Нулевой контур

Лада повернулась к стене.

«ПРОХОД».

Слово ударило.

Перед ними металлическая перегородка согнулась внутрь, оставив узкую щель.

Лада пошатнулась.

Мирон поймал её.

— Цена?

Она моргнула.

— Проход...

— Что?

— Я знаю, что это путь через что-то. Но...

Она коснулась груди.

— Не чувствую разницы между проходом и дырой.

— Не используй больше.

— Отличный совет человеку, которого преследует мебель.

Они пролезли.

За перегородкой оказался не архив.

Жилая комната.

Обычная кухня конца двадцать второго века.

На столе суп.

На стене семейные фотографии.

В окне вечер.

На диване сидела женщина.

Аглая замерла.

Мирон увидел сходство сразу.

Та же линия подбородка.

Та же привычка держать спину слишком прямо.

Женщина подняла голову.

— Аглая?

Аглая не ответила: «Мама?»

Женщина встала.

— Ты выросла.

Тамир тихо сказал: «Не настоящая».

Аглая не посмотрела на него.

— Я знаю.

Женщина протянула руки.

— Подойди.

Аглая сделала шаг.

Мирон ожидал, что она остановится.

Не остановилась.

Он схватил её за локоть.

— Ты сама сказала мне.

Аглая дёрнула руку.

— Отпусти.

— Это модель.

— Я знаю.

— Тогда зачем?

Она повернулась.

В глазах была ярость.

— Потому что я не слышала её голос двадцать лет.

Мирон отпустил.

Это был его аргумент, только чужим ртом.

Женщина подошла к Аглае и коснулась её лица.

Пальцы были тёплыми.

— Ты всё ещё останавливаешь себя, — сказала она.

Аглая побледнела.

— Что?

— Я говорила тебе. Инерция нужна не только телу.

— Это было до того, как ты исчезла.

— Да.

— Откуда город знает?

Женщина улыбнулась.

— Потому что я ему рассказала.

Аглая отступила.

— Ты не копия из моей памяти.

— Нет.

Комната дрогнула.

Стены стали полупрозрачными.

За ними показался заводской цех.

Женщина продолжила: «Я оставила здесь часть себя».

— Где ты?

— Не здесь.

— Жива?

Пауза.

— Это сложный вопрос.

Аглая стиснула зубы.

— Ненавижу сложные вопросы.

— Я знаю.

Женщина посмотрела на Мирона.

— А ты пришёл раньше, чем мы рассчитывали.

— Кто „мы“?

— Те, кто построил сердце.

— Города?

— Нет.

Она подняла руку к потолку.

— Машины, которые хотели, чтобы люди пережили собственную ошибку.

Комната начала исчезать.

Аглая шагнула вперёд.

— Стой! Что такое сердце?

Женщина уже становилась прозрачной.

— Центральная система памяти. Там выход.

— Как добраться?

— Город не пропускает тех, кто умеет только разрушать.

— Он устроит вам испытание.

Комната исчезла.

Они снова стояли в архиве.

Механических фигур не было.

На полу лежали шесть металлических жетонов.

БРИГАДА 17.

И новый маршрут.

К надписи:

ЗАВОДСКОЕ ИСПЫТАНИЕ.

Глава 19. Турнир ремонтников

Испытание оказалось турниром.

Мирон долго смотрел на огромный плакат над входом в заводской комплекс, надеясь, что слова изменятся.

Не изменились.

ВСЕГОРОДСКОЕ СОРЕВНОВАНИЕ АВАРИЙНЫХ БРИГАД.

СОХРАНИ БОЛЬШЕ, ЧЕМ ЗАМЕНИЛ.

— Я думал, тут будут загадки, — сказал он.

Евдокия пожала плечами. «Для Тагила ремонт и есть загадка».

Перед ними открывался старый сборочный стадион. Когда-то здесь испытывали тяжёлые ходоки. Сейчас по кругу стояли ремонтные площадки. На каждой ждала повреждённая машина.

Команды уже были на местах.

Некоторые состояли из живых людей.

Большинство нет.

На соседней площадке работали четыре механические фигуры в старых комбинезонах. Ещё дальше стоял экипаж, полностью собранный из промышленных манипуляторов. У центральной линии неподвижно возвышался шестидесятиметровый ходок без головы.

— Сколько здесь живых? — спросила Аглая.

Евдокия пересчитала.

— Двенадцать, кроме нас.

Один мужчина из дальней команды заметил её и помахал.

— Это Гурьев. Мы считали его погибшим пять лет назад.

Гурьев показал на часы и провёл пальцем по горлу.

— Что он говорит?

— Не тянуть время.

Заводской гудок подтвердил.

Над ареной зажглись правила.

Каждая бригада получает одну машину.

Время: шесть часов.

Разрешено использовать любые материалы с полигона.

Запрещено уничтожать чужие машины.

Победитель определяется не скоростью и не итоговой мощностью.

Главный показатель:

ДОЛЯ СОХРАНЁННОГО ПЕРВИЧНОГО МАТЕРИАЛА.

Мирон усмехнулся. «Вот почему „сохрани больше, чем заменил“».

Тамир спросил: «Почему это важно городу?»

— Память, — ответила Лада. — Новая деталь ничего не помнит.

Им достался старый шахтный ходок.

Корпус перекошен.

Одна нога отсутствует.

Кабина выгорела.

На груди имя: «СЕВЕР».

Мирон коснулся брони.

И сразу отдёрнул руку.

— Что? — спросила Аглая.

— Он упал.

— Это видно.

— Нет. Он падал много раз.

Мирон снова коснулся.

Шахта.

Темнота.

Скрежет.

Люди внутри машины смеются.

Потом удар.

Другой день.

Другой экипаж.

Снова падение.

Третий.

Машину поднимали, варили, усиливали, снова отправляли вниз.

— Он старый.

Евдокия нашла табличку.

— Девяносто четыре года.

— Почти ровесник некоторых наших запчастей, — сказал Мирон.

— Уважение к старшим, — заметила Лада.

Аглая открыла техническую схему.

— Ноги нет. Нужно восстановить мобильность.

— Если поставим новую, потеряем процент.

— Без ноги он не пройдёт проверку.

Мирон смотрел на следы падений.

— А если не делать ногу?

— Ходок должен ходить.

— Кто сказал?

Он увеличил правила.

КРИТЕРИЙ: ВЫПОЛНЕНИЕ ИСХОДНОЙ ФУНКЦИИ.

— Исходная функция шахтного ходока не ходить. Доставлять груз из шахты.

Евдокия поняла первой.

— Сделаем его ползучим.

— На трёх точках.

Аглая посмотрела на них обоих.

— Вы одинаково думаете.

Евдокия ответила: «Не оскорбляй меня».

Работа началась.

Они не заменяли повреждённые узлы, если те могли выполнять хотя бы часть функции. Усиливали. Переносили нагрузку. Перепрокладывали контуры. Мирон впервые работал с Евдокией не как наставник, а как равный.

Иногда даже как помощник.

— Держи.

— Я держу.

— Не так.

— Дуня, я шестой год...

— А я семнадцатый. Подними выше.

Мирон поднял.

— Вот.

— Ненавижу время.

— Взаимно.

На втором часу они были третьими по сохранности.

На третьем соседняя механическая команда обошла их.

Она вообще ничего не меняла. Просто сваривала детали поверх трещин, превращая машину в тяжёлый ком металла.

— Так нечестно, — сказал Мирон.

Лада прочитала показатели.

— У них функция восемнадцать процентов. Не пройдут порог.

На четвёртом часу у «Севера» ожил главный привод.

Машина дёрнулась.

Мирон почувствовал опасный толчок.

— Стоп!

Аглая отключила питание.

— Что?

— Правая опора не выдержит.

— Мы её усилили.

— Именно. Слишком хорошо.

Евдокия поняла.

— Нагрузка ушла в старую раму.

Мирон кивнул. «Мы спасли деталь и убили систему».

До конца два часа.

Они снова разобрали половину сделанного.

Мучительно.

Не технически, а психологически.

Любой механик ненавидит отменять хороший ремонт.

Мирон снял новую усилительную балку.

— Надо оставить слабое место слабым.

Аглая спросила: «Зачем?»

— Чтобы оно принимало свою долю.

Он сказал и замолчал.

Фраза относилась не только к машине.

Тамир заметил.

Ничего не сказал.

Они распределили нагрузку по старым узлам. Ни один не стал идеальным. Зато все работали вместе.

За десять минут до конца «Север» включился.

Не встал.

Опустил корпус на три сохранившиеся точки и медленно пополз к грузовой платформе.

Поднял контейнер.

Развернулся.

Доставил к отметке.

Система посчитала.

Исходная функция: семьдесят два процента.

Первичный материал: восемьдесят девять процентов.

Первое место.

Мирон поднял руки.

— Вот! Старый, кривой, но работает.

— Это твой жизненный девиз?

— С двадцати одного года звучит обидно.

Гудок объявил победителя.

Но ворота к центру не открылись.

Вместо этого на арене появился новый объект.

Маленький детский робот на колёсах.

У него была сломана одна ось.

Надпись:

ФИНАЛЬНОЕ ЗАДАНИЕ.

СОХРАНИТЬ ИЛИ ЗАМЕНИТЬ.

Рядом лежала абсолютно новая копия.

— Это всё? — спросила Аглая.

Мирон коснулся старого робота.

В памяти металла вспыхнуло.

Детская комната.

Мальчик даёт роботу имя.

Через годы мальчик взрослеет.

Робот остаётся.

Потом пожар.

Мальчик, уже старик, возвращается в комнату и вытаскивает игрушку.

Мирон убрал руку.

— Нет. Не всё.

На новой копии не было долга.

Не было памяти.

Она была лучше во всём.

Мирон взял старую.

— Сохраняем.

Экран спросил:

ПОЧЕМУ?

Он ответил: «Потому что функция вещи иногда не в том, что она делает».

Долго ничего не происходило.

Потом центральные ворота открылись.

Глава 20. Раненый город

За воротами не было очередного цеха.

Там начинался сам Нижний Тагил.

Только не тот, который они видели снаружи.

«Снегирь» вышел на центральный проспект, и Мирон впервые увидел город целиком через его внутреннюю сеть.

Испытание что-то изменило.

Или город разрешил увидеть.

Каждое здание светилось собственным долгом.

На жилых кварталах висели старые пожары. Над мостами тянулись линии незавершённых обрушений. Рельсы помнили сходы вагонов. Заводы несли в себе миллионы микротравм металла, накопленных за десятилетия работы.

Но поверх физического долга лежал другой слой.

Воспоминания.

Школа помнила детей.

Больница помнила крики и облегчение.

Стадион помнил толпу.

Окна квартир удерживали вечера, которых больше не было.

Весь город был огромной раненой нервной системой.

Мирон отнял руки от панели.

Не помогло.

Он продолжал чувствовать.

— Выключите связку.

Аглая сделала это.

Мирон согнулся в кресле.

— Что?

— Слишком много.

Лада принесла воду.

— Как выглядит?

Мирон выпил.

— Как человек, которого слишком долго не отпускали в больницу.

Евдокия сидела напротив.

— Мы так и думали.

— Нет. Вы думали, он живой.

— А ты?

— Он не живой.

«Снегирь» мигнул светом.

ОБИДНО.

Мирон посмотрел на экран.

— Ты другое.

ЧТО.

— Пока не знаю.

ХОРОШО.

Аглая нахмурилась. «Ты разговариваешь с машиной как с ребёнком».

— А ты как с подчинённым.

— Я пилот.

— Вот он и растёт с проблемами.

Лада сказала:

— Как человек с религиозным образованием официально предупреждаю: не создавайте семейный культ в боевой машине.

Тамир добавил: «Поздно».

Они направились к центральному сектору.

По дороге встречались живые люди.

Не фигуры, а настоящие жители.

Кто-то останавливался и смотрел на «Снегиря». Кто-то плакал. Кто-то прятался.

Евдокия объяснила:

— Многие считают, что машина из внешнего мира означает конец.

— Конец чего?

— Стабильности.

— Они хотят остаться?

— Некоторые.

Мирон не понял.

— Здесь?

— Ты видишь аномалии. Они видят дом.

У перекрёстка их остановила группа людей.

Впереди стояла пожилая женщина в рабочем халате.

— Евдокия.

— Татьяна Андреевна.

— Ты привела внешних.

— Это мой брат.

Женщина посмотрела на Мирона.

— Тот самый ремонтник.

— Мне уже не нравится „тот самый“.

— Город говорил о тебе.

— Ещё хуже.

Она подошла ближе.

— Вы хотите открыть выход.

— Да.

— Тогда половина из нас умрёт.

Аглая вышла из пилотной капсулы на нижнюю площадку.

— Почему?

— Потому что часть людей здесь старше собственного тела снаружи. Часть моложе. У некоторых органы давно заменены городскими конструкциями. Кто-то живёт в районе с замедленным временем.

Женщина показала на себя.

— Мне сто двадцать два по городским часам. Снаружи я должна была умереть десять лет назад.

— Вы не обязаны выходить, — сказал Мирон.

— А если сердце остановится?

— Мы не знаем, что произойдёт.

— Вот именно.

Люди вокруг зашумели.

Мирон понял, что первое простое решение исчезло.

Нельзя просто выключить систему и вывести всех.

Город держал их в плену.

И одновременно держал в живых.

Татьяна Андреевна подняла руку.

— Мы не просим вас уйти. Мы просим не решать за нас.

Мирон почувствовал взгляд Тамира.

Проклятый копейщик даже молча умел читать лекции.

— Хорошо, — сказал Мирон.

Евдокия удивилась.

— Просто хорошо?

— Что?

— Ты не будешь спорить?

— Буду. Потом. Когда узнаем варианты.

Она улыбнулась. «Прогресс».

— Не привыкай.

Они продолжили путь.

Центральный сектор был окружён кольцом заводов. Внутри стояла башня, которой не было на старых картах города.

Она выглядела как вертикально поставленный ходок.

Сотни бронепластин. Полевые кольца. Кабели, уходящие под землю.

Мирон коснулся панели «Снегиря».

И почувствовал сердце.

Не орган.

Узел, куда сходились долги всего города.

Он был переполнен.

— Сколько ему осталось? — спросила Аглая.

Мирон закрыл глаза.

В нормальной машине он мог бы сказать: десять часов, сто циклов, один сильный удар.

Здесь счёт шёл иначе.

— Не знаю.

— Примерно.

— Если ничего не изменится...

Он почувствовал огромную сеть трещин.

— Может год. Может десять минут.

На главном экране появилось сообщение.

НЕОЖИДАННЫЙ ДОСТУП.

Затем другое.

ВНЕШНИЙ ОПЕРАТОР ПОДКЛЮЧЁН.

Аглая напряглась.

— Кто?

Ответ пришёл голосом из внешней связи.

Спокойным, знакомым.

— Добрый вечер, Мирон.

Арсений Воронцов.

— Рад, что вы добрались до сердца раньше меня.

Глава 21. Сохрани больше

Связь с Воронцовым шла через городской кабель, которому по официальным схемам было двенадцать лет как не существовало.

Аглая потребовала подтверждение канала. Воронцов прислал ключ военного уровня и личную подпись Совета координаторов.

— Как вы подключились? — спросила она.

— Через старый исследовательский узел на границе разлома.

— Мы его не видели.

— Он находится в 2237 году.

Лада закрыла глаза.

— Я начинаю ненавидеть датировки.

Воронцов продолжил:

— Ваше полевое присутствие открыло канал. Город теперь одновременно соприкасается с несколькими внешними моментами.

Мирон посмотрел на сердце города.

— Зачем вы вообще строили узел рядом с местом, которое исчезло?

— Не я.

— Ваш род.

Пауза была короткой.

— Да.

Аглая вмешалась:

— Моя мать участвовала?

— Участвовала.

— Вы знали.

— Знал.

— И молчали.

— Потому что информация была закрыта.

— Теперь откройте.

— Дойдите до сердца.

Связь оборвалась.

Аглая несколько секунд смотрела на тёмный экран.

Мирон сказал: «Если хочешь что-то разбить, могу подобрать деталь подешевле».

— Не хочу.

— Врёшь хуже меня.

— Я двадцать лет считала, что мать исчезла во время экспедиции.

— А теперь?

— Теперь не знаю, что считать.

Тамир сказал: «Сначала выход».

Это вернуло всех к делу.

Доступ к сердцу оказался не дверью, а ещё одним условием испытания.

На экране появилось:

ПОБЕДИТЕЛЬ ДОЛЖЕН ВЫБРАТЬ, ЧТО СОХРАНИТЬ.

Перед «Снегирём» открылись три сектора.

В первом стояли десятки повреждённых промышленных машин.

Во втором были архивы жителей.

В третьем находились живые люди, подключённые к городской системе жизнеобеспечения.

Под каждым сектором горело число.

Энергии сердца хватало только на два.

— Вот и настоящая проверка, — сказала Евдокия.

Мирон посмотрел на значения.

Машины: основа инфраструктуры.

Архивы: девяносто три процента памяти жителей.

Живые: двести восемьдесят семь человек.

Лада сказала: «Люди».

Тамир кивнул.

Аглая тоже.

Евдокия молчала.

Мирон спросил: «Ты за архивы?»

— Я за то, чтобы не принимать условия задачи.

Он улыбнулся. «Теперь точно сестра».

Они начали искать четвёртый вариант.

Город выделил пять минут.

Мирон смотрел на энергетическую схему и чувствовал знакомую ошибку. Система представляла сохранение как выбор между объектами, будто долг каждого сектора был независим.

Но город был единой машиной.

— Машины питают людей, — сказал он. — Архивы управляют машинами. Люди поддерживают архивы.

— И?

— Нельзя сохранить два из трёх надолго. Это ложный выбор.

Лада подошла к панели.

— Скажем системе?

— Она и так знает.

Евдокия поняла.

— Она проверяет, примем ли мы правило.

До конца две минуты.

Мирон открыл аварийный режим распределения.

— Выключаем все три.

Аглая резко повернулась.

— Что?

— На тридцать секунд.

— Жизнеобеспечение?

— Именно.

— Люди...

— Выдержат тридцать секунд.

Тамир спросил: «Цена?»

— Риск для всех вместо гарантированной потери одного сектора.

Тамир кивнул. «Это они должны принять».

Мирон открыл городской канал.

На экранах жилого сектора появились лица.

Он объяснил быстро.

Некрасиво.

Не как герой.

— Если мы выберем два, третий погибнет. Если отключим всё на тридцать секунд, сердце сможет перезапустить сеть без приоритета. Но мы не знаем, что получится. Решать вам.

Татьяна Андреевна спросила: «Сколько времени?»

— Минута.

Она повернулась к людям за спиной.

Голосование заняло двадцать секунд.

Большинство согласилось.

Аглая посмотрела на Мирона.

— Отключаю.

— Я думал, ты будешь спорить.

— Они приняли.

Тамир положил ладонь на корпус.

— Вот разница.

Свет в городе погас.

На тридцать секунд Нижний Тагил умер.

Мирон почувствовал, как исчезает гул миллионов долгов.

В темноте осталось только сердцебиение людей.

Потом система включилась.

Сначала больница.

Потом архив.

Потом заводы.

Все три сектора.

Экран показал:

ИСПЫТАНИЕ ПРОЙДЕНО.

ПРИНЦИП: СОХРАНЕНИЕ НЕ РАВНО НЕИЗМЕННОСТИ.

Мирон перечитал.

Ему не понравилось, насколько фраза была адресной.

Дверь в сердце открылась.

Глава 22. Предложение Воронцова

Внутри сердца города не было ничего похожего на реактор.

Был зал.

Круглый, высокий, с тысячами металлических нитей, сходящихся к центральной платформе. По нитям бежал свет. Каждая несла фрагменты данных, тепла, поля и чего-то, что Мирон чувствовал как чужие незавершённые события.

В центре стояло кресло оператора.

Пустое.

Над ним висел старый знак технического рода Воронцовых.

Аглая подошла первой.

— Вот почему он так хорошо знал дорогу.

Евдокия прочитала маркировку.

— Проект „Мнемосхема“. 2235 год.

— За два года до исчезновения города, — сказала Лада.

Мирон коснулся одной из нитей.

Перед глазами вспыхнули сотни лиц.

Он отдёрнул руку.

— Здесь люди.

— Архивы?

— Больше. Следы сознаний.

«Снегирь» вошёл в зал сам.

Аглая не управляла.

Он опустился на колено перед платформой.

На экране появилась строка:

Я ПОМНЮ.

Мирон спросил: «Что?»

ВСЕХ.

Городская система активировалась.

В воздухе возникла фигура Арсения Воронцова. Не голограмма в обычном смысле. Его изображение собиралось из бликов на металлических нитях.

— Теперь можем говорить без задержки.

Аглая шагнула к нему.

— Вы знали, что здесь сознания людей.

— Предполагал.

— Ложь.

— Хорошо. Знал.

— Моя мать?

— Оставила копию.

— Где оригинал?

— Не знаю.

Аглая сжала кулак.

Воронцов перевёл взгляд на Мирона.

— Вы понимаете, что видите?

— Очень дорогую ошибку вашей семьи.

— Первую работающую систему переноса причинного долга.

— Которая съела город.

— Которая спасла город.

Мирон усмехнулся. «Триста пятьдесят тысяч людей стали мебелью».

— Триста пятьдесят тысяч не исчезли окончательно. Для катастрофы такого класса это беспрецедентно.

— Красиво считать, когда не знаешь имён.

Воронцов не обиделся.

— Поэтому я предлагаю вам перестать считать со стороны.

— Что?

— Сотрудничество.

Аглая сказала: «Нет».

— Я обращаюсь к Ермакову.

— А я командир.

— И поэтому ваше „нет“ имеет значение только для экспедиции.

Мирон поднял руку.

— Давайте без семейного совета. Что вы хотите?

Воронцов указал на кресло.

— Сядьте.

— Зачем?

— Система вас узнаёт.

— Это как раз причина не садиться.

— Она ждала человека с вашей способностью сто семнадцать лет.

Тишина стала плотной.

Евдокия спросила: «Откуда вы знаете?»

— Из документации.

— Там написано его имя?

— Нет. Там написана функция.

Мирон почувствовал, как белая трещина холодеет.

— Мастер аварийного восстановления.

— Да.

— Что произойдёт, если я подключусь?

— Вы получите доступ к долгу города.

— И?

— Сможете выбрать, куда его перенести.

— Куда?

— За пределы разлома.

Аглая поняла раньше Мирона.

— В другой город.

— В любую достаточно крупную систему.

— То есть спасти Тагил, разрушив Пермь.

— Это грубая формулировка.

— Но верная.

Воронцов не ответил.

Мирон подошёл к креслу.

Не сел.

Провёл пальцами по спинке.

Внутри было столько долга, что на секунду он перестал чувствовать собственное тело.

— Вы хотите проверить, могу ли я это сделать.

— Хочу вернуть людей.

— За чей счёт?

— За счёт распределения.

— Это не ответ.

— Это единственный взрослый ответ. Последствия всегда кто-то несёт. Я предлагаю сделать процесс управляемым.

Мирон посмотрел на него.

В этом и была опасность.

Воронцов не говорил как злодей.

Он говорил как инженер на совещании, где все варианты плохие, но один надо выбрать.

— А Евдокия?

— Что?

— Вы обещали вернуть её, если я дам доступ к сердцу.

— И верну.

— Как?

— Синхронизируем её временной долг с внешним контуром. Она выйдет в вашем времени.

Мирон почувствовал, как сердце ускорилось.

Евдокия сказала: «Нет».

Он повернулся.

— Дуня...

— Нет.

— Ты даже не знаешь цену.

— Вот именно.

Воронцов ответил: «Физически она сохранит нынешний возраст. Временной избыток можно распределить по городской сети».

— То есть город постареет вместо меня, — сказала Евдокия.

— На долю секунды в каждом узле.

— Триста тысяч узлов?

— Примерно.

— Не смей.

Он ничего не сделал.

Но она увидела, что он рассматривал вариант.

И это было достаточно.

— Ты вообще слышишь меня?

— Я думаю.

— Не обо мне. Ты думаешь, как меня починить.

— Я хочу вернуть тебя домой.

— Я уже дома. Мне просто нужен выход.

Воронцов наблюдал молча.

Мирон понял, что предложение было рассчитано именно на это.

Не на власть, а на слабое место.

Он отступил от кресла.

— Нет.

Арсений едва заметно нахмурился. «Вы уверены?»

— Нет. Поэтому и нет.

— Странная логика.

Тамир сказал: «Хорошая».

Глава 23. Чужая мать

Когда связь с Воронцовым отключилась, сердце не замолчало.

Наоборот.

Тысячи нитей зазвенели.

Аглая подняла голову.

— Что происходит?

На платформе появилось второе кресло.

Его не было секунду назад.

Город выдвинул конструкцию из пола, как будто ждал завершения разговора.

На подлокотнике стояло имя:

ИНЕССА МОРОЗОВА.

Аглая не двигалась.

Лада тихо сказала: «Не обязана садиться».

— Знаю.

— Можно уйти.

— Знаю.

Она села.

Мирон хотел возразить.

Не стал.

Полевые нити коснулись висков Аглаи.