Хроники Гордеева: Излом

— Из полиции, — я показал удостоверение. — Поговорить о театре.

Цепочка звякнула. Дверь открылась шире.

— Заходите, — Клавдия Степановна посторонилась. — Давно никто не приходил про театр. Думала, уже забыли.

Белка шагнула вперёд — бодро, с улыбкой до ушей — и тут же наступила на кошку, дремлющую на пороге. Кошка взвыла. Белка взвизгнула.

— Извините! — затараторила она. — Я не специально, я не видела!

— А ты смотри под ноги, — Клавдия Степановна окинула её неодобрительным взглядом. — Рыжие, они все такие. Шустрые, но без царя в голове.

— Это моя напарница, — сказал я, чтобы сгладить впечатление.

— Вас жалко, — вздохнула старуха. — С такой напарницей и помереть недолго.

— Я слышу всё! — крикнула Белка из прихожей, где пыталась оттереть кроссовок от кошачьей шерсти.

— А ты не подслушивай! — крикнула в ответ Клавдия Степановна.

Мы сели на кухню. Маленькую, тесную, пропахшую старыми травами и ещё чем-то сладковато-горьким, валерьянкой. Старуха поставила чайник. Белка крутила головой, рассматривая иконы в углу.

— Я в бога не верю, — сказала она невпопад.

— А он в тебя, — парировала Клавдия Степановна. — Яйца курицу не учат.

Белка замолчала, поняв, что проигрывает по очкам.

— Клавдия Степановна, — начал я, — вы работали в театре когда?

— С 1975 по девяносто первый. Консьержкой, гардеробщицей, потом уборщицей. Всё знала, всё видела.

— И что вы видели?

Она долго молчала. Потом сказала тихо.

— Голоса.

Я достал блокнот. Белка тоже приготовилась слушать — даже перестала ёрзать.

— Какие голоса?

— Поющие, — старуха поджала губы. — Ночью из зала. Когда театр пустой. Я шла проверить — никого. А голоса есть. И кресло в первом ряду всегда скрипит.

— Кто в нём сидит?

— Не знаю. Никто не видел. Но я однажды... — она запнулась. — Я однажды оставила программу на том кресле. Утром прихожу — программа открыта на середине. А на полях — след. Маленький, как от женского пальца. Но иней. На кресле иней.

Белка дёрнулась.

— Иней? — переспросила я.

— Ага, — Клавдия Степановна кивнула. — В июле месяце. В театре душно, а на кресле иней. И запах фиалки.

Я переглянулся с Белкой. Она нахмурилась впервые за день серьёзно.

— Клавдия Степановна, — спросил я, — вы знаете что-нибудь о певице, которая сгорела в сорок третьем?

Старуха перекрестилась.

— Елизавета, — прошептала она. — Ветлицкая. Её голос дар и проклятие. Говорили, что она... что она продала душу за вечную сцену. А потом хотела забрать назад и наказали её.

— Кто наказал?

— Те, кто в зале. Кто всегда сидит. Они же не уходят. Они слушают и забирают голоса. Когда человек поёт — они забирают его душу по кусочкам. Если песня красивая — кусок большой. Если плачешь — ещё больше.

Белка вдруг спросила.

— А если не поёшь?

Клавдия Степановна посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом.

— Тогда тебя заставляют.

В комнате стало холодно. Я почувствовал это — лёгкий, ледяной сквозняк, хотя окна были закрыты.

Белка тоже. Она поёжилась и подвинулась ближе ко мне.

— Спасибо, Клавдия Степановна, — я встал. — Вы нам очень помогли.

— Осторожнее, — сказала она, провожая до двери. — Они голоса любят. Особенно молодые и чистые. — И посмотрела прямо на Белку.

Белка побледнела.

— А можно мне валерьяночки? — спросила она. — Для успокоения.

— Можно, — старуха достала пузырёк, накапала в крышечку. — Пей. Но знай: если тебя услышат — начнёшь петь. Не сдержишься.

Белка выпила. Скривилась.

— Гадость.

— Зато полезно, — Клавдия Степановна перекрестила нас на прощание. — Идите с богом. А лучше с тишиной.

Глава 8

Гордеев

На улице моросил дождь. Белка шла молча, что было на неё не похоже.

— Ты как? — спросил я.

— Я думаю, — ответила она. — Если они забирают голоса... Егор, почему они выбрали именно этих людей? Ну, которые прыгают с крыш? Чем они такие особенные?

— Я проверял, — сказал я. — Ничем. Разные профессии, возраст, доход. Но есть одно.

— Какое?

— Они все были в театре недавно. Мимо проходили, или заглядывали внутрь в детстве, или кто-то из родственников работал. Каждый из них хотя бы раз был в том здании.

— А я была, — тихо сказала Белка. — В школе на экскурсии. Мы ходили в театр на «Пиковую даму».

Я остановился.

— Когда?

— Давно. Классе в седьмом. Мы за кулисы зашли. Там было темно и холодно. Я тогда подумала — почему летом так холодно? А экскурсовод сказала: «Это у них сквозняки, они любят свежий воздух». Кто — «они»? Она не ответила.

Я взял её за плечо. Она не отстранилась.

— Белка. Если ты почувствуешь, что хочешь петь сразу скажи.

— А ты что сделаешь?

— Заткну тебе рот кляпом.

— Романтично, — усмехнулась она.

— Это работа.

— Знаю, — она вдруг улыбнулась по-настоящему. — Ты, Гордеев, конечно, дуб дубом. Но хороший дуб. Лечебный.

Она стряхнула мою руку и пошла к машине. Я остался на секунду под дождём один.

В небе, высоко над серыми тучами, мне почудился звук — далёкий, долгий, женский.

— Заткнись, — сказал я сам себе и пошёл к машине.

В машине Белка молчала. Ела сушку из запаса, который обнаружила в бардачке.

— Вкусно, — сказала она. — Твои сушки на вкус как картон, но я привыкаю.

— Не ешь.

— А что тогда делать?

— Думай.

— Я думаю, — она откусила ещё. — Если нам нужно попасть в театр ночью, когда там эти... ну, которые «всегда сидят», то как мы туда залезем?

— Есть подвал и чёрный ход.

— А если они нас услышат?

— Значит, будем петь громче.

Она засмеялась. Напряжённо, но засмеялась.

— Ты шутишь?

— Я? — я повернул ключ зажигания. — Никогда.

— А сейчас пошутил.

— Это был не я. Это нервы.

Мы поехали. Дождь усиливался. Дворники едва справлялись.

— Егор, — сказала Белка через пять минут молчания.

— М?

— А если я действительно начну петь? Что ты будешь делать?

— Я сказал, кляп.

— А если кляп не поможет?

Я замолчал. Потом ответил.

— Тогда я спою с тобой в дуэте.

Она повернула ко мне голову. Посмотрела пристально.

— Ты серьёзно?

— Нет, — я выжал газ, обгоняя фуру. — Но звучит красиво. Для отчёта сгодится.

— Для отчёта, — повторила она. — Ты, Гордеев, безнадёжен.

— Спасибо.

— Не за что.

Вечером мы сидели у меня на кухне. Белка настояла на ужине. Я открыл банку тушёнки, она нарезала хлеб. Ели молча, глядя в окно, где город тонул в сумерках.

— Егор, — сказала она, доев. — А что там, на дне папки, был ещё какой-то листок. Ты видел?

— Какой листок?

— Ну, такой, пожелтевший с нотами.

Я нахмурился. Папку я просматривал, но нот не видел. Белка вытащила из-за пояса — откуда, чёрт возьми, у неё всё время что-то вытаскивается — сложенный вчетверо листок.

— Ты украла его из архива? — спросил я, чувствуя, как закипаю.

— Не украла, а взяла почитать. Антонина Петровна не возражала бы, она добрая.

— Она проклянёт тебя через семь коленей, когда узнает.

— А ты не говори ей, — Белка развернула листок. — Смотри.

Я подошёл. Лист был старым, с выцветшими чернилами. Ноты и внизу надпись на французском.

— Ты читаешь? — спросил я.

— Нет. А ты?

— Немного.

Я взял листок. Прочитал. По спине побежал холод.

«Mon âme chantera pour toujours. Mais mon coeur — ne jamais.»

— Что там? — Белка заглядывала через плечо.

— «Моя душа будет петь вечно. Но сердце - никогда».

Она присвистнула.

— Тоскливая тётка была, эта Ветлицкая.

— Не тётка, — сказал я. — Певица.

— Какая разница?

— Певица могла знать, что делает. А тётка — нет.

Я положил листок на стол. Ноты смотрели на меня чёрными значками, как маленькие птицы, застывшие перед полётом.

— Егор, — Белка тронула меня за рукав. — А давай сегодня не полезем в театр?

— Боишься?

— Нет. Но бабушка говорила: если чувствуешь холод, когда тепло, значит, за тобой уже пришли. А у меня всё утро спина замёрзшая. Даже сейчас.

Она поёжилась. Я заметил серый, форменный свитер, который она носила, был ей велик. И из рукавов торчали худые запястья. На одном — странная татуировка.

— Что это? — спросил я, кивая на её руку.

— А, — она оттянула рукав. — Руна. Знак защиты. Бабушка набила. Сама, иголкой. Очень больно было.

Я посмотрел ближе. Руна была древняя, не из тех, что в учебниках. Я такую не встречал.

— Защита от чего?

— От голосов, — она убрала руку. — Бабушка знала. Она всегда знала. Сказала: «Изольда, ты звонкая. Как колокольчик. А колокольчики привлекают не только бабочек».

Я не нашёлся, что ответить.

— Давай спать, — сказал я. — Завтра рано вставать.

— Ты меня не выгонишь?

— Некуда тебя выгонять. Спи на диване. Только не храпи.

— Я не храплю. А ты?

— Я не сплю.

Она засмеялась. Легла на диван, укрылась пледом — я нашёл его в шкафу.

— Егор, — позвала она из темноты.

— М?

— А тебе не страшно, что я здесь? Рядом с твоей тайной жизнью?

— Страшно, — признался я. — Но ты сама напросилась.

— Ну да, — зевнула она. — Я сама. Ты ни при чём. Просто магнит для неприятностей, помнишь?

— Помню.

— Спокойной ночи, Егор.

— Спокойной ночи, Белка.

Она уснула быстро — через минуту дыхание стало ровным, глубоким. Я сидел в кресле, смотрел на неё. Рыжие волосы разметались по подушке. Тень от ресниц легла на веснушки. Ничего себе стажёр.

Взял папку, листок с нотами, и пошёл на кухню. Заварил кофе горький, чёрный, без сахара. Ночь обещала быть долгой.

Глава 9

Гордей

Проснулся от того, что кто-то жевал мою сушку. Не услышал — именно проснулся от этого звука. Хрусткое, наглое, совершенно чужое посягательство на мой и без того скудный запас продовольствия. Я лежал с закрытыми глазами и пытался убедить себя, что это сон. Что никакая рыжая бестия не пробралась ко мне в квартиру в седьмом часу утра, не нашла мои сушки (которые я храню в верхнем ящике, между патронами и старыми фотографиями), не вскрыла пачку и не жуёт сейчас с таким аппетитом, будто это самое вкусное, что она ела в своей жизни. Но звук не исчезал.

— Ты что здесь делаешь? — спросил я, не открывая глаз.

Голос у меня был такой, будто я не спал не то что эту ночь, а последнюю неделю. На самом деле так оно и было. После театра, после того кресла, после розы в инее я не мог сомкнуть глаз. Каждый раз, когда я закрывал их, я видел её. Белое платье. Седые волосы. Улыбку, от которой кровь стыла в жилах и Белку. Которая стояла на сцене и пела.

— Пью твой кофе, — голос Белки донёсся с кухни, сквозь стенку. Звонкий, свежий, будто она проспала не семь часов на моём диване, а целую вечность. — Он горький, как твоя жизнь. Сушки тоже не очень, но голод не тётка.

Пауза. Звякнула кружка.

— Ты вообще спишь с открытыми глазами? Или тебя так бабка родила?

Приоткрыл один глаз. Потолок был на месте. Серый, с трещиной, похожей на карту реки.

— А ты не залетала ко мне в квартиру без стука? — спросил я, переворачиваясь на спину.

— Я влетела через дверь, — беззаботно отозвалась она.

Я вышел на кухню. Посмотрел на неё. На эти рыжие вихры, на веснушки, рассыпанные по лицу, как будто кто-то просыпал гвоздики, на зелёные глаза — наглые, весёлые, с искоркой, которая зажигалась каждый раз, когда она видела, что я страдаю.

— Ты ещё и кружку мою взяла, — констатировал я.

— Она тёплая, — Белка пожала плечами. — Ты вчера забыл её помыть. Я помыла и налила себе. Не жалуйся, Гордеев. Я ещё и пол вымыла.

Я оглядел кухню. Пол действительно был чистым и даже блестел. Я не видел его таким с тех пор, как въехал в эту квартиру два года назад.

— Зачем? — спросил я.

— Чтобы ты не ныл, — она отпила кофе. — Ну и чтобы я могла ходить босиком. У тебя там крошки и вообще антисанитария.

— Это моя квартира.

— Теперь наша, — поправила она. — На время расследования.

Она улыбнулась. Я не ответил. Заварил себе кофе. Чёрный. Горький. Без сахара.

— Ты вообще спала сегодня? — спросила Белка, наблюдая за мной.

— Нет.

— Я заметила, — она кивнула на мои глаза. — У тебя под глазами такие круги, будто ты с самим дьяволом в карты проиграл. И не один кон.

— Я не играю в карты.

— А во что играешь?

— В твои игры, Белка, — сказал я тихо. — В твои.

Она усмехнулась, но ничего не ответила. Спрыгнула со стула, поставила кружку в мойку аккуратно, что меня удивило, и вдруг стала серьёзной. Вся как-то сразу сжалась, перестала улыбаться, убрала искорку из глаз.

— Егор, — сказала она другим тоном. Глухим. Тревожным. — Мне сегодня приснился театр.

Я замер. Кружка в моей руке застыла на полпути ко рту.

— Какой? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Тот самый, — она не отвела взгляда. — Старый, с облупившейся лепниной. С красными креслами. Я сидела в первом ряду. На кресле, на котором обычно сидят... ну, те. Которые всегда там.

Она замолчала, я ждал.

— И рядом кто-то сидел, — продолжила она. — Я не видела лица. Только белое пятно. Как будто кто-то в старом платье. Но я знала, что это женщина и знала, кто она. — Белка сглотнула. — Она пахла фиалками и всё время говорила: «Спой, Изольда. Спой. Ну же, колокольчик. Спой для меня».

Я поставил кружку на стол. Слишком медленно, как показалось мне самому. Слишком осторожно, будто она могла взорваться.

— И что ты? — спросил я негромко.

— А я ей говорю, — Белка вдруг усмехнулась, но усмешка вышла кривой, натянутой, как струна, которая вот-вот лопнет. — «Извините, тётя, я пою только в душе и под градусом. И то не факт, что душевно».

Она замолчала.

— А она? — спросил я.

— Она засмеялась. Тихо так, страшно, как в пустом зале, когда смеётся кто-то, кого не видно. А потом... — Белка запнулась. Провела рукой по лицу, будто смахивала невидимую паутину.

— Что потом?

— Потом она коснулась моего лица рукой. Холодной, как лёд и сказала: «Ты звонкая. Как колокольчик.»

У меня побежали мурашки по спине. Я знал эти слова. Белка говорила их раньше, когда рассказывала про бабушку. Это было не совпадение. В этом мире не бывает совпадений. Бывает только почерк.

— Белка, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты сегодня никуда не едешь.

— Чего? — она выпучила глаза. В них снова зажглась искра — но теперь это была искра возмущения, а не веселья. — С ума сошёл?!

— Ты остаёшься в отделе, — продолжил я, поднимаясь. — Или дома. Но в театр ни ногой.

— Это почему?! — она встала напротив меня, уперев руки в бока. — Я твой стажёр! Моя работа быть рядом!

— Потому что, — я сделал шаг вперёд и взял её за плечи. Она не отстранилась. Даже не дёрнулась. Только замерла, глядя на меня снизу вверх. Я чувствовал её дыхание тёплое, частое, пахнущее моим кофе и моими сушками. — Потому что они тебя уже нашли. Поняла? Не меня. Не других. Тебя. Твою звонкость. Твой колокольчик. Ты для них не просто очередная жертва. Ты цель.

Белка смотрела на меня. Зелёные глаза наглые, весёлые, но сейчас в них плескалось что-то другое. Страх? Не знаю. Может быть, впервые за всё время, что мы знакомы, она не знала, что ответить.

— Егор, — сказала она наконец. — Я вижу мёртвых. Я с детства их вижу. Они ко мне приходят, когда хотят уйти. А иногда, когда хотят остаться. — Она помолчала, собираясь с мыслями. — Эта... эта не хочет уходить. Она хочет, чтобы я спела. Я это чувствую. Но я не буду. Потому что я знаю: если спою — не остановлюсь. Бабушка учила меня закрывать рот, когда зовут из темноты. А эта из темноты, Егор. Из самой глубокой.

Я отошёл к окну. За стеклом серое утро, дождь, мокрые крыши. Город, который медленно сходит с ума, поёт и падает с крыш.

— Поэтому ты и пришла ко мне? — спросил я, не оборачиваясь. — Поэтому попросилась в двенадцатый отдел?

— Отчасти, — она вздохнула.

Я обернулся.

— Твоя бабушка ведьма, Белка.

— Ну да, — она улыбнулась. Кривовато, но улыбнулась.

Мы стояли друг напротив друга.

— Что будем делать? — спросила она.

— Ехать в театр, — сказал я.

— А ты только что сказал...

— Я сказал, ты не едешь, — я прошёл мимо неё, — Я еду.

— Ну уж нет, — она уже сдёрнула куртку со стула и натягивала её, ловко, как заправский солдат. — Если я звонкая, то ты это... ну, как палочка. Тихонькая такая, страшненькая, но если ею ткнуть всё взрывается. Я с тобой, Гордеев. Даже не спорь.

— Я не спорю, — я надел джинсы, застегнул ремень. — Я приказываю. Ты остаёшься.

— А я не подчиняюсь.

Я повернулся к ней. Посмотрел в глаза. Долго. Так, чтобы она поняла: это не игра.

— Это будет твоя смерть, Белка.

— Может быть, — она застегнула молнию на куртке до самого верха, так что воротник закрыл её подбородок. — Но не сегодня. Сегодня у меня сушки не доедены и кофе не допит. И вообще, я не планировала умирать до пенсии. А до неё ещё сорок лет, между прочим.

— Ты оптимистка.

— Я рыжая, — она улыбнулась той самой улыбкой, от которой у меня начинала болеть голова. — Это хуже. Поехали, командир. Театр не ждёт.

Глава 10

Гордей

Мы вышли в подъезд. Лифт не работал как обычно. Спустились пешком. Белка шла впереди, и я смотрел на её рыжую макушку, которая мелькала между пролётами, и думал: вот за что мне это? За какие такие грехи? Я ловил сущностей, которые похуже этой Ветлицкой. Выходил из схваток, из которых не возвращаются. Я спал с открытыми глазами и пил кофе, от которого у нормальных людей останавливается сердце. И вот — рыжая бестия, которая не умеет подчиняться, лезет в пекло и называет меня «палочкой».

Во дворе моросил дождь. Холодный, злой, пробирающий до костей. Сели в мою. Она устроилась на переднем сиденье, как у себя дома сняла ботинки, поджала ноги под себя, достала из кармана куртки сушку (вторую за утро, чёрт возьми, откуда у неё их столько?) и