Битва за Москву 1941 - 5

— Это чьё? — спросил Гуляев, не поднимая головы, кивнув на пустое место, где секунду назад стояла фляга в чехле.

— Чья фляга, товарищ старшина? — переспросил Гнутов с лицом самым честным, самым простодушным, на какое был способен. — Мы фляги не видали.

— Она у меня в списке была.

— Значит, обозналась, — сказал Дьячков. — Списки, они тоже путаются, бумага не человек.

Гуляев поднял глаза, обвёл всех медленным взглядом, каждого по отдельности, и по этому взгляду было ясно, что он всё понимает, всю картину целиком, но связываться с целым отделением из-за одной фляги ему было лень, а может, и совестно, потому что сам он был не из тех, кто последнюю нитку с бойца тянет.

— Ладно, — сказал он наконец, захлопывая сумку. — Оружие и оптику мне к вечеру. Остальное на вашей совести.

И ушёл, сутулясь, унося исписанный лист, на котором значилось куда меньше добра, чем лежало в яме час назад.

Как только он скрылся за поворотом хода сообщения, фляга появилась обратно из-под шинели Прохора, банка консервов вылезла из-под ящика, а Хвостов достал зажигалку и щёлкнул крышкой — раз, другой, добывая маленький жёлтый огонёк.

— Ловкая штука, — сказал он, разглядывая её со всех сторон. — У наших спичек такого нет. Спичка, она сырая — и всё, каюк, а эта хоть под дождём.

— Немец предусмотрительный, — сказал Дьячков. — Оттого и до Москвы дошёл почти.

— Не дошёл ещё, — сказал Опарин коротко, и в этом коротком замечании было столько же угрозы, сколько и надежды.

Тут заговорил Хвостов, повертев зажигалку ещё раз, глядя на неё уже без прежнего восхищения.

— Она ведь из чьего-то кармана. У живого человека была, теперь у нас.

Никто ничего не ответил. Гнутов перестал улыбаться, посмотрел на котелок в своих руках так, будто увидел его впервые, а Прохор отложил консервную банку в сторону, хотя минуту назад доедал с удовольствием.

— Оно понятно, — сказал наконец Опарин, ни к кому не обращаясь, просто в воздух, — только ведь и он бы наш забрал, доведись случай. Такая уж это война, что после боя земля чужим добром усеяна, и добро это ничьё, покуда кто не подберёт.

— Всё одно, — сказал Хвостов, и защёлкнул зажигалку, спрятал её в карман, но уже не с прежней радостью, а как прячут вещь, которую взяли по надобности, а не по охоте.

Помолчали. Ветер тянул по брустверу мокрый запах глины и палёной травы, где-то далеко бухнуло раз и стихло.

— Ну а гармошку-то куда денем, — сказал Гнутов первым, стряхивая молчание, потому что молчать он не умел долго. — Раз в опись не пошла.

— Гринёву оставить, — сказал Дьячков. — У него к ней дар, сам видел.

— Дар от деда, — уточнил я.

— От деда, от деда, — Дьячков махнул рукой. — Ты, Гринёв, темнишь что-то с этим дедом, ей-богу. То он в германскую воевал, то он трофеи собирал, то он тебя музыке через кровь научил. Скоро скажешь, он тебе ещё и стрелять из чужого оружия завещал.

Я промолчал, потому что сказать мне было нечего — вернее, сказать было что, да не то, что можно.

Опарин тем временем разлил по кружкам эрзац-кофе из немецкого пакета — тёмный порошок с горьковатым запахом, заваренный на костре в котелке, том самом, из-за которого спорили Гнутов с Дьячковым, — и все по очереди попробовали, кто с сомнением, кто с интересом.

— Ну как? — спросил Гнутов.

— Горько, — сказал Прохор, скривившись.

— А ты думал, немец сладкое пьёт? — сказал Опарин. — Немец пьёт, чтобы бодрость была, а не чтобы удовольствие. У них во всём так — не для радости, а для дела. Даже кофе ихний по уставу горчит.

— Ты, Опарин, философ, — сказал Дьячков.

— Я не философ, я двадцать лет по хозяйству кручусь, мне чужое добро насквозь видать. Чужое добро, оно как чужая жена — вроде и красиво, да непривычно, да ещё и хозяин объявится не вовремя.

Тут в проходе показался Бортников — тяжёлый, неспешный, с винтовкой на плече, оглядел кучу трофеев, кружки с кофе, зажигалку в кармане Хвостова, которую тот и не подумал прятать при сержанте, гармошку у меня в руке.

— Гуляев был? — спросил он.

— Был, — сказал Опарин. — Опись составил.

Бортников кивнул, помолчал, глядя на всё это хозяйство спокойным, тяжёлым взглядом, потом сказал негромко, ни к кому особо не обращаясь, просто в пространство между людьми:

— Оно так, ребята. Не своё оно, покуда своим не станет. А своим оно станет, когда сами добудете, не с убитого снимете.

И пошёл дальше по ходу сообщения, не дожидаясь ответа, а мы остались сидеть над котелком с чужим кофе, и никто больше ничего не сказал, только Гнутов зачем-то ещё раз щёлкнул зажигалкой Хвостова, просто чтобы посмотреть на огонёк.

Через полчаса Бортников вернулся с приказом перейти в Хомяково и проверить дорогу на восток. Трофейное оружие отнесли Гуляеву, консервы поделили по карманам, костёр залили землёй. Вышли перед сумерками; за два часа лесной дороги никто не заговорил, пока впереди не потянуло гарью.

— Стой, — сказал Бортников тихо, и отделение остановилось само, без команды, потому что все уже почуяли.

Запах пришёл раньше деревни. Дорога ещё шла лесом, между сосен, и деревни было не видно, а запах уже стоял в воздухе — сладковатый, тяжёлый, с гарью пополам, и я сразу узнал его, хотя тело моё, восемнадцатилетнее, ещё не знало, а Клин узнал за меня, узнал раньше глаз. Я сглотнул и ничего не сказал.

— Гарь, — сказал Прохор, будто это объясняло.

— Не только гарь, — сказал Хвостов и замолчал.

Мы вышли из леса, и я понял, что тишина стоит не просто пустая, а неправильная. В деревне не лаяли собаки. Осень, вечереет, скотина должна кричать, петух должен орать хоть один запоздалый, дым из труб должен идти — а тут ничего. Ни звука. Только ветер шёл по жниву за огородами и трепал что-то белое на плетне, и я не сразу разглядел, что это наволочка, привязанная давно, ещё когда кто-то надеялся, что белый цвет спасёт дом.

Деревня называлась Хомяково, я запомнил название по указателю у околицы — покосившийся столб, буквы свежей краской, будто кто-то только вчера подновлял, готовясь к обычной жизни, которой уже не было.

Домов оставалось десятка полтора. Половина стояла обугленными срубами, чёрными рёбрами, с печными трубами, торчащими посреди пепелища, как единственное, что огонь не берёт. Другая половина стояла целой, и по этому и было видно, что здесь не бой шёл, а что-то другое — жгли выборочно, по каким-то своим счетам, и уцелевшие избы стояли с распахнутыми настежь дверями, будто их выпотрошили и ушли.

В одной такой избе, куда мы зашли по пути, посуда была свалена с полки на пол и раздавлена ногами — не унесена, не разбита в драке, а именно растоптана, как топчут муравейник, без смысла, без корысти, просто чтобы было. Перина вспорота и перья по всей горнице, будто снег выпал. На столе стояла зачем-то забытая немецкая фляга, пустая, и рядом с ней — детский валенок, один, маленький, серый от золы.

Прохор поднял валенок, покрутил в руках и положил обратно на стол, аккуратно, как ставят вещь, которую боятся уронить второй раз.

Ковалёв стоял у окна и не оборачивался.

Из погреба под соседней избой вышла женщина, немолодая, в тёмном платке, и с ней двое — старик и мальчишка лет десяти, оба щурились на свет, как будто отвыкли от него. Женщина увидела наши шапки, наши винтовки, и села прямо на землю, не упала, а именно села, медленно, будто ноги отпустили не сразу, а по частям.

Бортников подошёл первым, присел рядом, снял шапку.

— Немцы когда ушли?

— Вчера к вечеру, — сказала она. Голос у неё был ровный, усталый, без слёз — слёзы, видно, кончились раньше нас. — Мы в погребе третий день сидели, с тех пор как они пришли. Выходили по ночам, воду брали из колодца, картоху копали руками в темноте. Днём нельзя было — они по дворам ходили, кого видели — стреляли, не разбирали.

— За что жгли? — спросил Опарин, и голос у него дрогнул на последнем слове, хотя он старался, чтобы не дрогнул.

— А ни за что, — сказала женщина просто, будто отвечала про погоду. — Кто им не понравился, тех дом и жгли. Соседку мою, Пелагею, у неё сын в партизанах будто был, так это не проверяли даже, слух пошёл — и всё, спалили с сараем вместе. А Митрофановых дом цел стоит, вон он, потому что у них штаб ихний квартировал, офицер там жил, вежливый такой, всё "матка, матка" говорил, шоколадом мальчонку угощал. — Она кивнула на мальчишку, тот стоял и молчал, глядя себе под ноги. — А после, как уходить стали, он этому же мальчонке леденец дал на дорогу. Вот и пойми их.

Она рассказывала это буднично, как рассказывают про урожай или про то, что корова не доится, и я понял, что вот эта будничность и есть самое страшное — не крик, а спокойный голос, которым можно сказать про сожжённого соседа так же, как про то, что молоко скисло.

— Мужики где ваши? — спросил Бортников.

— Мужиков забрали. Кого в Германию, кого просто увели, и не вернулись. Троих на площади... — она не договорила, махнула рукой в сторону околицы и замолчала совсем.

Бортников не стал переспрашивать. Он поднялся, отряхнул колени и пошёл к площади сам, и мы пошли за ним, и я видел, как у Дьячкова, шедшего впереди, вдруг напряглась спина, а потом он остановился и коротко, резко отвернулся, шагнул в сторону, к плетню, и его вырвало.

Гнутов стоял и смотрел прямо перед собой, не двигаясь, и лицо у него было такое, какого я у него никогда не видел — пустое, без своей всегдашней смешливости, будто эту смешливость вынули из него разом и целиком.

Прохор отвернулся первым, до того, как успел разглядеть, отвернулся почти инстинктивно, и стоял спиной, дыша тяжело, глядя в поле.

Хвостов не отвернулся. Он стоял и смотрел, и лицо у него было каменное, а потом он молча пошёл к сараю за оглоблей, наверное, искал, чем копать, потому что руки его требовали дела, и через минуту он уже колотил ломом по мёрзлой пока ещё неглубоко земле у края огорода, один, без приказа, не дожидаясь, скажет ему кто-нибудь или нет.

Я смотрел на площадь и чувствовал, как во мне работает старая привычка — глаз скользит, не задерживается, считает, определяет, отодвигает в сторону то, что не нужно держать перед собой, чтобы можно было дальше делать дело. Я видел такое прежде, в другой жизни, и научился тогда не давать себе смотреть дольше секунды. И сейчас глаз тоже скользнул, послушно, как учили, — и зацепился не за то большое и общее, что было на площади, а за маленькое, за одно: за верёвку от качелей, привязанную к старой берёзе у самого края, обычные детские качели, доска на двух верёвках, и доска чуть покачивалась от ветра, туда-сюда, медленно, будто на ней только что кто-то сидел и слез на секунду. Вот за это я зацепился и не мог отцепиться, и стоял, глядя на качающуюся пустую доску, пока Бортников не тронул меня за плечо.

— Гринёв. Ты со мной.

Мы копали до темноты. Земля шла тяжело, с корнями, лопаты гнулись, у Опарина треснул черенок и он выругался длинно и зло, а потом сел на минуту, зажав голову руками, и снова встал и снова начал копать, потому что сидеть было хуже.

— Я вам скажу, — сказал Опарин, не глядя ни на кого, продолжая копать, — я после этого от немца пленного брать не буду. Просить будет — стрелять буду. Всё, кончилось моё милосердие тут, в этой земле осталось.

— А я скажу, — сказал Дьячков резко, — что нет у тебя такого права — за всех решать, кто как со своим сердцем поступит. Ты своё милосердие похорони, если хочешь, а я, может, своё оставлю.

— Много ты понимаешь, — огрызнулся Опарин.

— Может, и мало, — сказал Дьячков, — да только я знаю, что если мы такими же станем, как они, то за что тогда воюем.

Хвостов молчал всё время, работал молча, и только один раз, когда мы клали в землю то, что нашлось, перекрестился коротко, привычным движением плотника, который крестится над каждым новым срубом, и снова взялся за лопату.

— Бог это видит, — сказал он тихо, ни к кому не обращаясь, и это были единственные его слова за весь вечер.

Ковригин пришёл позже, с санитарной сумкой, осмотрел выживших — старика, женщину, мальчишку, ещё двоих, что вышли из леса, заслышав наши голоса, — сказал ровно, что все истощены, но жить будут, дал что было в сумке, хлеб и сахар, и ушёл дальше по избам, искать, нет л