Полная версия
Пролог
Я не люблю петь, может, поэтому это дело меня достало быстрее других.
— ...а-a-а... а-a-а...
Звук плыл над крышами утреннего города, как последний вздох большого, умирающего органа. Красиво до мурашек.
Я стоял внизу, задрав голову, шея затекла. Восьмой этаж, край карниза, пара худых ног в дешёвых колготках болтается над пустотой. Женщина, тридцать пять, двое детей, работала бухгалтером в автосервисе. Никаких диагнозов. Никаких записок. Никакого «простите, я больше не могу». Просто встала утром, оставила мужу кофе, вышла на балкон и начала петь.
— ...не оставляй меня... не оставляй...
— Она долго ещё? — спросил участковый, молодой, с прыщавым лицом и запахом страха. Он мял в руках фуражку, как чётки.
— Не знаю, — сказал я. — Предыдущая пела сорок минут. Потом шагнула.
Участковый побледнел.
— А эта?
— Эта громче.
Я достал сигарету, но прикуривать не стал. Просто зажал в пальцах, чувствуя, как табак крошится под фильтром. В такие моменты курить нельзя. Дым поднимается вверх, а они в последнее время реагируют на дым. Оборачиваются и смотрят прямо на тебя. Поют уже не в небо, а в глаза. Я это видел дважды, не хотел в третий.
— Товарищ Гордеев, — участковый заговорил шёпотом, как будто она могла услышать. — А правда, что это... ну...
— Что?
— Не люди?
Я посмотрел на него долго. Так, чтобы запомнил и больше не спрашивал.
— Люди, — сказал я. — Были.
Он не понял, и слава богу. Наверху песня оборвалась. Не затихла — именно оборвалась, будто плёнку перерезали. Я поднял голову быстрее, чем успел подумать. Ног на карнизе не было. Тишина.
Потом звук. Тяжёлый, мокрый, неприличный в своей окончательности. Участковый всхлипнул. Я сунул сигарету обратно в пачку.
— Ещё одна, — сказал я глухо. — Записывай. Седьмая за десять дней.
— Шестая, — поправил он дрожащими губами.
— Седьмая, — повторил я. — Ты пропустил ту, что вчера на Подольской. Её брат успел снять на телефон. Перед тем, как она прыгнула, её рот открылся слишком широко. Знаешь, как у змеи, когда она заглатывает крысу.
Участковый смотрел на меня округлившимися глазами.
— Там не помещался человеческий голос, — закончил я. — Понял?
Он кивнул и побежал к машине. Я остался один. Подошёл к белому мелу на асфальте, который уже очертил место падения. Женщина лежала неестественно вывернутая, но лицо — лицо было спокойным. Даже счастливым. Как будто в последнюю секунду она наконец поняла слова песни.
Я присел на корточки. Достал из кармана плаща латунный цилиндр — ловушку для эфирных следов. Поднёс к её виску. Цилиндр дёрнулся в руке. Внутри что-то хрустнуло, как тонкая льдинка.
Запах. Слабый, почти невидимый сквозь бензин и утреннюю сырость. Пахло старым бархатом, пылью кулис и фиалками.
— Привет, — сказал я тихо в пустоту. — Я тебя нашёл.
Оперный театр, здание на площади Трёх Вокзалов, которое город полвека обещает снести и никак не может. Потому что каждый раз, когда приходит экскаватор, случается что-то странное. У бригадира отнимаются руки. У водителя в зеркале заднего вида появляется лицо, которого он не знает. А однажды бульдозер просто завёлся сам и уехал в сторону кладбища. После этого город махнул рукой.
Театр стоял. Пустой, тёмный, с облупившейся лепниной и зияющей дырой там, где когда-то был царский вход. Говорили, внутри бродят призраки, по ночам оттуда льётся музыка. Говорили разное. Я не верил в призраков, но верил в почерк.
А этот почерк пах фиалками, старым бархатом и пением на грани человеческой анатомии. Поднялся, сунул цилиндр в карман. Мельком глянул на женщину.
— Была бы ты в опере, — сказал я уже не ей, а тому, что её убило, — тебе бы аплодировали.
Сел в машину, завёл.
— Егор Гордеев, — сказал я вслух, записывая на диктофон. — Девятое октября. Фиксирую седьмую жертву. Признаки: пение перед прыжком, сверхъестественная частота, эфирный след идентифицирован как «оперный». Версия: объект обитает в здании бывшего театра. Приступаю к проверке.
Выключил диктофон, достал из бардачка папку. На обложке было написано от руки: «Дело № 91-П. Певчие.»
Ниже карандашом — приписка, сделанная мной ночью после третьей жертвы: «Они не просто поют. Они заставляют вспомнить то, чего с тобой никогда не было. И это больнее, чем любая правда.»
*************************************
Книга участвует в литмобе Уютный детектив
https://litnet.com/shrt/2NYc
Глава 1
Изабелла
Меня зовут Изольда Кузнецова, но если ты меня так назовешь — я проверю, не спихнул ли тебе диспетчер рапорт с опечаткой. Для всех я Белка, потому что рыжая и шустрая. Потому что, если меня разозлить, могу закидать орешками. Шучу. Орешками не могу. Могу рапортом или чем потяжелее.
Сегодня у меня важный день. Я иду проситься в двенадцатый отдел к Гордееву.
— Ты с ума сошла, — сказала мне Ритка из третьего, когда я зашла попрощаться. — Он же тёмный, его все боятся. Он даже с нами не здоровается.
— Он нездоровый? — спросила я, поправляя ремень.
— Не знаю. Просто нездоровый. Ходит в плаще, пьёт чёрный кофе, ни с кем не разговаривает и расследует такое... — Ритка закатила глаза. — Такое, что лучше не знать.
— Вот это мне и нужно, — сказала я. — То, что лучше не знать. Я в этом профи.
Ритка посмотрела на меня как на самоубийцу или на героиню. В её глазах это было одно и то же.
— Ладно, рыжая, — вздохнула она. — Твоя жизнь. Твоя смерть. Но предупреждаю: он мышей не боится.
— А я и не просила его бояться.
— Я к тому, что в его кабинете их нет. Он всё вытравил. На всякий случай, знаешь...
— Ритка, — я нахлобучила фуражку. — Ты сейчас меня пугаешь или настраиваешь на романтический лад?
Она засмеялась, а я вышла, на улице было пасмурно. Октябрь в этом городе как плохое настроение, которое не проходит уже лет сто. Я села в свою «Ниву» старую, битую, но верную и завела.
— Ну что, красавица, — похлопала я по торпеде. — Вези меня к славе.
До отдела я не доехала. Не потому, что машина сломалась. Потому что я увидела труп. Он сидел на скамейке у автобусной остановки.
Обычный мужик лет пятидесяти. В расстёгнутом пальто, с «жигулёвским» пакетом в руках. Ничего необычного, если бы не одно. Он был мёртв уже как минимум час.
Бабушка говорит это дар. Я говорю проклятие. Мы спорим об этом с детства.
Он сидел с открытыми глазами и смотрел прямо на меня. Вокруг него люди ходили, кто-то стоял рядом с пакетом, кто-то курил. Никто не замечал. Никто не видел, что глаза у него пустые. Не белые, как у «шептунов» (я читала отчёты Гордеева, нашла через знакомых в архиве), а просто пустые. Как старый телевизор, который выключили, но экран ещё тлеет.
— Чёрт, — сказала я и вылезла из машины.
Подошла ближе, встала перед ним.
— Дяденька, — сказала я негромко. — Ты бы шёл уже. Тебе тут нечего делать.
Он не ответил, они редко отвечают.
— Ну, — я вздохнула, — значит, будем по-плохому.
Я достала из кармана мешочек — тот самый, с травами и маленьким кусочком чего-то тёмного, похожего на уголь. Развязала шнурок. Пошевелила пальцами воздух перед его лицом.
— Отче наш... нет, не то. Как там было?
Я закрыла глаза и прошептала то, чему меня научили в детстве, когда я боялась спать одна из-за того, что в углу кто-то дышит.
— Изыди, — сказала я тихо. — Место это тебе не родное. Люди тебя не видят, и ты их не трогай. Иди за мной, я выведу.
Мужик моргнул. Я развернулась и пошла к арке между домами. Не оборачивалась. Знаю, что он идёт. Они всегда идут, если правильно попросить.
За аркой была стройка заброшенная. Идеальное место, чтобы открыть калитку.
— Здесь, — сказала я, остановившись у груды битого кирпича. — Тут рядом. Ты только... не шуми, ладно? Мне ещё на работу.
Мужик стоял позади. Я чувствовала его присутствие — холодок по спине, как от открытой форточки зимой.
Достала из мешочка тот самый кусочек угля. Провела им в воздухе вертикально, потом горизонтально. Воздух дрогнул. Запахло озоном и пирожками с капустой? Странно, раньше так не пахло. Хотя запах зависит от того, кто уходит. Видимо, дяденька любил пирожки.
— Всё, — сказала я. — Иди.
Тишина. Холодок исчез. Я открыла глаза. Никого.
— Счастливого пути, — сказала я в пустоту, и добавила тише. — И не возвращайся, пожалуйста. У меня и так дел полно.
Я убрала мешочек и пошла обратно к машине. У выхода из арки меня ждал сюрприз. Точнее, сюрприз топтался на месте и нервно курил, глядя на мою «Ниву».
— Это ваша машина? — спросил он. Молодой, лейтенант, с испуганными глазами.
— Моя, — я подошла. — Что случилось?
— Там... — он показал на скамейку. — Мужик. Мёртвый. Я «скорую» вызвал. А вы... вы подходили к нему...
— А, — я махнула рукой. — Да, подходила. Проверила. Он мёртв. Ждите «скорую».
— Но вы... вы его трогали? Вы не боитесь?
— Чего бояться? — я пожала плечами. — Он уже не кусается.
Лейтенант посмотрел на меня с ужасом.
— А кто вы? — спросил он.
— Лейтенант Кузнецова, — я показала корочку. — Двенадцатый отдел. Не слышали?
— Двенадцатый... — он побледнел. — Тот самый?
— Тот самый, — я обошла его и открыла дверь машины. — Но вы об этом не рассказывайте. А то меня не поймут.
Я села за руль и уехала, оставив лейтенанта с догорающей сигаретой и кучей вопросов.
На светофоре ко мне в окно постучалась старушка с вопросом, как пройти на улицу Ленина. Я объяснила. Старушка поблагодарила и исчезла. Прямо на моих глазах. Я даже не удивилась. В нашем городе такое бывает. Главное — не забыть помыть ручку двери. Мало ли.
Я вошла в отдел.
— Вы к кому? — спросила дежурная, не поднимая головы.
— К Сереброву.
Дежурная подняла голову. Потом медленно достала телефон. Набрала номер.
— Серебров? — сказала она. — Ваша рыжая пришла. Да, живая пока.
Она положила трубку.
— Идите в зал совещаний. Вас там ждут.
Я пошла.
Зал совещаний оказался маленькой комнатой с треснувшим потолком, портретом какого-то начальника на стене и столом, за которым сидел полковник с красным лицом и усталыми глазами.
— Кузнецова? — спросил он.
— Так точно.
— Изольда?
— Не называйте меня так, пожалуйста, — поморщилась я. — Белка, Изабелла или лейтенант Кузнецова.
— Хорошо, — он вздохнул. — Белка. На тебя же приказ пришел, идешь к Гордееву.
— Я знаю, — кивнула я. — Я сама просилась.
— А зря, — полковник покачал головой. — Он мужик тяжёлый. Нелюдимый. Работает с... — он запнулся. — С особыми делами.
— Я знаю.
— Ты умеешь стрелять?
— Да.
— Драться?
— Немного.
— Боишься?
— Только мышей, — честно призналась я.
Полковник удивился так, что даже бровь поднялась.
— Мышей?
— Ага, больше ничего не боюсь.
Он долго смотрел на меня. Потом взял со стола графин, налил себе что-то, выпил, крякнул. Посмотрел на меня.
— Вы лейтенант… — начал он тяжело вздохнув он, — Вы редкая дура, Белка.
************************************************
Приглашаю вас в увлекательную историю нашего литмоба "Уютный детектив"
УБИЙСТВО ПОД СТАРЫМ ТИСОМ
от Маши Старолесской
Она приехала писать статью. И осталась, чтобы спасти рыжего пекаря с гитарой.
Журналистка Гвен Макбрайд, уставшая от столичных разоблачений, отправляется в глубинку писать материал о фестивале на Белтайн. А попадает в самую гущу тайн: полвека назад у древнего дерева зарезали парня – и преступление стало брендом городка. Сувениры, экскурсии, баллады…
И вот уже новая жертва – хозяин местной пекарни Конал О’Брайан, – снова истекает кровью у корней тиса. Местные уверены: во всём виноваты любовь и древние предания. Версия полиции: личная вражда. И пока шериф полиции теряется в догадках, Гвен решает взять расследование в свои руки.
https://litnet.com/shrt/OwkZ
Глава 2
Гордеев
Театр я осмотрел снаружи. Внутрь не полез — без подготовки, и прикрытия, с одним пистолетом и тремя пулями — это не храбрость, а идиотизм.
Обошёл здание по периметру, нащёлкал на телефон десяток снимков, проверил все дыры в заборе и одну в стене, похожую на старый пожарный выход. Записал в блокнот направление окон, угол наклона крыши, даже какой стороной растёт плющ на южной стене.
Плющ был мёртвым. В середине октября, при ещё не опавшей листве, плющ на южной стене театра был мёртвым, сухим, как старая паутина. Тянулся он не вверх, как положено растению, а вниз — к подвальным окнам, заколоченным ржавыми листами железа.
Покрутился еще около театра и поехал в отдел.
В отделе было тихо. Слишком. Прошёл к своему кабинету. Небольшая комнатушка на втором этаже, с окном во двор, где вечно орут вороны. Дверь была приоткрыта.
— ...да катись ты!
Голос был низким, злым, методичным в своей брани, как перфоратор. Следом — звон. Что-то стеклянное, встретилось с бетонным полом и не пережило этой встречи.
— Кузьмич, — сказал я, входя.
Кузьмич сидел за моим столом. Перед ним на столе стояла его вечная фляжка и моя кружка, которую он использовал вместо стакана.
Разбитая кружка, судя по всему, была его собственной. Моя, чёрная, стояла целая и невредимая.
— Гордеев, — он поднял на меня тяжёлый, мутноватый взгляд. — Убей меня. Убей, просто пристрели.
— Без тебя тошно, — я скинул плащ, повесил на вешалку у двери. — Что случилось?
— Что случилось? — Кузьмич отхлебнул из моей кружки, поморщился. — Водка кончилась. Вот что случилось. А эта… эта…
Он не договорил. Вместо этого махнул рукой в сторону коридора и снова выругался длинно, смачно, с вкраплениями чужой национальной лексики, которую он подцепил ещё давно и не вытравил до сих пор.
Я ничего не понял, но привык не понимать. В нашем отделе нормальным состоянием было лёгкое неведение.
— Начальник где? — спросил я.
— В зале совещаний. — Кузьмич сплюнул в пустую кружку. — И ты ему не нужен. Никому ты тут не нужен, Гордеев. Тёмный ты человек. От тебя холодом веет.
— Это плащ такой, — сказал я без улыбки.
В зале совещаний было шумно. Сквозь дверь доносился голос начальника, и ещё чей-то, тонкий, злой, как оса, женский голос, который не столько говорил, сколько отстреливался короткими очередями.
— ...я вам не курьер! — звенело оттуда. — У меня высшее образование, между прочим, и я...
— Тихо! — перебил начальский бас. — Выслушала? Выслушала. А теперь иди работай.
Дверь распахнулась, и из неё вылетела девушка. Очень молодая, рыжая, с копной волос, которая, казалось, живёт своей жизнью и сейчас злится не меньше хозяйки. Она что-то бормотала, поправляя на ходу форменную куртку, которая висела на ней мешком.
— ...старый хрыч... — донеслось до меня. — ...на кой мне вообще сдался... — она меня не заметила и скрылась за поворотом коридора.
Я постучал.
— Войдите.
Пахло перегаром, старыми папками и начальственным одеколоном «Шипр», который он лил на себя литрами, чтобы перебить запах перегара.
Полковник Серебров сидел за столом, подпирая голову рукой. Ему было под пятьдесят, но выглядел он на все семьдесят. Должность в нашем управлении не красила никого.
— Гордеев, — он махнул на стул, но садиться я не стал. — Закрывай своё дело давай. Этих... что там у тебя? Певцов?
— Певчих, — поправил я. — Восьмая жертва сегодня утром. Я ещё не закрывал.
— Вот и закрой, — Серебров потёр переносицу. — Мне начальство сверху уже дышит. Им плевать на твоих певчих, им статистика нужна. А статистика — говно.
Он помолчал. Я тоже. В таких паузах обычно рождается что-то неприятное.
— У меня к тебе... предложение, — начальник не глядел на меня. Это было плохо.
Когда Серебров не смотрит в глаза, он либо врёт, либо подписывает тебя на что-то, от чего ты откажешься, если посмотришь в его честные глаза.
— Я работаю один, — сказал я на опережение. — Вы знаете. Я всегда работал один.
— Да знаю я, знаю, — он наконец поднял взгляд. Усталый, красноватый, но не злой. Скорее виноватый. — Ты мне это пять лет твердишь, Гордеев. Но есть приказ сверху. Бабло, понимаешь, выделили на отдел молодых специалистов. Чтобы ветераны опыт передавали. Молодёжь к работе приобщали.
— Я не ветеран, и опыта, который я передаю, в учебниках нет.
— Вот и отлично. Значит, никто не спросит, чему ты её научишь, главное — галочку поставить.
Я медленно положил руки на спинку стула. Стул жалобно скрипнул.
— Её?
Серебров вздохнул тяжело, как паровоз перед подъёмом.
— Слушай, Гордеев. Ты человек тяжёлый, я понимаю. Тебе лучше с бабой работать. Мужики с тобой через неделю в запой уходят или рапорты пишут. А эта...
— Эта кто?
Начальник посмотрел на дверь, потом снова на меня.
— Ты её только что в коридоре видел, наверное. Рыжая такая, шумная.
Я замер.
— Шумную я слышал. Даже кружку Кузьмич разбил. Наверное, из-за неё?
— Из-за неё, — подтвердил Серебров. — Она зашла представиться, а он... ну, Кузьмич есть Кузьмич. Ляпнул что-то про рыжих и кухню. Она ему кружку из рук выбила. Сказала, что «передавай привет маме, если до неё доползёшь».
Я невольно представил эту картину. Кузьмич — сто двадцать кило старого зла, выбитая кружка, тонкий злой голос. Да, это нужно видеть.
— Меня это не касается, — сказал я. — Я работаю один.
— Гордеев, — Серебров встал. Это было серьёзно. Полковник вставал редко. — Это приказ. Не просьба. Не обсуждается. Я понимаю, что ты по своей линии работаешь, с этими... с которыми лучше не встречаться. Но формально ты числишься в штате, а в штате положено наставничество. Приставим — отпишемся. Через три месяца, если не срастётся, спишем её в архив или в патруль. Три месяца, Гордеев. Просто потерпи.
— Три месяца это тринадцать дел, — сказал я. — Тринадцать выездов. Тринадцать раз я должен буду отвечать не только за себя, но и за неё.
— А ты не бери на опасные дела. Сиди в кабинете, отчёты пиши, её научи, как бумаги заполнять.
— Я не бумаги заполняю. Я ловлю тварей, которых не существует. И когда мы выезжаем на место, там нет времени объяснять стажёру, почему нельзя дышать над колодцем или смотреть в чёрное окно дольше трёх секунд.
Серебров посмотрел на меня долго, тяжело.
— А ты её научи, — повторил он тихо. — Она не дура. И характер — как у тебя. Может, даже хуже.
— Мне не нужен характер. Мне нужна тишина и порядок.
— Вот и научи её тишине. — Начальник подошёл к двери, выглянул в коридор. — Белка! Зайди!
Я хотел спросить, кто такая Белка, но не успел. В дверь вошла рыжая. Та самая. Волосы до плеч, веснушки, рассыпанные по лицу, как мелкий порох, и глаза — зелёные, настороженные, уже готовые к бою. Она была ниже меня на голову, худая до угловатости, и вся — как сжатая пружина.
— Товарищ полковник, — козырнула она лихо, почти артистично. Перевела взгляд на меня. Изучила. От ботинок до небритого подбородка. — А это чё, он?
— Он, — Серебров кивнул. — Твой наставник. Егор Гордеев. Будешь ходить за ним, выполнять поручения, учиться работать в полевых условиях.
Я смотрел на неё. Она смотрела на меня.
— А курить он даёт? — спросила она у начальника, не отводя от меня глаз.
Серебров закашлялся.
— Белка, ты...
— Изольда Валентиновна Кузнецова, — представилась она вдруг официально, протянув мне руку. — Лейтенант. Можно Изабелла. Можно просто Белка. Удобно, когда не надо запоминать.
Я на руку не посмотрел.
— Ты. Выходи. Сейчас. И больше не заходи.
Она не убрала руку. Улыбнулась. Веснушки собрались в кулачок возле носа.
— О, я слышала про тебя, Гордеев. Ты тот самый, который делает ноги из пустоты. Думаешь, меня испугаешь?
— Я не пугаю, — сказал я. — Я предупреждаю. И на вы!
— Ну и зря, — она пожала плечами, убрала руку, но осталась стоять на месте, намертво, как вкопанная. — Предупреждения я не слышу. Так в чём задание, командир?
Я развернулся и вышел, раз она не слышит, то и говорить не о чем.
Глава 3
Гордеев
Я вышел из здания на свежий воздух. Серебров догнал меня на крыльце.
— Гордеев! Стоять! Я кому сказал?!
Я обернулся. Начальник стоял на верхней ступеньке, тяжело дыша, в расстёгнутом кителе.
— Сергей Борисович, — сказал я спокойно. — Я работаю один. У меня сейчас на руках семь трупов и сущность, которая заставляет людей петь перед смертью. У меня нет времени учить девчонку тому, чему невозможно научить. Это не работа участкового. Это... — я не договорил, подбирая слово.
— Это твоя работа, — закончил Серебров. — И она тоже твоя работа теперь. Приказ. Я сказал.
— Я напишу рапорт.
— Пиши. Я его порву. Семь раз порву, но Белка будет с тобой. Ты нужен не ей, Гордеев. Ты нужен начальству, чтобы показать: у нас тут наставничество есть, опыт передаётся, традиции чтят. Понимаешь?
— Я передаю опыт, который не влезает в устав. Тем более женщине.
— А ты запихай как-нибудь. — Он сплюнул через перила. — Имей в виду: она сама попросилась к тебе. Слышала про тебя. Сама пришла и сказала: хочу к Гордееву. Говорит, он знает то, о чём в академии молчат.
Я посмотрел на дверь отдела. За стеклом, на втором этаже, в окне моего кабинета маячил рыжий силуэт. Она уже там. Уже хозяйничает. Зараза!
— Вот чёрт! — выдохнул я.
— Вот именно, — согласился Серебров. — Иди знакомься. И не бей её, ладно? Она боевая, но хрупкая.
Я закурил. Медленно, смакуя, выпуская дым в хмурое небо.
— Я не бью людей, Сергей Борисович.
— Знаю, — начальник уже уходил в здание. — Но ты их ментально ломаешь. А её не сломаешь. У неё, кажется, вместо нервов стальные канаты или вообще ничего нет.
— Это плохо, — сказал я в пустоту.
Дверь за ним закрылась.
Я докурил, раздавил бычок о подошву и пошёл обратно. В кабинет к себе.
На втором этаже, у двери, я задержался. Изнутри доносился голос — живой, задорный, абсолютно неуместный в этой пыльной могиле, которую я называл своим рабочим местом.
— ...нет, ты посмотри, Кузьмич, он тут карту повесил! Настоящую, старую, с пометками. А это что за значки? Крестики? Треугольники? О, а здесь написано «Сосновая Роща — порог»...
Я вошёл. Она стояла у моей карты, тыкала в неё пальцем. Кузьмич сидел на стуле смирно, как нашкодивший кот, и не возражал.
— Руки убрала, — сказал я.
Она обернулась и в глазах азарт.
— А что здесь? Что случилось в «Сосновой Роще»? Это же старый санаторий, да? Там что, тоже кто-то пел?
— Никто не пел, — я снял карту со стены, свернул, сунул в ящик стола. — И ничего не случилось.
— Врёшь, — сказала она весело. — Ты весь в этом деле. По глазам вижу. У тебя такие глаза, как у кота, который наелся сметаны и боится, что заметят.
Я сел за стол и посмотрел на неё. На рыжие вихры. На веснушки. На наглую, открытую улыбку, которая не боялась ни меня, ни моей репутации, ни того, что она слышала про мои дела. Белка улыбнулась шире.
— Ну что, командир, чай будешь? Я кружки нашла. Целые. Даже две.
— Я пью кофе, — сказал я тихо. — Чёрный, горький и без сахара.
— Знаю, — она кивнула. — Я про тебя всё знаю. Даже то, чего ты сам про себя не знаешь.
— Это вряд ли.
— А вот увидишь.
Она подмигнула. Я закрыл лицо руками. Три месяца, сказал Серебров. Это будут самые жуткие три месяца в моей жизни. Убрал руки от лица, потому что услышал хруст. Белка сидела на подоконнике, болтала ногами и ела моё печенье.
— Отдай сюда! — сказал я, забирая пачку печенья.
— Жадина, — усмехнулась.
Вот черт! За что?
Глава 4
Гордеев
— Слушай, Гордеев, — сказала она, жуя. — А ты всегда такой мрачный, или это у тебя после обеда?
— После встречи с тобой, — ответил я, не поднимая головы от блокнота.
Я выписывал всё, что знал о театре. Год постройки — 1897. Последний пожар — 1943. Говорят, сгорел не сам, внутри кто-то поджёг занавес. Зачем — неизвестно. Говорят, после пожара нашли тела. Три. Все — певцы. Солисты. У одного рот был открыт так широко, что челюсть вывихнута.
Но это были слухи. А я работаю с фактами.
— О, а это кто? — Белка уже стояла за моим плечом и тыкала пальцем в раскрытую папку.
— Руки, — сказал я.
— Я не трогаю. Я смотрю.
— Смотреть — это тоже трогать. Глазами. Убери взгляд.
Она фыркнула, но отошла на целых три шага.
В отделе за стеной кто-то засмеялся. Громко, по-бабьи, взахлёб. Я нахмурился. У нас не смеются. У нас курят, пьют кофе из вёдер и тихо ненавидят друг друга за доверие, которое приходится давать каждый день, когда идёшь в дело. Смех — это лишнее.
