкающимся белым комком под боком – к притоке, где так часто пропадала Зоряна.

Зорянка… Какая же дура она. Есть правда в словах Радомиры, всегда есть.

Она пошла к ней сразу после родителей, желая отвлечься, порадоваться за подругу, но нашла ее в жаре и бреду. Зоряну крутило, рубаха и ткани под ней темнели от холодного пота. Веснушки на бледном лице казались черными. Жилка на шее билась часто, мелко, а настои, которые в нее вливали, тут же выходили с тошнотой в ведро.

Опустив руку ей на грудь, Ведана с ужасом поняла, что пути ее иссыхают. Тонкими нитями тянутся, хватаются за жизнь, но что-то истощает их, обкрадывает.

Затуманенные глаза пытались узнать лица, бескровные губы шептали о своей боли.

Дурой была Зорянка, сама себя довела, но не было больше злости к ней, только щемило под ребрами, стоило взглянуть на осунувшееся лицо подруги.

Мать беспрестанно сновала вокруг, то хваталась за примочки, то бросалась к очагу проверить отвар, который уже дважды снимала с огня. Лада молила Живу оберечь дочь, сбивалась, начинала заново и когда Ведана заговорила, только Горян поднял на ее голову.

– Мятки ей влейте, она тошноту приглушит, – натягивая свитку распоряжалась Ведана. – Да мелкими глотками, не с ковша! Как легче станет сразу на ромашку ее. Печь растопите жарко, одна Жива ей не поможет, Ладора нужно звать.

Она пообещала, что попросит помощи у ведуньи, но куда там. Бабка только услышала опостылевшее ей имя подруги, тут же оборвала и заладила про детей и долг.

Потому ноги несли Ведану к обрыву так быстро, словно боялись, что та струсит, оставит затею, переступит через гордость и вернется за советом к ведунье. Под молодой ивой руки торопливо вязали животное и расчищали снег до самых корней под громкое, жалостливое блеяние. Она достала кинжал. И время замедлилось.

До сих пор она не позволяла мыслям разгуляться и остановить ее. Знала, что должна сделать и знала, что может отступить. Страх засвербел, растекся по жилам, сковывая каждое движение.

Козленок перед ней скакал на короткой привязи, упирался копытцами, силясь выбраться из западни.

- М-е-е, - бесконечно вторило эхо.

Ведана взяла его за шкирку и, усадила, как ребенка, к себе на колени. Пальцы утопали в мягкой, теплой шерсти. В нос ударил запах парного молока. Режут же их на мясо, и не жаль. Отчего же сейчас руки, до сих пор твердые, дрожат?

Козленок нашел холодный палец и пристроился к нему, как к вымени. Ребенок же совсем, из-под мамки, из теплого хлева выдран с корнем в угоду тому, кто сам себя вел к смерти. Будет ли Жива на ее стороне?

Ведана уткнулась в пушистую макушку, все еще крепко держа и не давая вырваться своей жертве. Не может она.

Может другая.

Сила мягко отозвалась, потянулась, как ленивая кошка, избалованная частыми оборотами. Почти без боли, медленно меняла тело, туманила разум и проясняла его одновременно. Козленок в ее руках становился все меньше. Сквозь ставшие оглушительным блеяние, Ведана слышала, как жадно бьется крохотное сердечко, пытаясь надышаться напоследок. Ее же собственное застучало ровно, будто кто-то заботливо прикрыл его, чтобы оно, изнеженное, не стало свидетелем неизбежного.

– Взамен той, кого забираешь ты, прими эту жизнь, – тихо, одними губами прозвучала просьба.

Кровь окропила корни и землю, протопила глубокие, до самой земли дрожки в снегу. Ведана держала сотрясающееся тельце, пока не затихли булькающие хрипы и полные боли глаза не потухли, прикованные к своей убийце.

Она уложила его на корни, обтерла начисто руки и лезвие снегом, но обряд казался ей грязным, незавершенным. Леслав все рассказывал подробно, но если Лес не отвечает, вдруг упущено что-то?

Пора было уходить. И все же не похоже это было на жертву, лишь убийство видела в этом Ведана и даже птичий облик не спасал от горящего стыда.

Грязный снег забивался под когти, а она гребла его, скрывая окровавленную прогалину. Уже впотьмах носила из-под кустов чистый, не тронутый солнцем и сапогами, а Лес все молчал. Стихли синицы, допрежь торжествующие весну, даже ветер, весь день гоняющий снег с деревьев, обходил этот берег.

Ведана нависла над тельцем, чтобы уложить его плотнее, и резкая боль обожгла кисть. Горящие зеленью глаза пронзали ее. Не козлиные, хищные зрачки-щелки.

Из груди одном воздухом вырвался крик.

Тельце лежало перед ней, но смотрело на нее что-то другое. Из-под брылей показался частокол острых, влажных от слюны и крови зубов. Ее крови.

Дрожь пронеслась по всему телу, выбивая из оцепенения, но, когда Ведана замахнулась в ответ, морок спал.

Козленок лежал, будто спящий, с подвернутой под копытца мордой и, если бы не багряные подтеки, его бы не было видно среди белоснежной поляны.

– Ха-ха, – принес ветер леденящий шепот.

Перья на шее и спине встали дыбом, натягивая и без того тугой ворот. Хватая холодный воздух, Ведана в животном страхе перебирала лапами, отползала от неведомой твари. Что она наделала не так? Кого рассердила? Горящие злостью глаза все еще стояли перед ней и сколько не моргала Ведана и в темноте, и при тусклом свете луны взор Леса не отпускал ее.

Рука горела и оставляла за собой новую дорожку из руды.

Затворить рану и лететь как можно скорее.

Скорее.

Крылья надрывались, не расслаблялись и на миг, неся хозяйку над кронами. Ведана молила Вей не бить в лицо, не жалела себя, на ходу вбирала силу из покачивающихся под ней ветвей. И когда впереди простерся Яровец с его редкими огнями, припустила еще сильнее.

«Плевать! Пусть смотрят, любуются. Через луну меня здесь не будет».

Ведана камнем рухнула на крыльцо, толкнула дверь, но та не поддалась. Заперто. Тяжелый кулак бил в дерево, пока не скрипнул засов и не показался в проеме Горян. Показался и охнул.

– Что с Зоряной? – еле выговорила Ведана между жадными вдохами.

– Спит, - малец застыл, разглядывая ее с детским восторгом.

Спит. Значит не все еще пропало.

Ведана потянула на себя дверь, скрываясь от ребенка и шумно, облегченно выдохнув, стала возвращать человеческое тело. Горян видел ее не раз. Может и удивился, но не сробел. Да и знала Ведана, как он хвастается друзьям, что не боится «сиринову птицу».

Войдя в жаркую избу уже человеком, она бросилась к подруге. Под рукой мирно билось сердце, текли пути, все еще тонкие, но живые. Зорянины щеки подернул легкий румянец. Ведана стояла над ней, чувствуя, как каждый вздох уносит дурные мысли.

– Что с ней происходило?

Горян устроился у изголовья, поправил покрывало.

– Я все как ты сказал сделал. По капле поили ее мяткой, вот к печи уложили. А ее рвет и рвет, – торопливые слова смешались с всхлипами. – Мать в рев ушла, так я ее молиться заставил и все поил. Потом как ты козла забрала, она давай кричать.

Горян плакал, стыдливо утирал слезы, гладил сестре спутанные, влажные волосы. Вся его храбрость и гордость смылась в миг.

Ведана чуть придвинулась к нему, раскрывая объятья и он малец не раздумывая нырнул в них.

– Все хорошо… все будет хорошо, – Ведана шептала, и не могла себе представить, чего натерпелся этот ребенок. Она знала, какой заходной может быть Лада, небось уже хоронила дочь при сыне. А он не сдавался.

– Я с ней… говорил все... как за клюквой пойдем… как… как я скакать научился через калитку… а она смотрит и не видит, и кричит все… и потом затихла… и я подумал, что…

Рубаха мокрела там, куда уткнулся веснушчатый нос. Ведана сжала мальчишку, крепко, как могла, еле сдерживая себя от раздирающей боли. Горян бился, заливался горячими слезами, отпуская самый страшный день в его жизни.

– А потом? – робко заглядывая в его раскрасневшиеся глаза, продолжила Ведана.

– Потом… я ее тормошить начал…она глаза открыла, воды стала просить, так я ей полковша мятки сразу дал. Ей не понравилось правда. А потом уснула. Вот как сейчас – не страшно уснула. Я как ты сделал, сердце слушал, пути-то я не вижу еще...