Вопрос времени

«Надо же, — заметил Кирилл, — кто-то всё-таки интересуется историей этой семьи и фирмы. Книг пусть и не много, но они написаны весьма грамотно — чувствуется, что проделана огромная исследовательская работа. Интересно, что за энтузиасты написали всё это?»

Он поочерёдно взглянул на обложки всех книг и понял, что это были не энтузиасты, а энтузиаст — у всех книг, кроме мемуаров, был один автор.

Адам Давидович Гольдшмид.

Глава 12

Москва, 1922 год

Агафон Фаберже взял стакан и чокнулся с Глебом. Выпил залпом. Зажмурился, словно в стакане был чистый спирт. Он явно не привык к водке, по крайней мере, к такой — дешёвой и тёплой.

Володин вообще-то не пил водку — эти две бутылки он купил специально для ювелира. Нужно же было как-то разговорить его, причём в кратчайшие сроки, без завязывания длительной дружбы. А как это сделать, если он получил приказ действовать мягко? Только водкой — другого способа Глеб не знал.

С силой выдохнув, он посмотрел на Фаберже — тот старался держаться с достоинством, хотя в глазах стояли слёзы. Глеб дружелюбно улыбнулся.

— Вы не пьёте?

— Пью, но… — ювелир задумался на мгновение, — не так. Не в таких…

— Условиях? — Глеб ухмыльнулся, но тут же осёкся, чтобы не выдать своё глумление. Конечно, сын знаменитого Карла Фаберже, наследник ювелирной империи, даже сейчас живущий не где-нибудь, а в «Метрополе», не привык бывать в коммунальных квартирах. Здесь нет ничего, что напоминало бы ему о прошлой богатой жизни — понятно, что он стесняется и не знает, как себя вести, чтобы не обидеть обитателя этого жилища.

— Нет. — Ювелир помотал головой. — Не в таких обстоятельствах. Не после ограбления, пусть и неудавшегося благодаря вам. Меня, бывало, и раньше грабили, но это были солдаты, а не дети. И уж точно не у самих стен Кремля.

— Это что! — Володин махнул рукой. — Поговаривают, что такая же ватага беспризорников как-то разнесла киоск на Лубянке, прямо перед зданием ЧК. И сам Дзержинский якобы стоял у окна и бессильно наблюдал за преступлением.

Глеб проговорил это вполголоса, радуясь, что подслушать его короткий рассказ некому. Разве что кто-то посторонний стоял под дверью, прижавшись ухом к замочной скважине. Но там не могло никого быть — стояла глубокая ночь. Иначе неприятностей было бы не избежать — объясняй потом, что подобная крамола в адрес Железного Феликса — просто часть спектакля.

— Врут, я вам так скажу, — заявил Фаберже. — Не такой это человек, Дзержинский, чтобы стоять и смотреть. — Он наклонился поближе к Володину. — Вы бывали в подвалах Лубянки?

Он произнёс это таким ледяным голосом, что Глеб вздрогнул. Ювелир смотрел на него, не мигая, и в его глазах промелькнула боль. Только сейчас чекист по-настоящему вгляделся в лицо своего собеседника, впервые восприняв его не как «объект», а как человека, и увидел на нём отпечаток перенесённых тягот. Агафон Фаберже выглядел совсем не так, как на фотографии из досье. Вместо молодого человека с открытым, почти детским лицом, на котором так чужеродно смотрелись усики, отпущенные, видимо, специально, чтобы спрятать эту детскость, на Володина смотрел пожилой мужчина, рано постаревший, лысеющий, покрытый морщинами. В глазах застыла тихая печаль, и Глеб был уверен, что не недавнее происшествие в Александровском саду — её причина.

— Нет, не бывал, — ответил чекист.

— А я бывал. И с Дзержинским сталкивался. И поверьте, когда мне говорят, что он молча смотрел, как шайка малолетних бандитов разносит ларёк под его окном, мне хочется смеяться. Вот только смеяться я, к сожалению, разучился.

Володин ничего не ответил, только вновь наполнил стаканы.

— Я почти год провёл в лагере! — продолжал Фаберже. Вся его неуверенность куда-то улетучилась. Что было тому причиной? Водка? Или та болезненная тема, которой Володин случайно коснулся в разговоре? — Знаете, что происходит в красных лагерях? Не знаете. Не нужно вам этого знать!

Они выпили и закусили.

— А чем вы занимаетесь теперь? — спросил Глеб, хотя прекрасно знал ответ.

— Это тоже очень смешно, — сказал ювелир и впрямь издал нервный смешок. — Теперь я работаю на них, на своих палачей.

— Как это?

— Вот так. Перебираю и оцениваю содержимое сундуков, похищенных из царских дворцов. Что вы так смотрите? Да-да, именно похищенных. Или я ошибся, и вы революционер?

— Вовсе нет, — замялся Глеб. — Я наоборот…

— Вы из дворян?

— Из разночинцев.

— Не будете спорить, что ценности у их законных владельцев просто украли?

— Не буду, — ответил Володин после короткого раздумья. — Я с вами согласен. Давайте стакан.

Они снова выпили. Фаберже встал, снял пальто и аккуратно повесил на спинку стула.

— Хватит обо мне, надоело. Скажите, вы во ВХУТЕМАС не думали поступить? Там, говорят, неплохо обучают. Если у вас есть способности…

«ВХУТЕМАС, Высшие художественно-технические мастерские, — выудил из памяти Володин. — Работают уже второй год, находятся в двух шагах от Лубянки — я часто хожу мимо. А ведь и правда, почему человек, мечтающий стать художником, не поступил туда? Нужно выкручиваться!»

— Какой там! Я же рисовать толком и не научился — говорю же, революция помешала. Вон в комоде мои наброски, в верхнем ящике. Можете посмотреть — сами увидите, какие у меня «способности».

Фаберже направился к комоду. Володин замер. Сейчас наступит момент истины. Как воспримет Агафон рисунки, которые Глеб пытается выдать за свои? Не слишком ли они плохи? Или, что было бы хуже, не покажутся ли они ему слишком хорошими для того, кто не умеет рисовать?

Ювелир достал из ящика стопку карточек, поднёс поближе к лампе и стал перебирать. Иногда взгляд его задерживался на каком-нибудь рисунке, и он наклонял голову, стараясь взглянуть как бы с другого угла. Глеб наблюдал, затаив дыхание.

В конце концов Агафон, не говоря ни слова, вернулся к комоду и положил стопку рисунков на место.

— А это что? — внезапно спросил он, заметив что-то в ящике. — Марки? Можно посмотреть?

Не дожидаясь ответа, он быстрым движением вытащил из комода тонкую книжицу. Володин купил её перед самым уходом с Сухаревки — ему удалось найти ровно такой альбом для марок, какой он искал — старый, потёртый, с надписью на обложке, выполненной ещё по старым правилам правописания.

— Ого! — воскликнул Фаберже. — Вы филателист?

— Я немного увлекаюсь, — скромно ответил Глеб. — А вы? Вы тоже интересуетесь?

— Можно сказать и так.

Ювелир явно поскромничал. Из его досье Володин узнал, что Агафон Фаберже — один из известнейших филателистов не только в России, но и во всём мире. Его коллекции русских, финских и польских марок, не имевшие себе равных, содержали поистине уникальные экземпляры, некоторые из которых были подарены самим Кровавым императором.

— У вас тут неплохая коллекция! — со смесью удивления и восхищения заявил Фаберже, бегло пролистав альбом.

Он сел за стол, поднял стакан, уже наполненный Глебом, и выпил, не отрываясь от пожелтевших страниц. Но неожиданно замер и медленно поднял глаза на Володина.

— Кто вы такой?

Глава 13

Москва, 2022 год

Кирилл вихрем ворвался в свою комнату, на ходу закинул на вешалку куртку и рюкзак, набитый книгами — он всё-таки взял их домой из библиотеки — и плюхнулся на кровать.

— Ну, много накопал? — спросил он Олега. Тот от неожиданности поднял бровь — уж слишком стремительным было появление друга. Удивительно, но помимо ноутбука, привычно примостившегося на пузе, ручки и клочка какой-то бумажки для заметок, рядом с Олегом не было ничего: ни пивной бутылки, ни чипсов, ни прочей гадости. Неужели он настолько серьёзно воспринял запрет Кирилла? Или в азарте поиска просто не подумал о таких обычных для себя вещах?

— Много. Хотя и не так много, как хотелось бы, — проворчал Олег. — Есть даже упоминания о каких-то найденных кладах Фаберже, но, по-моему, это какая-то лажа. А у тебя что?

— Да почти ничего. Узнал много про семью Фаберже, про их жизнь в эмиграции, но почти ничего про последнее яйцо.

— Та же фигня. Ну, кто первый начнёт?

— Да без разницы. Дай только кофе сделаю, а то чуть не задремал в этой библиотеке. Всё же биографии и мемуары — не самое интересное чтиво.

— И мне сделай, раз уж ничего другого у нас нет. — Олег громко вздохнул. — А я пока подготовлю конспект. Готов ответить у доски, Кирилл Александрович!

Кирилл нехотя улыбнулся, от души насыпал растворимого кофе в две кружки и пошёл на кухню.

Коридор общежития казался безжизненным только на первый взгляд. Несмотря на поздний час и завтрашнее начало учебной недели, за закрытыми дверьми кипела жизнь. Кое-где слышались разговоры и смех, откуда-то доносились звуки фильма или компьютерной игры, а где-то тихо звучал перебор гитарных струн. «Студенты, — усмехнулся Кирилл, как будто к нему это определение не относилось. — Никогда не спят».

Вот и на кухне он оказался не один. За столом у окна сидел Артём и старательно уминал варёную картошку и котлету размером с добрый лапоть.

— Здорово, Кир! — поприветствовал приятеля Артём, едва успев прожевать очередную порцию еды. — Олег дома?

— Дома-дома, — ответил Кирилл, разливая по кружкам горячую воду. — Что само по себе довольно необычно.

— Это уж точно. Ну ладно, сейчас доем и зайду к вам.

«А вот это совершенно ни к чему, — с раздражением подумал Кирилл. — Тебе и своих открытий хватает, чтобы ты ещё и в наши лез».

— Заходи. — Он неохотно пожал плечами. — Думаю, спать Олег ещё долго не ляжет.

Когда Кирилл подходил к своей комнате, раздался короткий звуковой сигнал его телефона. Глянув на свои занятые чашками руки, он неуклюже подцепил локтем ручку двери и ввалился в комнату. Олег сидел сбоку от стола, подперев голову кулаком.

— Ну наконец-то, я уж заждался. Не терпится обменяться информацией!

— Сейчас, минуту. — Кирилл сунул ему кружку с кофе и полез в карман. Взглянув на сообщение, он хмыкнул. — Отличный ход, Вероника, просто великолепный.

— Что там? — поинтересовался Олег, пытаясь заглянуть в экран.

— Да вот, послушай: «"Созвездие" — это последнее яйцо Фаберже, недоделанное. Нужно встретиться завтра!»

— И зачем она нам об этом сообщила?

— Затем, что это самое верное, что она могла сделать. Сам посуди: её дед, скорее всего, знает о яйце, а следовательно, и она. Но им неизвестно, знаем ли мы. Если мы знаем, то теперь не сможем скрывать от неё эту информацию и водить за нос. А если мы до этого момента не знали, то получается, что это именно она нашла разгадку и сообщила нам. Как мы теперь можем не привлечь её к поискам?

— Конгениально! — воскликнул Олег.

— Это слово означает совсем не то, что ты и твой литературный кумир думаете, — не сдержался Кирилл.

— Литературный? — удивился Олег. — Я вообще-то цитировал Остапа Бендера из фильма «12 стульев». Ты что, не смотрел?

Кирилл от такого заявления открыл рот, не в силах подобрать нужных слов. Неужели ему в союзники достался такойчеловек?

Но Олег, покрасневший от натужной попытки сдержать смех, не выдержал и громко расхохотался.

— Да шучу! Видел бы ты себя! Конечно, я читал Ильфа и Петрова. А ты думал, я настолько тёмный?

— Да нет… — соврал Кирилл.

— Ладно, чтобы не травмировать твою нежную филологическую душу, обойдусь без отсылок к классике и скажу банальное: «Гениально!»

— Гениально не гениально, но и правда очень неплохо. Интересно, она сама это придумала или её дед надоумил? Если она так умна и будет постоянно торчать рядом, нам придётся нелегко.

— А мы по-прежнему ей не доверяем, да?

— Да, — отрезал Кирилл, подумав: «Как и тебе». — Ладно, давай к Фаберже.

Он дёрнулся к столу, готовый наконец заняться делом, но тут дверь распахнулась.

— Что за разговоры о Фаберже? — бодро воскликнул Артём, входя в комнату.

— Да так, — отмахнулся Кирилл, на ходу придумывая ответ. — Выбираем, какой фильм посмотреть.

— Эх, молодёжь, — своим обычным менторским тоном заявил Артём. — Не слушаете вы меня.

— Ты чего хотел от Олега-то? А то время уже позднее, а мы даже с фильмом не определились.

— Так фонарь забрать, — ответил Артём. — Олежа, починил?

— Не успел, извиняюсь. Решил, знаешь ли, заняться учёбой — весь вечер за конспектами просидел. Так что возьми пока мой — он мощнее и даже немного компактнее. Вернёшь, когда твой починю.

Артём согласился, взял фонарь и вышел из комнаты.

— Хорошо, что быстро отвязался, — заметил Кирилл. — Но ты зря про учёбу сказал — он ни за что не поверит, что ты и правда решил взяться за ум. Начнёт ещё подозревать что-нибудь.

— То есть я, по-твоему, нормально учиться не способен? — возмутился Олег и театрально упёр руки в бока. — Нет, ну ты правда меня каким-то болваном считаешь!

— Да я просто… — Кириллу внезапно стало стыдно. — Всем ведь известен твой образ жизни, так сказать.

— Да-да, конечно. Олег — раздолбай, — Он постарался изобразить обиду, но плохо скрываемая улыбка выдавала, что он не злится. — Зато как сложную технику починить — это к Олегу. Как будто мобилы ремонтировать так просто! Я, чтоб ты знал, нормально учусь — без пятёрок, конечно, но и почти что без троек. С моим, как ты говоришь, «образом жизни» лучше быть на хорошем счету у преподов. Конечно, иногда приходится кому-нибудь из них ноутбук починить или ещё что…

— Ладно, извини. Не хотел тебя обидеть, — тихо проговорил Кирилл. Сказанное его удивило: жизнью своего соседа он почти не интересовался, знал лишь, что тому каким-то образом удаётся вовремя закрывать сессии и успешно переходить на следующий курс.

— Да я не обиделся. — Олег махнул рукой. — Кстати, Артём тоже часто посещает вечеринки — иногда даже те же, что и я. А учится он лучше всех, кого я знаю. Включая тебя, между прочим.

— Что правда, то правда. Не перестаю удивляться тому, как у него на всё хватает времени. Ну что, начнём?

Не дожидаясь ответа, Кирилл достал из рюкзака блокнот, в который записывал всю важную информацию, и начал рассказ:

— Итак, жил-был Карл Фаберже…

—…и было у него три сына. — Олег прыснул.

— Так, хорош паясничать, — сказал Кирилл сердито. — Сыновей было четыре. Но нас действительно интересуют только три…

— …потому что младший, Николай, ещё с 1906 года жил в Лондоне и работал в тамошнем отделении фирмы «Фаберже», поэтому к «Созвездию» не может иметь никакого отношения. Я тоже в курсе, Кир, поэтому и пошутил про трёх сыновей.

— Про трёх сыновей, которые жили и работали в России: старший Евгений, Агафон и Александр. У каждого была своя судьба, свои увлечения и своя интереснейшая биография…

— …и свои причуды. Например, Александр взял себе отчество Петрович по второму имени отца — Петер, чтобы его по инициалам не путали с братом Агафоном.

— Инициалы! — чуть ли не закричал Кирилл и тут же прикусил язык. — Инициалы, Олег! — повторил он шёпотом. — «А.Ф.» — это либо «Агафон Фаберже», либо «Александр Фаберже»! Вот бы узнать, кому именно из них принадлежали часы.

— Скорее всего, Александру. Ты же прочитал про то, что Карл Фаберже несправедливо обвинил Агафона в присвоении денег фирмы и прекратил всякие отношения? Это случилось, секунду… — Он заглянул в свои записи. — Это случилось в 1916 году. Сам Агафон обиделся и на отца, и на братьев за то, что они поддержали отца, а не его, поэтому не должен был принимать никакого участия в работе над яйцом 1917 года.

Кирилл внимательно выслушал это, а когда приятель закончил, заявил:

— А у тебя, Олег, действительно иногда бывают светлые мысли!

— Да моя голова только из них и состоит! Правда, насчёт этой конкретной есть сомнения, потому что…

— Погоди, — перебил Кирилл. — Сомнения озвучишь потом. Что у нас дальше?

— А дальше у нас революция, из-за которой работа над яйцом не была завершена. Жаль, я в истории не слишком разбираюсь. Ты уверен, что нам не понадобится помощь Артёма?

Кирилл задумался. Конечно, помощь историка может быть очень кстати: они уже начали погружаться в события вековой давности — кто знает, какие ещё изыскания предстоит провести? Историк пригодится, но… не Артём с его жаждой наживы. Не говоря уже о том, что Кирилл в принципе не хотел привлекать новых людей — особенно тех, которым не мог доверять.

— Уверен, — серьёзным тоном ответил он. — У меня есть историк не хуже. Завтра же позвоню Алисе, прямо с утра! Уверен, она тут же примчится.

— Так давай порадуем её тщательно отобранными сведениями. Не будем терять времени, ведь время — деньги. Как говорится, видишь деньги — не теряй времени.

«Зря он завёл разговор о деньгах, — подумал Кирилл. — Что, если и Олег окажется таким же жадным до старинных сокровищ аферистом, как и Артём? Или Покровский? Или Григорьев? Или… Коллекционер?»

Вспомнив о таинственном охотнике за редкостями, чья личность так и оставалась неизвестной, Кирилл неприязненно поморщился. Именно Коллекционер не давал ему прохода во время поисков рукописи Гоголя. Его подручный, громила Мирон, несколько раз тогда до полусмерти напугал Кирилла своими вымоганиями и погоней по Арбату. Да, в итоге Мирон оказался вроде как приличным человеком и постарался убедить студента в том, что Коллекционер действует исключительно законными методами. Но что будет, когда в его поле зрения попадёт нечто более ценное, чем потерянная рукопись, которую тот считал, по словам Мирона, «просто писульками»? Например, яйцо Фаберже?

— Да, давай продолжим, — согласился Кирилл, отгоняя тревожные мысли. — Что там после революции?

— Они все начали сваливать. Карл Фаберже покинул страну в 1918 году и через два года умер в Швейцарии, Александр уехал в 1920-м, Евгений — в 1923-м. Агафон задержался дольше всех и эмигрировал только в 1927-м…

— …перед этим успев поработать на советскую власть, занимаясь оценкой изъятых из Зимнего дворца сокровищ, — закончил Кирилл. — Получается, что тот, кто много лет не общался с семьёй, оставался в России дольше всех. И, как мы предполагаем, не мог спрятать яйцо. Значит, оно было спрятано гораздо раньше — не Агафоном, а кем-то другим.

— Я бы не был так в этом уверен, — с непонятной Кириллу угрюмостью произнёс Олег. — Я допустил, что часы принадлежали Александру, потому что Агафон в тот период времени не общался с семьёй и не мог принимать участие в создании яйца. И как раз насчёт этого у меня есть сомнения. — Он выдержал паузу. — Ведь именно Агафон Фаберже передал в музей то, что сейчас известно под названием «последнее императорское пасхальное яйцо 1917 года».

Глава 14

Москва, 1922 год

— Что? — удивился Глеб. — Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, кто вы такой? — Он чеканил каждое слово, словно вколачивал гвоздь в крышку гроба, хороня план Володина.

Глеб молчал.

— Вот эта марка. — Ювелир развернул альбом и указал пальцем. — Откуда она у вас?

— Досталась от отца, — тут же отреагировал Володин, понимая, что где-то он всё-таки ошибся.

— Вы врёте! Врёте! — Фаберже вскочил, опрокинув стул. — Вы врёте!

Он заметался между столом и дверью, широко шагая и жестикулируя.

— Такая марка есть только у меня и ещё у пяти человек в России! И я лично знаю каждого из них! У вас не может быть этой марки! Если только… — Он остановился как вкопанный и посмотрел на Володина округлившимися глазами. — Если только чекисты не отобрали её у законного владельца вместе с другим имуществом.

Глеб резко поднялся с кровати, как будто и не был ранен, подскочил к ювелиру и схватил его за локоть.

— Сядьте. Сядьте, Агафон Карлович, я вам приказываю!

Он дёрнул Фаберже по направлению к упавшему стулу. Тот безвольно повиновался, разом потеряв всю нахлынувшую на него уверенность.

— Вы чекист… — прошептал он. — О боже, как я мог поверить…

— Поднимите стул и садитесь, — скомандовал Володин, опускаясь на кровать. Он снова налил в стаканы водку.

Он не мог представить, что творится в голове у Фаберже. Гнев? Смятение? Страх? Наверное, всё разом. Взгляд ювелира метался между Володиным, столом и дверью — ему явно хотелось выйти, а скорее даже выбежать из квартиры.

— Вы не в тюрьме и не в подвале Лубянки, Агафон Карлович, а я вам не тюремщик. Вы можете уйти, когда захотите. Но я вам предлагаю просто поговорить.

Фаберже пристально посмотрел Володину в глаза, затем опустил плечи и сел на стул.

— О чём вы хотите говорить? — произнёс он, уставившись в стол и подвигая к себе стакан. — О чём вообще вы можете хотеть со мной говорить? — Он выпил, но закусывать не стал. — Я же работаю на советскую власть, как и вы!

— Я не работаю на советскую власть, я служу советскому народу! — огрызнулся Володин, и тут же укорил себя.

— Вот как? А я думал, вы боролись за то, чтобы никто никому не служил. Как же так?

— Это вопрос формулировки. А служба моя добровольна, в отличие от тех, кто служил барам при царе.

— Вы, молодой человек, — он выделил интонацией слово «молодой», подчёркивая возраст Володина, — удивитесь, если узнаете, кто, кому и по каким причинам служил. Или вы, может, думаете, что в Белой гвардии — сплошь офицеры, командующие офицерами? Если бы весь народ так поддерживал революцию, как вам рассказывают ваши вожди, кто бы тогда воевал с красными? Да вы сами-то выпейте, потом подумаете.

Володин последовал совету, заел луком и с прищуром посмотрел на Фаберже.

— Не морочьте мне голову своей контрреволюционной пропагандой! — повысил тон чекист. — Откуда вам знать, что в голове у народа? Вы же никогда ни с кем из простых людей не знались! Делали цацки для тех, кому человек — крестьянин, рабочий, солдат — что вошь! Я листал ваши старые каталоги — за стоимость одной вещицы можно было целую деревню полгода кормить! Вы потакали низменным желаниям буржуазии и наживались на этом! А что вы сделали для людей?

— Глеб, — мягко сказал Фаберже и потёр переносицу, — вы слишком молоды, чтобы понять. Сколько вам, двадцать? Двадцать пять?

— Мой возраст не имеет значения! — взревел Володин. — Я через многое прошёл! Я был на фронте!

— Вы были на фронте Гражданской войны, но не Второй Отечественной, я прав?

— И что?

— И то, что вы не знаете, сколько изделий произвела фирма «Фаберже» для фронта в военное время. Кружки, чайники и котелки для солдат, шприцы и стерилизационные кастрюли для сестёр милосердия, не говоря уже о наградных предметах вроде портсигаров. — Ювелир выдержал паузу. — Мы делали даже гранаты и гильзы для снарядов.

Для Володина это стало ударом. Слова Агафона означали, что вся намеченная чекистом линия поведения бесполезна: как воззвать к совести человека, обвинив в безразличии к судьбам простых людей, если его фирма несколько лет занималась именно тем, что поддерживала этих самых простых людей на войне?

— К тому же, — продолжил ювелир, заметив смятение собеседника, — зря вы утверждаете, что мы выпускали продукцию только для богачей. До революции, которая, по заявлениям ваших вождей, нужна была для того, чтобы освободить народ из-под гнёта капиталистов и аристократов, даже извозчики и горничные могли позволить себе изделия «Фаберже». Не усыпанные камнями золотые портсигары, конечно, но вполне милые безделушки: брошку, зеркальце или табакерку. А что могут позволить себе извозчики и горничные сейчас? Что вы самиможете себе позволить?

Глеб молчал. Ему нечего было ответить. Над такими вещами он никогда не задумывался — он привык лишь выполнять приказы, ведомый яростью к правящим классам. Его не учили задавать сложные вопросы и отвечать на них. Поэтому он нашёл единственный выход из ситуации: раз ювелира не удалось разговорить, а потом и убедить, то стоит попробовать ещё одно средство — запугать.

— Вы не думали, что такие разговоры могут снова привести вас на Лубянку? — тихо проговорил он и с удовлетворением заметил, как по лицу Фаберже пробежала тень жутких воспоминаний. — Не беспокойтесь — если вы ответите на мои вопросы, вам это не грозит. Вы мне симпатичны, Агафон Карлович, я не желаю вам вреда. К тому же вы не сбежали, когда меня — чужого вам человека — ранили, а помогли добраться до дома. Вы храбрый человек.

Лицо Агафона озарила внезапная догадка.

— Это вы подстроили? Эти беспризорники — вы же сами их и подослали, да?

— Нет, — мотнул головой Володин. — Это вышло само собой, хотя, признаюсь, идея неплоха. Рану я получил случайно, и, пусть она не так серьёзна, я благодарен вам за помощь.

— Так о чём вы хотели со мной говорить?

— О сокровищах вашей семьи, конечно же.

Фаберже грустно улыбнулся.

— А что, в ваших досье не сказано, что я уже много лет не общаюсь с семьёй? Отец отрёкся от меня, и с тех пор я не занимался делами фирмы.

— Но с братьями-то вы общаетесь?

— Нет. — Улыбка мгновенно слетела с губ Агафона. — Нет, с братьями я не общаюсь.