Полная версия
— Это кто там? — спросила она, кивая на стену.
— А, это Рита из третьего отдела, — махнул я рукой. — Она с Фомичом байки травит. Фомич тоже по моей части работает.
Фомич — Андрей Фомичёв, майор. Работает с «эхом». С теми самыми призраками, которые застревают в местах силы. Он их не ловит — он с ними договаривается. Способности у него странные, не объяснимые. Он сам не знает, как это делает. Просто садится в пустой комнате, закрывает глаза, и через час говорит: «Всё, они ушли». Как — не рассказывает. Может, потому что сам не помнит.
Таких в отделе было четверо. Не считая меня.
— Фомич с тобой работать будет? — спросила Белка, вынырнув откуда-то из-за шкафа. Она уже успела заглянуть в ящик с солью, понюхать амулет и чуть не разбила латунный цилиндр, который я оставил на полке.
— Не будет, — ответил я, забирая у неё цилиндр. — И ты не будешь. Твоя задача — сидеть, смотреть, молчать и не лезть.
— Скука, — она села на край стола, свесила ноги. Юбка? Нет, брюки. Форменные, но висят мешком. Она в них как воробей в луже. — А можно я с тобой поеду? Ну, когда поедешь?
— Нельзя.
— Почему?
— Потому что я сказал.
— А по-другому?
Я поднял на неё глаза.
— Что значит «по-другому»?
— Ну, — она спрыгнула со стола, подошла ближе, заглянула в лицо снизу вверх. — Если я попрошу? Красиво? Со словами «пожалуйста» и «я больше не буду лазить по шкафам»?
— Ты и так не будешь лазить по шкафам, — сказал я. — Потому что тебя здесь не будет.
Она улыбнулась вредно и остро. Как будто знала что-то, чего не знал я. А я не люблю, когда кто-то знает больше меня. Это моя работа — знать. Всё остальное — догадки и слухи.
— Ладно, — она вдруг стала серьёзной. — Без шуток, Гордеев. Я реально хочу помочь. Я училась. Я умею. Дай мне шанс.
— Шансы я даю только тем, кто не задаёт вопросов.
— Я не буду задавать.
— Ты уже задаёшь.
Она открыла рот, закрыла. Потом кивнула и замолчала. Это было странно и немного тревожно.
Я отвернулся к карте, которую достал обратно. Театр. Вокруг него старые дома, пустыри, заброшенный парк. Ни одной жилой точки в радиусе трёхсот метров. Место идеальное для того, чтобы никто не услышал криков.
— Так как мы туда попадём? — спросила Белка из угла. Сидела там на корточках, рассматривала мои запасы соли в банках.
— Мы — никак. Я — через старый подвал. С южной стороны есть лаз. Я видел сегодня.
— Ммм, — она не поднимала головы. — А ключи? Замки? Сигнализация?
— Там не работают замки, и не работают сигнализации. В таких местах свои законы.
Она подняла глаза. В них не было испуга. Только любопытство. И какой-то неправильный, неслужебный интерес.
— А можно я с собой возьму свой... ну, амулет?
— Какой амулет?
Она вытащила из-за пазухи — я даже не заметил, когда успела — маленький мешочек из чёрной ткани. Завязан кожаным шнурком. Пахло от него травами и ещё чем-то. Жжёным. Опасным.
— Это что? — спросил я, медленно поднимаясь.
— Так, — она сунула мешочек обратно. — Бабушка дала.
— Бабушка?
— Ну да. Моя бабушка. Она... — Белка помялась. — Она ведьма. Настоящая. С дипломом? Нет, без диплома. Но её в деревне все боятся.
Я смотрел на неё. Рыжая, с веснушками и наглая. Лезет везде и бабка — ведьма. Этого мне ещё не хватало.
— Ты поэтому ко мне пришла? — спросил я тихо.
— Нет, — она вдруг стала серьёзной. — Я пришла потому, что ты единственный, кто не врёт. Про то, что там, за гранью. Все делают вид, что ничего нет. А ты знаешь, и не боишься.
— Я боюсь, — сказал я. — Но просто работаю.
— Вот и я хочу работать, — она посмотрела мне прямо в глаза. Зелёные, острые, как осколки бутылки. — Просто поверь.
Я молчал. За стеной снова засмеялись. Фомич, кажется, травил анекдот. Не смешно.
— Ладно, — сказал я. — Сиди здесь. Смотри карту, я поехал.
— Куда?
— На разведку.
— Я с тобой.
— Ты остаёшься.
— Я с тобой, Гордеев, — она уже натягивала куртку. — Даже не спорь. Всё равно сяду в машину.
— Замок сломаю.
— А я пешком пойду. — Она улыбнулась. — Я быстро бегаю. Рыжие вообще быстрые.
Я вышел в коридор, она за мной. На лестнице я развернулся.
— Слушай сюда, — сказал я негромко, чтобы никто не слышал, кроме неё. — Ты сейчас делаешь вид, что мы на равных. Это не так. Я тебя не звал. Ты мне не нужна. Но если начальник сказал — значит, будешь. Но на моей территории. Мои правила. Первое: не лезь. Второе: если лезешь — получишь по шее. Не физически — морально. Это больнее. Третье: ты обращаешься ко мне на «вы». Поняла?
Она посмотрела на меня. Долго. Потом кивнула.
— Поняла, Егор.
Я замер.
— Что?
— Поняла, — повторила она без тени улыбки. — Я говорю — поняла. А ты не понял. Я буду обращаться к тебе по имени. Потому что мы на одной работе, в одной машине, в одном дерьме по уши. И если я должна тебе доверять свою жизнь — я буду называть тебя по имени. Не обижайся.
— Я не обижаюсь.
— Вот и отлично. Поехали, Егор.
Она прошла мимо, задев плечом мой рукав, и выскочила на улицу, хлопнув дверью. Я постоял. Посчитал до десяти. Выдохнул.
Глава 5
Гордеев
Машина стояла у крыльца. Белка уже сидела на переднем сиденье, пристёгивалась и крутила мой приёмник. Зараза!
— Не трогай радио, — сказал я, садясь за руль.
— А тут что, секретные частоты? — не унималась она.
— Нет. Там просто шум постоянный. На всех частотах.
Она нажала кнопку. Из динамиков поплыл белый шум, похожий на дыхание огромного, умирающего зверя.
— Красиво, — сказала она, выключая. — Прямо как в театре, да?
Я посмотрел на неё.
— Ты откуда знаешь про театр?
— Сама догадалась, — она усмехнулась. — Семь трупов. Все пели перед смертью. Место силы — старый театр. Там по ночам музыка. У моей бабушки подруга там уборщицей работала, когда театр ещё работал. Она говорила, что в зале кто-то всегда сидит. В первом ряду. Даже когда никого нет.
Я завёл двигатель.
— И кто сидит?
— А ты поедешь — узнаешь, — она отвернулась к окну. — Я с тобой, Егор, и не отстану. Даже если ты меня высадишь посреди трассы. Я тебя найду. У меня нюх.
— На людей?
— На неприятности, — она улыбнулась своему отражению в стекле. — И на запах фиалок. Чуешь? В салоне пахнет.
Я не чувствовал.
— Чую, — соврал я.
Она повернулась ко мне. Посмотрела пристально, изучающе.
— Врёшь, — констатировала она. — Но хотя бы попытался. Это плюс.
Я выжал сцепление, воткнул первую.
— Пристегнись, Белка.
— Я уже, — она похлопала по ремню. — Я всегда пристёгиваюсь. Бабушка научила. Она говорит: «Чтоб тебя, Изольда, в случае чего не выкинуло из этого мира раньше времени».
Мы выехали со двора. За воротами город встретил нас серым небом и запахом мокрого асфальта.
— Изольда? — переспросил я.
— Ага. Изольда Валентиновна. Красиво, правда? Мама у меня любила оперу и Вагнера. Из-за этого меня и назвали.
— Любила?
— Умерла, — Белка сказала это спокойно, как будто речь шла о погоде. — Три года назад. Рак.
— Соболезную.
— Не надо. Я уже отболела. — Она помолчала, глядя в окно. — А ты? Твои живы?
— Нет.
— Понятно.
Она больше не спрашивала. Мы ехали молча к театру. Дорога заняла минут двадцать. Театр стоял на площади, окружённой ржавыми заборами и строительным мусором — город обещал снести квартал под парковку, но денег не нашёл, как обычно.
Я остановился за углом, чтобы машину не было видно с главного входа. Выключил двигатель.
— Сиди здесь, — сказал я.
— Ага, — Белка уже открывала дверь.
— Я сказал — сиди!
— Я слышала. Пойдём, Егор. Хватит командовать. Ты не в армии.
Она выпрыгнула на асфальт, поправила куртку и пошла к забору, не оглядываясь. Я вылез следом. Догнал. Схватил за рукав.
— Ещё одно слово, и я тебя...
— Что? Привяжешь к батарее? — она смотрела на меня с вызовом. — Сделаешь больно? Посадишь в камеру? Егор, ты себя слышишь? Я не преступница. Я твой напарник и хочу помочь. Просто дай мне шанс.
Я отпустил рукав. Она поправила куртку, отряхнулась.
— Просто смотри под ноги, — сказал я тихо. — И ничего не трогай руками.
— А если очень хочется?
— Терпи.
— Скучный ты, — вздохнула она, но послушно пошла следом, засунув руки в карманы.
Мы обошли театр с южной стороны. Забор здесь был проломлен — явно не раз и не два. Внутри — груды битого кирпича, пустые бутылки, следы костров. Местные наркоманы любили это место. Или бездомные.
Я двинулся к чёрному провалу в стене — тому самому, что заметил утром. Белка шла позади, старательно обходя осколки и стараясь не шуршать.
— Тут темно, — шепнула она.
— А ты боишься темноты?
— Нет. Но фонарик взяла бы.
Я достал фонарь. Маленький, но мощный, купленный у человека, который «знает». Свет у него был особенный — не просто освещал, но как бы вырезал тьму, оттеснял её, заставлял отступать.
— Ого, — Белка присвистнула, когда я включил. — Дорогая игрушка?
— Бесценная, — ответил я.
Ядовитая, веснушчатая, вечно лезущая — но замолчала. Шла за мной как привязанная. Хороший знак или плохой? Не поймёшь.
Лаз в подвал был узким, пришлось пригибаться. Белка за моей спиной кряхтела, ругалась шёпотом, но лезла.
— Ты там как? — спросил я, не оборачиваясь.
— Нормально, — донеслось сзади. — Только что-то липкое на стене нащупала.
— Не смотри.
— А что это?
— Не смотри, я сказал.
Она замолчала. Спустились. Подвал пах сыростью, плесенью, и... да. Фиалками.
— Чуешь? — спросил я.
— Ага, — Белка стояла рядом, почти вплотную. Я чувствовал её дыхание — тёплое, частое. — Красиво пахнет.
— Это так не пахнет, — сказал я, водя фонарём по стенам. — Это пахнет ловушка.
Мы прошли вперёд. Коридор расширился, потолок поднялся. Слева — дверь. Массивная, дубовая, с остатками резьбы. Ручка — бронзовая, в виде львиной головы.
— Красиво, — повторила Белка. Протянула руку.
— Не трогай! — рявкнул я.
Но было поздно.
Её пальцы коснулись львиной гривы. Дверь распахнулась с тихим, почти ласковым вздохом.
За ней было темно, и оттуда пахло уже не фиалками. Там пахло сценой. Пыльным занавесом, старым деревом, гримом и чем-то сладковатым, тленным.
— Ой, — сказала Белка тихо.
— Я тебя убью, — сказал я так же тихо. — Медленно и с большим удовольствием.
— После, — она вдруг схватила меня за руку. — Егор... там кто-то есть.
Я поднял фонарь. Луч упёрся в пустоту. Длинный коридор, в конце которого угадывалась сцена и на ней — кресло. Повёрнутое к нам спинкой. В кресле кто-то сидел.
Я не видел лица. Но слышал, как скрипнули половицы, когда невидимый гость пошевелился, и как тихо, едва слышно, вздохнул.
— ...а-а-а... — начало пения, низкого, грудного, как у старого, уставшего виолончелиста, который играет самого себя.
Белка вцепилась в мой рукав. Её пальцы были ледяными.
— Егор, — прошептала она. — Я ничего не трогала. Честно. Оно само.
— Молчи, — сказал я, не опуская фонарь. — И не дыши.
Пение стихло. Кресло медленно, с почтительной неспешностью, повернулось к нам. Оно было пустым, но на сиденье лежала одинокая, высохшая роза. Белая и покрытая инеем. У меня внутри всё оборвалось.
— Назад, — сказал я. — Быстро.
— А ты?
— Я сказал — назад!
Белка побежала. Я — за ней, пятясь, не сводя фонаря с кресла. Оно не двигалось. Роза не таяла. Но в воздухе повисло присутствие.
Мы вылетели в лаз, выбрались наружу, в серый холодный день, и Белка рухнула на землю, тяжело дыша.
— Что это было? — выдохнула она, глядя на меня огромными глазами.
— Предупреждение, — ответил я, вытирая лоб. — В следующий раз, когда я говорю «не трогай», ты не трогаешь! Поняла?
Она кивнула молча. Впервые за весь день. Я подал ей руку, она взяла и медленно поднялась.
— Егор, — сказала она тихо. — А роза... она была...
— Знаю, — перебил я. — Не сейчас.
Я повёл её к машине. Она не сопротивлялась. Не задавала вопросов. Шла рядом, изредка поглядывая на меня. В машине я закурил. Она молчала.
— Ты напугана? — спросил я, выпуская дым в открытое окно.
— Нет, — ответила она. Помолчала, потом добавила: — Немного. Но это от адреналина. Я вообще не пугливая.
— А зря, — сказал я. — В нашем деле без страха нельзя. Страх — это тормоз. Он спасает жизнь.
— А у тебя есть страх?
— Есть. Я боюсь идиотов, которые не слушают приказов.
Она посмотрела на меня. Улыбнулась уголком губ.
— А я думала, ты бесстрашный.
— Я просто хорошо притворяюсь, — сказал я, заводя двигатель.
Глава 6
Гордеев
Думал, что самое страшное в моей работе — это сущности, которые питаются чужими голосами. Я ошибался. Самое страшное — это рыжая девчонка, которая сидит в моей машине и грызёт сушку, кроша на сиденье.
— Ты могла бы есть аккуратнее, — сказал я, выруливая со стоянки.
— А ты мог бы купить нормальные сушки, а не эти, — Твёрдые, как твоя душа.
— Моя душа в порядке.
— В порядке кладбища, — парировала она. — Егор, у тебя там кресты уже в три ряда. И оградки ржавые.
Я промолчал. Спорить с ней было бесполезно — она выдавала такие формулировки, от которых любые возражения казались мелочными.
За окном плыл город. Серый, мокрый, с редкими прохожими, которые торопились по домам. Час дня, а темно, как в сумерках.
— Мы куда сейчас? — спросила Белка, дожевав сушку.
— В архив.
— О, — она оживилась. — Там есть мыши?
— Не знаю.
— Надеюсь, нет, — она поёжилась. — Терпеть их не могу.
Я покосился на неё. Девчонка, которая лезет в подвал к поющей нечисти, не боится темноты, бабка у неё ведьма, а боится мышей.
— Серьёзно? — спросил я. — Мышей?
— А что? — она вздёрнула подбородок. — Они противные. Хвосты длинные. Пищат и бегают быстро.
— Ты быстрее.
— Это не аргумент.
— Ты вчера лазила по подвалу, где могло быть что угодно, и не пикнула.
— Там не было мышей, — отрезала Белка. — А если бы были, ты бы услышал, как я пикну.
Я усмехнулся. Впервые за день.
— О, — она заметила. — Улыбнулся! Я видела! Уголок дрогнул!
— Тебе показалось.
— Егор, не ври. У тебя глаз дёрнулся. Это почти улыбка.
Я отвернулся к окну. Там, за стеклом, моросил дождь, который не прекращался уже третьи сутки.
Архив располагался в подвале старого административного здания на улице Коминтерна. Место было проклятым ещё до того, как мы туда приехали — сырым, тёмным, пахнущим крысиным ядом и отчаянием. Там работала Антонина Петровна — старуха, которая знала всё о каждом деле за последние сто лет. Говорили, что она помнит даже те дела, которые не заводились официально. И что с ней советуется начальство, когда сталкивается с чем-то, что не лезет ни в один устав.
Я не знал, правда ли это. Но я к ней ходил. Все ходили.
— Антонина Петровна дома? — спросил я у охранника на входе.
— В своём царстве, — он кивнул на лестницу вниз. — Только вы к ней поосторожнее. Она сегодня с утра настойку пила. От простуды.
— В октябре?
— У неё всегда простуда, — охранник вздохнул. — С 1987 года.
Мы спустились.
В подвале горела одна лампочка. Тускло, болезненно-жёлто, как в больничной палате, где пациент уже всё равно. Белка шла сзади, стараясь ступать бесшумно, но её ботинки всё равно стучали по кафелю.
— Тише, — сказал я.
— Я тихо.
— Ты как слон в посудной лавке.
— Слоны ходят бесшумно, — парировала она. — У них подушечки на ногах.
— Откуда ты знаешь?
— Бабушка рассказывала. Она в цирке работала. Нет, не наездницей. Билетёршей. Но слона видела.
Я решил не развивать тему. Дверь в архив была приоткрыта. За ней стоял запах старых папок, пыли, валерианы и... да. Самогона. Крепкого, домашнего, с добавлением каких-то трав.
— Антонина Петровна, — позвал я.
— Чего? — донеслось из глубины.
— Гордеев. Из двенадцатого отдела.
— А, тёмный, — голос стал ближе. — Заходи. Только ноги вытри, и девку свою на пороге оставь. Она у тебя воняет.
Белка возмущённо фыркнула.
— Чем это я воняю?
— Страхом, — Антонина Петровна показалась в проёме. Маленькая, сутулая, в чёрном платке и старом милицейском кителе, который был ей велик на три размера. — Ты, рыжая, мышей боишься. А у меня они тут и много.
Белка побледнела. Я заметил, как её пальцы вцепились в край моей куртки.
— Это... это вы просто шутите, — сказала она неуверенно.
— Я не шучю, — старуха развернулась и ушла внутрь. — Заходи, Гордеев. Вопросы есть.
Я шагнул в архив. Белка за мной, вплотную, почти наступая на пятки. Её дыхание было частым и неглубоким.
— Ты как? — спросил я тихо.
— Нормально, — шепнула она. — Если мышь увижу, убью тебя.
— За что?
— За то, что привёл.
Мы прошли между стеллажами. Папки лежали везде на полках, на полу, на единственном столе, где теснились пузырьки, склянки и огромная лупа, под которой лежал человеческий зуб. Коренной.
— Это улика из дела 45-го года, — заметила Антонина Петровна, не оборачиваясь. — Не тронь. Он проклятый.
— Проклятый зуб? — переспросила Белка.
— Ага. Бывшего дантиста. Он свои же и вырывал. И своим пациентам. А потом их убивал. Зуб остался. Теперь на того, кто его пальцем тронет, нападает зубная боль. Дикая. До смерти.
Белка убрала руки за спину и больше ничего не трогала.
Мы дошли до стола. Антонина Петровна села на скрипучий стул, пододвинула к себе пузырёк с жёлтой жидкостью, отхлебнула.
— Угощать не буду, — сказала она. — Тебе, тёмный, нельзя. А тебе, рыжая, рано.
— Мне двадцать три, — обиделась Белка.
— А на вид все шестнадцать, и характер детский.
Белка открыла рот, но я её опередил.
— Мы по делу, Антонина Петровна. Театр старый на площади Трёх Вокзалов. Что вы о нём знаете?
Старуха замерла. Перестала жевать. Посмотрела на меня мутными, но цепкими глазами.
— А кто поёт? — спросила она тихо.
— Вы уже знаете?
— Я догадываюсь. Ты скажи, Гордеев. Кто поёт?
— Люди, — ответил я. — Перед смертью. Песни, которых они не знают. Чужими голосами.
Антонина Петровна долго молчала. Потом отхлебнула ещё, крякнула, вытерла губы тыльной стороной ладони.
— В сорок третьем, — начала она, глядя куда-то сквозь меня, в стену, — там сгорела певица. Не простая, а прима. Звали её Елизавета Ветлицкая. Нет, не та, попсовица из девяностых. Другая. Старая. Ещё дореволюционная.
Я достал блокнот. Записал. Белка стояла рядом, заглядывала через плечо.
— Почему сгорела? — спросил я.
— А потому что спать хотела, — Антонина Петровна хохотнула — сухо, страшно, как карканье. — Театр жил своей жизнью. Она была голосом. Самым сильным. А когда голос засыпает — театр кричит. Ей предложили... ну, как бы сказать... вечную сцену. Она отказалась и её наказали.
— Кто «наказали»?
— Те, кто там сидит, — старуха понизила голос до шёпота. — В первом ряду. Всегда кто-то есть. Даже когда билеты все проданы. Духи. Предвестники. Я не знаю, как их звать. Они приходят слушать. И если им не нравится — они заставляют петь того, кто на сцене. Пока голос не сорвётся. Не навсегда.
У меня побежали мурашки по спине. Белка, кажется, тоже она вдруг прижалась плечом к моему плечу.
— И сейчас? — спросил я. — Они заставляют петь обычных людей?
— А почему нет? — Антонина Петровна пожала плечами. — Сцена большая. Город это сцена. Крыши это балкон. Почему бы не послушать?
Она отхлебнула ещё. Пузырёк почти опустел.
— Ты, Гордеев, осторожнее. Они пение любят и голоса. Молодые, сочные. Как у неё, — старуха кивнула на Белку. — Такая запоёт весь театр рухнет.
Белка попятилась, и наступила на что-то.
— Ай! — она подпрыгнула.
— Что там? — я посветил телефоном.
На полу лежала папка. Раскрытая и из неё, медленно, с достоинством, которому позавидовал бы дипломат, вылезла мышь.
Мышь была серой, упитанной, с блестящими глазами-бусинками. Она посмотрела на Белку. Белка посмотрела на мышь.
— А-а-а-а! — заорала Белка.
Это был не крик. Это была сирена, нет, линкор, который тонет и даёт сигнал SOS.
Мышь испугалась. Шмыгнула за стеллаж.
Белка, не прекращая орать, вскочила на стул. Со стула на стол.
— Там мышь! — орала она.
— Она ушла!
— Врёшь!
— Я тебе говорю! Слезай!
— А если она вернётся?!
— Тогда я сам на тебя залезу!
Антонина Петровна смотрела на нас. Потом достала из кармана кителя маленький фотоаппарат, откуда он у неё взялся, я не понял и щёлкнула.
— Для истории, — сказала она. — Буду внукам показывать. Тёмный Гордеев с бабой. Красота.
Белка наконец слезла. Ноги у неё тряслись.
— Ненавижу мышей, — выдохнула она.
— Я заметил, — сказал я, — Теперь весь отдел заметит.
— Если ты кому-нибудь расскажешь, — она подняла палец, — я... я...
— Что?
— Я скажу, что ты боишься пауков.
— Я не боюсь пауков.
— А никто не узнает, — она злорадно улыбнулась. — Я просто скажу. Будут верить мне, а не тебе. Ты у нас тёмный и непонятный, а я душа компании.
— Душа компании в вине, — буркнул я.
— Ещё одно слово, Гордеев.
Я промолчал.
Антонина Петровна тем временем достала из-под стола потрёпанную папку с надписью «Театр. 1943. Особый случай». Протянула мне.
— Здесь всё, что знаю. И то, что не знаю тоже. Разберёшься — вернёшь.
— Спасибо, — я взял папку. — Сколько должен?
— Нисколько, — она прищурилась. — Но когда закончишь, зайди. Расскажешь. Я люблю концы.
Я кивнул и направился к выходу. Белка за мной, оглядываясь, готовая снова взлететь на стул при малейшем шорохе.
На лестнице она спросила.
— Егор, а ты действительно пауков не боишься?
— Нет.
— А чего боишься?
Я остановился. Посмотрел на неё. Серую лестничную клетку. На ржавые перила.
— Что однажды проснусь и пойму, что не могу отличить живого от мёртвого, — сказал я.
Белка замолчала. Потом тихо сказала.
— Это мы уже умеем. Отличать.
— Откуда ты знаешь?
Она улыбнулась. Тепло, по-человечески, без своего обычного ехидства.
— Бабушка научила. Живое оно горячее. Даже когда молчит, — она ткнула пальцем в мою грудь. — А ты горячий, Гордеев.
Я не нашёлся, что ответить. Мы вышли на улицу. Дождь усилился. Белка натянула капюшон, спрятала свой рыжий вихрь.
— Ну что, командир? Куда дальше?
— Домой, — сказал я. — Читать папку.
— Ко мне или к тебе?
Я посмотрел на неё.
— К себе. Ты остаёшься в отделе.
— Ну уж нет, — она уже открывала дверь машины. — Я теперь с тобой. Пока дело не закроем. Начальник сказал — наставничество, значит, я рядом. Двадцать четыре на семь.
— Это не так работает.
— А как?
Я сел за руль. Долго молчал, глядя на дворники, которые смахивали воду со стекла.
— Ладно, — сказал я наконец. — Поехали ко мне. Но предупреждаю — там бардак.
— А я думала, у тебя там склеп с чёрными шторами и гробы по углам, — усмехнулась Белка.
— Гробы только в спальне, — ответил я, заводя двигатель.
Глава 7
Гордеев
Моя квартира встретила нас запахом остывшего кофе, пыли и старых книг. Белка переступила порог, огляделась и выдала вердикт.
— А я думала, будет хуже.
— Спасибо и на этом, — я повесил плащ на крючок. — Тапки не предлагаю. Нет тапок.
— Я вижу, — она уже шарила глазами по полкам. — Егор, это что, настоящий артефакт? — она ткнула пальцем в старый компас на подоконнике.
— Руки.
— Я просто смотрю.
— Ты смотришь руками. Отойди.
Она отошла к столу. На столе лежала раскрытая папка по «Певчим» — я не успел её спрятать. Белка нависла над бумагами, как коршун над добычей.
— Слушай, а тут написано «вероятный свидетель — консьержка театра». Ты её опрашивал?
— Нет ещё.
— Так поехали! — она вскинула голову. Глаза горят, веснушки пляшут. — Что мы сидим?
— Мы не сидим, я думаю. А ты мешаешь.
— Я помогаю!
— Ты разбила кружку Кузьмича, напугала мышей в архиве до инфаркта, и чуть не заорала весь подвал. Это не помощь.
— Зато весело, — парировала она. — Ты бы без меня скис. Сидел бы тут, в своём склепе, пил горький кофе и строчил отчёты. А я — двигатель прогресса.
— Ты двигатель разрушения, — сказал я, но она уже натягивала куртку.
— Погнали, командир. Консьержка не ждёт.
Консьержка жила в панельной пятиэтажке на окраине. Звали её Клавдия Степановна. Ей было под восемьдесят, но на вид все сто десять. Сморщенная, как печёное яблоко, но с глазами — острее бритвы.
— Вы ко мне по какому делу? — спросила она, приоткрыв дверь на цепочке.
