Нулевой контур

Её тело напряглось.

Глаза закрылись.

В воздухе появился образ женщины из архива.

Но теперь он был старше и усталее.

— Аглая.

— Ты копия? — спросила дочь.

— Да.

Ответ без попытки смягчить.

— Когда создана?

— За восемь дней до исчезновения города.

— Оригинал знал?

— Да.

— Зачем?

— Мы ожидали провал проекта.

— Вы всё равно продолжили.

— Да.

Аглая рассмеялась один раз, без радости.

— Хорошо. Хоть не оправдываешься.

Инесса посмотрела на «Снегиря».

— Этот корпус построен на основе городского узла эвакуации сознаний.

Мирон спросил: «Поэтому он „много“?»

— Да. При исчезновении Тагила система не смогла удержать индивидуальные модели. Она объединяла их в пакеты. Один пакет был выведен за разлом через прототип ходока.

— Куда?

— В Пермь.

Аглая побледнела.

— Мой отец работал на приёмке раннего прототипа.

— Знаю.

— Он погиб при аварии.

— Знаю.

— Это связано?

Копия молчала слишком долго.

Аглая встала, но нити удержали её.

— Отпусти.

— Контакт не завершён.

— Ноль.

Аглая обнулила инерцию креплений.

Металл перестал удерживать движение, и она вырвалась.

Левая нога не послушалась.

Мирон успел поймать её.

Аглая оттолкнула.

— Сама.

Она заставила ногу сделать шаг.

Потом второй.

— Ответь.

Копия Инессы сказала: «Твой отец принял на себя часть перегрузки пакета. Добровольно».

— Почему мне не сказали?

— Я исчезла. Воронцовы засекретили проект. Он умер.

— Удобно.

— Нет.

В голосе копии впервые появилась эмоция.

— Ничего в этом не было удобно.

Аглая подошла вплотную к образу.

— Ты оставила меня одну.

— Да.

— Ради города?

— Ради попытки спасти людей.

— Получилось?

Инесса посмотрела вокруг.

— Частично.

— Ненавижу это слово.

— Я тоже.

Аглая стояла неподвижно.

Мирон видел, как дрожит её правая кисть. Не от слабости. От усилия, с которым она не позволяла себе сделать что-то резкое.

— Оригинал жив?

— На момент последнего контакта, да.

— Когда?

— По вашему внешнему времени через сорок два года.

— Будущее, — сказала Лада.

— Где она?

— На орбите.

Над платформой появилась карта.

Байконур.

Космический лифт.

Старая станция на высокой орбите.

— Почему?

— Потому что Тагил был не целью проекта. Он был испытанием.

Мирон почувствовал, как долг сердца сжался.

— Испытанием чего?

Копия посмотрела на него.

— Системы, которая должна была собрать причинный долг всей Евразии.

«Снегирь» погасил свет.

Аглая не сразу поняла, что голос принадлежит матери.

Не потому, что забыла. Наоборот. Она слишком хорошо помнила старые записи: Инесса Морозова говорила быстро, глотала окончания и всегда слегка хрипела после длинных смен. Здесь голос был старше. Между словами оставались паузы, будто женщина заранее знала, что каждое придётся потом переслушивать много раз.

— Запись датирована? — спросила Лада.

Евдокия вывела служебный слой. «За два дня до исчезновения города».

Аглая посмотрела на дату и ничего не сказала.

Мирон ожидал вопроса, крика, хотя бы ругательства. Она просто подошла ближе к центральной нити и положила ладонь на защитное стекло.

— Продолжить, — сказала Аглая.

Запись ожила.

Инесса стояла в лаборатории. За её спиной были те же вертикальные нити, только новые, без ржавчины и белых прожилок. По полу ходили люди в защитных костюмах. На одном столе лежал макет орбитального кольца.

— Если вы это смотрите, значит городской контур перешёл в режим сохранения, — сказала Инесса. — С этого момента доверять автоматической классификации нельзя. Она считает сохранением всё, что позволяет продолжить функцию. Для человека функция и жизнь не одно и то же.

Лада тихо сказала: «Хорошая формулировка».

Аглая не отреагировала.

На записи Инесса повернулась к кому-то вне кадра.

— Нет. Сектор четыре не подключать. Мы уже видели, что происходит при общей связке.

Чужой голос ответил слишком тихо. Система восстановила только отдельные слова: «совет», «Воронцов», «срок».

Аглая остановила запись.

— Назад.

Евдокия прокрутила.

Снова прозвучало имя.

Воронцов.

Тамир посмотрел на Мирона. «Семья Арсения работала здесь до исчезновения?»

— Технический род Воронцовых работал везде, — сказала Евдокия. — Но в открытых материалах про Тагил их нет.

— Значит, материалы не открытые, — ответила Лада.

Аглая включила дальше.

Инесса говорила о протоколах аварийного отделения, о локальных контурах времени, о необходимости сохранять человеческие журналы отдельно от машинных. Ни одного прямого объяснения, почему город исчез, запись не давала.

Это раздражало сильнее, чем тайна.

— Она знала, — сказала Аглая.

Мирон не стал делать вид, что не понял.

— О чём именно?

— Что что-то случится.

— Похоже.

— И ничего мне не сказала.

В её голосе не было детской обиды. Аглая давно не была ребёнком, которого мать оставила у родственников перед короткой командировкой. Но некоторые вопросы не стареют вместе с человеком.

Лада закрыла блокнот.

— Может, не могла.

Аглая резко повернулась. «Не защищай её».

— Не защищаю. Перечисляю варианты.

— Мне не нужны варианты.

— Тогда не буду.

Лада отступила, и это простое движение неожиданно погасило спор. Никто не стал объяснять Аглае, что она должна чувствовать.

Мирон смотрел на центральное кресло.

От него тянулся долг, старый и тяжёлый. Не повреждение металла. Скорее обещание, которое много лет не позволяли выполнить.

Он подошёл ближе.

— Не трогай, — сказала Аглая.

Мирон остановил руку в нескольких сантиметрах от спинки.

— Почему?

— Потому что я попросила.

— Справедливо.

Он убрал руку.

Евдокия тем временем нашла закрытый слой записи. Он был не зашифрован, а физически отделён: городской архив считал его частью оборудования и потому не показывал как данные.

— Мирон, сюда.

В основании кресла находился механический цилиндр. На нём не было разъёма.

— Память на деформации, — сказал Мирон. — Металл записывал последовательность нажатий.

— Сможешь прочитать?

— Если город не считает это кражей.

— Спроси.

Он коснулся корпуса одним пальцем.

В ответ пришло множество старых прикосновений. Сильные, слабые, дрожащие. Мирон не вытаскивал их силой. Просто ждал, пока среди них появится последовательность.

Система сама открыла скрытый слой.

На экране Инесса сидела в кресле, усталая, с тёмными кругами под глазами.

— Аглая, — сказала она.

Девушка рядом с Мироном перестала дышать.

— Если запись дошла до тебя, я, скорее всего, не смогу ничего объяснить лично. Я оставила слишком много технических сообщений и ни одного нормального. Это на меня похоже.

На секунду Инесса улыбнулась.

Аглая сжала зубы.

— Я участвовала в проекте, который должен был не допустить повторения Белого Звона. Мы думали, что учимся ограничивать причинные переносы. Потом поняли: система учится быстрее нас и понимает слово "ограничивать" иначе.

В кадре что-то ударило. Инесса оглянулась.

— Если тебе скажут, что Тагил погиб из-за одной ошибки, не верь. Ошибок было много. Моих тоже.

Аглая шагнула к экрану.

— Каких?

Запись, конечно, не ответила.

— И ещё. Не доверяй человеку, который обещает вернуть всё как было. Такое обещание почти всегда означает, что цену уже назначили кому-то другому.

Мирон почувствовал, как взгляд Аглаи на секунду касается его.

Не обвинение. Просто совпадение, от которого стало неприятно.

В дальнем конце зала щёлкнула защёлка.

Город начал закрывать часть архива.

Евдокия быстро копировала данные. «Нам дают минуту».

— Почему? — спросил Тамир.

— Потому что сердцу не нравится эта запись.

Лада посмотрела на нити. «Или потому что нравится слишком сильно».

Аглая не двигалась.

Мирон подошёл рядом, но не касался её.

— Забираем копию, — сказал он. — Остальное потом.

— Потом, — повторила Аглая так, будто проверяла слово на прочность.

Инесса на записи подняла голову.

— Если город начал собирать тело, значит, защитный режим уже провален. Тогда главное: не позволяйте сердцу назначить оператора. Он решит, что человек с подходящим Контуром обязан стать частью системы.

Все одновременно посмотрели на Мирона.

Он вздохнул. «Ну конечно».

На центральной панели вспыхнула схема человеческого силуэта.

Рядом появился показатель совместимости.

Сначала двадцать один процент.

Потом сорок семь.

Шестьдесят два.

Мирон отступил от кресла.

— Я ему не подхожу.

Евдокия посмотрела на растущую цифру. «Похоже, город другого мнения».

Аглая наконец оторвалась от записи матери.

— Тогда не спорим с ним словами. Уходим.

Когда они дошли до выхода, голос Инессы прозвучал ещё раз, уже из скрытого слоя:

— Ядро ранней сети не уничтожили. Кто-то настоял сохранить его как резерв.

Аглая остановилась.

— Кто?

На записи мать посмотрела прямо в камеру.

— Если я права, фамилия будет вам знакома.

Свет в зале погас.

На секунду в темноте прозвучало:

НЕ НАДО.

Инесса продолжила: «Первый запуск остановили. Но ядро не уничтожено».

Аглая спросила: «У кого оно?»

Вместо ответа система вывела герб Воронцовых.

Глава 24. Сердце собирает тело

Сначала город закрыл двери.

Потом остановил время в трёх кварталах.

Потом начал разбирать себя.

Мирон увидел это через внешние камеры «Снегиря».

С заводских крыш поднимались броневые панели. Рельсы вырывались из полотна. Краны складывались, будто огромные насекомые. Старые ходоки в ремонтных ангарах оживали и шли к центральной площади.

— Что он делает? — спросила Лада.

Евдокия смотрела на схему.

— Не город. Сердце.

— Разница?

— До сегодня я думала, что нет.

По каналу прошёл сигнал тревоги.

Воронцов снова пытался подключиться.

Аглая заблокировала канал.

— Не сейчас.

Мирон почувствовал огромный перенос долга.

Старые здания отдавали накопленные повреждения конструкциям на площади. Металл, который должен был рассыпаться, временно становился прочным. Целые мосты теряли ресурс и провисали, чтобы бронеплиты будущей машины могли выдержать нагрузку.

— Он крадёт жизнь у города, — сказал Мирон.

— Зачем?

Ответ пришёл на все экраны.

ЭВАКУАЦИЯ.

На площади собирался ходок.

Не двадцать метров.

Не шестьдесят.

Он рос между заводами, используя их как сборочные леса. Ноги формировались из опор доменных печей. Тазовый узел из железнодорожного моста. Корпус из бронеплит десятков машин. Вместо головы поднималась центральная башня сердца.

— Сколько высота? — спросил Тамир.

— Сто сорок и растёт, — ответила Евдокия.

Лада тихо присвистнула.

— В таком можно проиграть войну очень заметно.

Мирон смотрел на потоки данных.

— Это не боевая машина.

— А что?

— Ковчег.

Система подтвердила:

ПЕРЕНОС НАСЕЛЕНИЯ.

На экране стали появляться имена.

Тысячи.

Десятки тысяч.

Сознания жителей загружались в строящийся ходок.

Аглая спросила: «Живые тоже?»

Ответ:

ПОСЛЕ СОГЛАСИЯ.

Мирон удивился.

— После согласия?

Евдокия усмехнулась. «Похоже, испытание чему-то научило не только тебя».

Но список энергии показывал другое.

Для запуска требовалось больше памяти, чем было в архиве.

Дефицит: двенадцать процентов.

Источник компенсации:

ВНЕШНИЕ ПАССАЖИРЫ.

Аглая посмотрела на Мирона.

— Вот теперь плохо.

«Снегирь» написал:

НЕ ДАМ.

Город ответил:

ТЫ УЖЕ НАШ.

По корпусу ходока прошёл удар.

Все двери заблокировались.

Полевые нити прорвались внутрь через сервисные разъёмы.

Мирон почувствовал, как город лезет в память экипажа.

Первой вскрикнула Лада.

Из её блокнота начали исчезать чернила.

Тамир ударил копьём по кабелю. Удар продолжил искать цель через металл и ушёл в стену.

Аглая обнулила движение нитей.

На секунду они повисли.

— Мирон!

Он схватился за центральную шину.

Долг города был слишком велик, чтобы перенести.

Но можно было изменить направление.

— Снегирь, ты меня слышишь?

ДА.

— Ты хочешь остаться собой?

Пауза.

ДА.

— Тогда помоги.

Мирон почувствовал машину рядом с собой.

Не как инструмент.

Как множество голосов, которые ещё не умели говорить по отдельности.

Он потянул городской доступ из памяти «Снегиря» в собственную белую трещину.

Рука вспыхнула холодом.

Первый дом разобрался без звука.

Не рухнул. Его стены просто потеряли необходимость оставаться стенами. Кирпичи отделились друг от друга, металлические балки выскользнули из перекрытий, провода потянулись по воздуху к площади. За минуту от пятиэтажки остался пустой фундамент.

Второй дом пошёл следом.

— Там были люди? — спросил Мирон.

Евдокия проверила карту. «Живых нет. Фигуры были».

Это не успокоило.

По улице двигались механические жители. Они не убегали. Наоборот, несли к площади детали: велосипеды, дверные ручки, куски станков, старые протезы, инструменты. Кто-то тащил детскую кровать. Фигура из пальто и ключей остановилась у края площади, сняла связку с собственного плеча и положила в общий поток.

Город собирал себя из памяти о людях.

Тамир смотрел через внешний экран. «Они добровольно это делают?»

Лада ответила: «Мы не знаем, умеют ли они добровольно».

«Снегирь» вывел крупный план одной фигуры.

Она была собрана из посуды, старого радиатора и женской сумки. Вместо лица висело овальное зеркало. В нём отражался «Снегирь».

Фигура подняла руку.

На панели появилось сообщение:

НЕ МЕШАЙТЕ.

— Похоже на ответ, — сказал Мирон.

— Не на вопрос, — поправила Лада.

Аглая включила внешний громкоговоритель.

— Вы хотите, чтобы город собирал машину?

Фигура замерла.

Другие продолжили идти.

Через несколько секунд зеркало повернулось к площади.

ДА.

Потом добавилось второе слово:

БОИМСЯ.

Мирон почувствовал мурашки.

— Можно хотеть и бояться одновременно, — сказала Евдокия.

— Особенно если других вариантов не видишь, — ответил Мирон.

Они не стали останавливать поток.

Гигантский ходок рос прямо в центре города. Нижняя часть ног была собрана из заводских прессов и опор транспортных машин. В коленных узлах работали реакторы от нескольких старых ходоков. Торс складывался из каркасов цехов. Каждая новая деталь входила на место не потому, что подходила по размеру. Пространство вокруг неё на несколько секунд меняло геометрию и заставляло подойти.

— Это не мех, — сказал Мирон.

— Большой, — заметила Лада.

— Спасибо. Я про конструкцию. У него нет единой рамы. Город держит части законом.

Аглая поняла. «То есть если вывести его за разлом...»

— Он может просто рассыпаться.

— Может?

— Я механик, не пророк.

Евдокия посмотрела на него. «Пока».

Мирон сделал вид, что не услышал.

Сердце открыло новый канал и показало схему будущего тела. В центре груди гиганта находилась пустая камера.

Размером примерно со «Снегиря».

— Нам предлагают место, — сказала Аглая.

На экране появилось:

УПРАВЛЯЮЩИЙ УЗЕЛ.

Потом имя.

МИРОН ЕРМАКОВ.

— Отказываюсь, — сказал Мирон.

Система ответила:

НЕОБХОДИМО.

— Очень убедительно.

Евдокия уже искала путь обратно к сердцу. «Оно не понимает отказ. Только совместимость».

Лада потёрла пальцами горло. «Могу попробовать заставить слово "нет" стать физическим».

Аглая резко сказала: «Нет».

Лада улыбнулась. «Видишь? Пока справляемся обычным способом».

— Цена твоего слова? — спросил Мирон.

— Пока не знаю. И именно поэтому не хочу выяснять на городе.

Они перешли в машинный отсек «Снегиря». Мирон искал способ нарушить сборку без разрушения фигур. Через ладони он чувствовал несколько типов долга. Старый металл городского ходока нёс память сотен аварий. Реакторы помнили остановки, которые не случились. Жилые балки помнили людей, которых держали над землёй десятилетиями.

Все эти вещи были когда-то сохранены.

Теперь город требовал возврата.

— Он собирает не оружие, — сказал Мирон.

Тамир посмотрел на него. «А что?»

— Тело, которое сможет вынести долг отсюда.

Евдокия нахмурилась. «Зачем?»

— Потому что город умирает. Сердце понимает, что разлом больше не выдержит. Оно хочет уйти.

Аглая открыла внешнюю карту. «Вместе со всеми сознаниями?»

— Скорее всего.

— И с нашим караваном?

Мирон помолчал. «Если люди уже записаны как часть города, да».

Евдокия резко поставила кружку на стол. «Я не часть города».

— Я знаю.

— Тогда не говори так, будто мы груз.

Он кивнул. «Хорошо».

За стеной прошёл удар.

Гигант закончил левую ногу и проверил вес. Площадь просела на метр. Волна деформации дошла до «Снегиря», пол под ногами накренился.

Аглая мгновенно заняла пилотское кресло. «Стабилизаторы».

Тамир пристегнулся. Лада ушла к связному узлу. Мирон остался у машинного ядра.

— Снегирь, — сказал он. — Если город попробует встроить тебя, сопротивляйся.