Нулевой контур

— Зачем столько?

Евдокия указала на первый.

— Личное время.

На второй.

— Время района.

На третий.

— Время города.

— А снаружи?

— Не знаем. До вас связи не было.

Аглая положила на стол переносной хронометр.

— Сейчас 14 августа 2249 года.

Никто из местных не удивился.

Это было хуже удивления.

Савельев налил себе чай.

— У нас на центральных часах 2289-й.

— Вы знали, что время снаружи другое?

— Предполагали. В город иногда падают вещи.

— Какие?

— В основном мусор. Радиопакеты. Обломки. Один раз вагон метро.

Лада моргнула.

— Из какого города?

— Москва. Судя по рекламе, 2261 год.

Аглая медленно села.

— То есть сюда попадают вещи из будущего.

— И из прошлого, — сказала Евдокия. — Иногда одновременно.

Мирон смотрел на сестру.

— Ты не отвечаешь на главное.

— На что?

— Почему вы не вернулись?

Евдокия перестала улыбаться.

— Потому что выход есть только в одну сторону.

— Мы только что вошли.

— Войти легко. Город любит новых людей.

— А выйти?

Она подошла к окну.

За стеклом дождь внезапно превратился в снег.

Точно по её прогнозу.

— Город должен тебя отпустить.

— Город?

— Ты ещё не слышишь его?

Мирон почувствовал металл вокруг.

Стены. Трубы. Кабели. Рельсы за зданием. Заводы вдали.

Долг был повсюду.

Миллионы мелких повреждений соединялись в одно огромное напряжение.

И за ним действительно было что-то похожее на внимание.

— Слышу.

Евдокия кивнула. «Тогда поймёшь быстрее нас».

Она достала из кармана металлический жетон.

На нём было выбито:

БРИГАДА 17. РЕМОНТНЫЙ ДОПУСК.

— За семнадцать лет мы нашли один путь к центру. Там находится система, которая держит город.

— Выключим её.

— Пробовали.

— Починим.

Евдокия посмотрела на него так, как раньше Мирон смотрел на неё, когда она предлагала разобрать домашний стабилизатор ради интереса.

— Вот поэтому я и боялась, что придёшь именно ты.

— Почему?

— Потому что здесь всё сломано. И город знает, что ты не умеешь пройти мимо сломанного.

С улицы раздался гудок.

Низкий, заводской.

Все местные одновременно замолчали.

Евдокия посмотрела на часы района.

— Рано.

Савельев встал.

— На сколько?

— На четыре часа.

Второй гудок.

Пол под ногами задрожал.

За окном по улице шли люди.

Сначала Мирон решил, что это рабочая смена.

Потом увидел, что у первого вместо головы был старый чемодан.

У второго лицо состояло из десятков фотографий.

Третий был собран из детской коляски, пальто и связки ключей.

Лада подошла к стеклу.

— Что это?

Евдокия выключила свет.

— Город вспоминает жителей.

Глава 15. Ночная смена

Механические фигуры шли по улице молча.

Их было около тридцати.

Они двигались не как роботы. Слишком по-человечески. Один прихрамывал. Другая фигура всё время поправляла ремень сумки, которой у неё не было. Маленький силуэт держал за руку взрослого, хотя их ладони состояли из разных предметов и физически не соединялись.

Мирон стоял у окна и чувствовал, как каждая конструкция несёт кусок долга.

Не механического, а человеческого.

Чемодан был истёрт ручками одного хозяина. Ключи помнили тысячи поворотов. Детская коляска хранила удары о ступени. Куртка была прожжена на рукаве. Фотографии загибались именно там, где их годами держали пальцами.

Город не просто собирал вещи.

Он собирал привычки.

— Они опасны? — спросил Тамир.

Евдокия ответила: «Если не мешать смене, обычно нет».

— Обычно?

— У нас длинная статистика, но маленькая выборка выживших.

Аглая закрыла жалюзи.

— Зачем они идут?

— На работу.

— Куда?

— На завод. Потому что двенадцать лет назад люди шли на ночную смену, когда город исчез.

Лада прошептала: «Он повторяет последнее утро».

— Не совсем. Утро меняется. Люди нет.

Мирон повернулся к Евдокии.

— Ты сказала, смена началась рано.

— Да, потому что пришёл „Снегирь“.

Внутренний канал ожил.

Бортовая система сама подключилась к динамику здания.

«Я НЕ ХОТЕЛ».

Аглая медленно подняла браслет.

— Ты подключился к городской сети?

— ДА.

— Отключись.

Пауза.

«НЕ МОГУ».

Мирон почувствовал толчок под полом.

Где-то далеко заработал тяжёлый пресс.

Потом ещё один.

В городе включались цеха.

Евдокия схватила куртку.

— Нужно в укрытие.

— Мы уже в здании, — сказал Мирон.

— Это не укрытие.

Снаружи одна из фигур остановилась.

Человек-чемодан повернул голову к окну.

Потом все остальные тоже.

Аглая тихо сказала: «Похоже, нас заметили».

Фигуры развернулись.

Пошли к зданию.

Тамир взял копьё.

— Не бей их, — сказала Евдокия.

— Если войдут?

— Особенно если войдут.

— Почему?

— Город чинит то, что ты ломаешь.

Первая фигура подошла к двери.

У неё вместо лица был карманный радиоприёмник.

Из динамика пошёл треск.

Потом женский голос:

— Смена три. Контроль присутствия.

Евдокия выругалась.

— Что? — спросил Мирон.

— Нас включили в бригаду.

На стене загорелось табло, которое секунду назад было мёртвым.

БРИГАДА 17.

ЯВКА: 5 ИЗ 5.

Мирон пересчитал.

Он, Евдокия, Аглая, Лада, Тамир.

— Снегирь?

Табло мигнуло.

БРИГАДА 17.

ЯВКА: 6 ИЗ 6.

— Прекрасно, — сказала Лада. — Машину тоже трудоустроили.

Входная дверь открылась сама.

Фигура с радиоприёмником отступила.

Из неё прозвучало:

— Опоздание семь минут. Штрафное восстановление.

— Что за восстановление? — спросила Аглая.

Евдокия уже шла к двери.

— Если не придём добровольно, завод пришлёт за нами транспорт.

— И?

— В прошлый раз транспорт был собран из трёх трамваев и крана.

— И что он делал?

— Собирал людей совком.

Лада надела рюкзак.

— Я голосую за работу.

Они вышли.

Фигуры окружили их, но не нападали. Просто встроились в колонну.

Мирон шёл рядом с Евдокией.

— Ты семнадцать лет живёшь так?

— Не каждый день. В разных районах свои циклы.

— И сколько людей осталось?

— Из каравана все. Из города...

Она замолчала.

— Сколько?

— Живых тел около четырёхсот.

— А было?

— Триста пятьдесят тысяч.

Мирон посмотрел на фигуры.

Евдокия кивнула. «Остальные здесь».

— В вещах?

— Не только.

Они вышли на заводской проспект.

Вдалеке работали доменные печи. Над трубами висели облака, но дым не двигался вверх. Он медленно стекал в сторону, словно подчинялся другой гравитации.

По рельсам ехали пустые вагоны.

На перекрёстке колонна разделилась. Их бригада пошла к огромному корпусу с цифрой 4.

Тому самому, перед которым Евдокия сфотографировалась.

У ворот стоял автоматический контролёр.

Когда-то он был промышленным роботом. Теперь к его корпусу были приварены десятки табличек с именами.

Он протянул манипулятор.

— Допуск.

Евдокия показала жетон.

Контролёр считал.

— Ермакова Евдокия Сергеевна. Стаж: сорок два года.

Мирон резко повернулся к сестре.

Она побледнела.

— У тебя семнадцать.

— Я знаю.

— Почему он говорит сорок два?

— Не знаю.

Контролёр повернулся к Мирону.

— Ермаков Мирон Сергеевич.

Мирон не давал ему никаких данных.

— Стаж: сто семнадцать лет.

Лада тихо выдохнула.

— Ровно со времени Белого Звона.

Контролёр продолжил: «Специализация: перенос долговой нагрузки».

Аглая подняла оружие.

— Откуда у тебя информация?

Контролёр не отреагировал.

— Допуск подтверждён. Должность: мастер аварийного восстановления.

Ворота открылись.

За ними тянулся цех длиной в полтора километра.

По обеим сторонам стояли машины.

Сотни.

Некоторые были разобраны.

Некоторые двигались сами.

В центре на ремонтной платформе лежал ходок.

Мирон узнал «Торос».

Тот самый, с которого всё началось.

Левое колено было разорвано.

Корпус расколот.

Полевое кольцо разрушено.

На диагностическом экране горела запись:

ДАТА ГИБЕЛИ: 14.08.2249, 05:42:17.

Мирон посмотрел на часы.

В их времени этот момент уже прошёл.

В городе часы показывали 03:11.

До смерти машины оставалось два с половиной часа.

— Вот зачем нас вызвали, — сказала Евдокия.

— Она уже сломана.

— Здесь это не мешает ей умереть позже.

С потолка опустился экран.

На нём появилась инструкция:

ЗАДАНИЕ БРИГАДЫ 17.

ВОССТАНОВИТЬ МАШИНУ ДО МОМЕНТА ГИБЕЛИ.

Мирон прочитал дважды.

— А если не успеем?

Евдокия посмотрела на механические фигуры, которые уже закрывали ворота.

— Тогда город восстановит нас.

Глава 16. Сорок лет назад

«Торос» был мёртв очень профессионально.

Мирон обошёл машину два раза и убедился, что кто-то сделал всё возможное, чтобы ремонт выглядел оскорблением здравого смысла.

Разрыв левого колена.

Смятая силовая рама.

Три пробоины охлаждения.

Разрушенное полевое кольцо.

Половина управляющей шины сгорела.

При таком наборе повреждений нормальный ремонт начинался с фразы «заказываем новый ходок».

Город требовал восстановить старый за два часа двадцать минут.

— Я хочу уточнить, — сказала Лада. — Восстановить до какого состояния?

Экран ответил:

РАБОТОСПОСОБНОСТЬ НЕ МЕНЕЕ 61%.

— Почему шестьдесят один?

НЕТ ДАННЫХ.

— Честная система, — заметил Мирон.

Аглая стояла у разрушенного кольца.

— Мы не обязаны играть по правилам.

Евдокия покачала головой. «Обязаны, пока не доберёмся до центра».

— Что будет, если уйдём?

— Попробуй.

Аглая посмотрела на неё.

Евдокия пожала плечами. «Серьёзно. Это проще показать».

Аглая направилась к воротам.

Через десять шагов оказалась у «Тороса» с другой стороны.

Она остановилась.

Мирон не увидел ни вспышки, ни разрыва пространства. Просто в один момент Аглая шла от них, в другой пришла к ним.

— Петля, — сказал Тамир.

— Да.

Аглая попробовала снова.

Результат тот же.

— Можно пробить стену.

Евдокия показала на массивную перегородку.

— Два года назад мы пробили. За стеной оказался этот же цех.

Мирон хлопнул ладонями.

— Отлично. Значит, ремонтируем.

Аглая повернулась.

— Ты слишком легко согласился.

— Я механик. Мне предложили ремонт вместо пространственной философии.

— Машина должна погибнуть через два часа.

— Тем более. Срок понятный.

Он полез под корпус.

Через десять минут все работали.

Даже Тамир.

Ему выдали гидравлический резак. Он посмотрел на инструмент с таким выражением, будто тот оскорбил школу Безгоризонтного копья.

— Им тоже можно завершать удары, — сказал Мирон.

Тамир включил резак.

— Если продолжишь говорить, я проверю.

Лада обнаружила, что может командовать некоторыми заводскими манипуляторами обычной речью. Не Контуром. Город слышал команды бригады и исполнял их, если считал производственными.

— Подать раму.

Манипулятор подал.

— Убрать мусор.

Убрал.

— Сделать мне кофе.

Ничего.

— Бесполезная цивилизация.

Евдокия смеялась.

Мирон поймал себя на том, что всё время смотрит на неё.

Не мог привыкнуть.

Она работала быстро. Знала заводские системы. Не спрашивала у него, какой ключ взять. Один раз сама заметила трещину в креплении, которую он пропустил.

Раньше Мирон учил её держать сварку.

Теперь Евдокия отобрала у него горелку.

— Ты ведёшь слишком быстро.

— Я старше.

— Был.

Слово ударило сильнее, чем она хотела.

Они оба замолчали.

Евдокия отвела взгляд.

— Извини.

— Не за что.

— Есть.

Мирон затянул крепёж.

— Я пропустил семнадцать лет.

— Не специально.

— Тебе от этого легче?

Она долго не отвечала.

— Сначала было тяжело. Я всё думала, что ты придёшь. Первый год считала дни. Потом перестала.

— Почему?

— Потому что здесь дни иногда возвращаются.

Она проверила сварочный шов.

— На третий год я поняла, что если продолжу жить как человек, которого должны спасти, то вообще не живу.

Мирон хотел возразить.

Евдокия подняла палец.

— Не надо. Это не обвинение.

— Звучит похоже.

— Потому что тебе удобно, когда это обвинение. Тогда можно извиниться и снова решать за меня.

Мирон затянул гайку сильнее, чем нужно.

— Я не решаю.

— Ты угнал машину и полез в разлом.

— Чтобы найти тебя.

— Я знаю. И благодарна. Но это не делает поступок умным.

— Тебя не было шесть дней.

— Для меня семнадцать лет. Вот именно.

Она посмотрела прямо на него.

— Я не та Дуня, за которой ты приехал.

Мирон почувствовал внутри неприятное сопротивление.

Он умел смотреть на сломанный металл и принимать, что прежним тот уже не станет. Можно сварить. Усилить. Заменить часть. Но нельзя вернуть момент до удара.

С людьми это знание работало хуже.

— Понял.

Евдокия усмехнулась. «Нет».

— Но попробую.

— Вот это лучше.

Они вернулись к работе.

За сорок минут до срока «Торос» достиг пятидесяти четырёх процентов готовности.

Проблема оставалась в полевом кольце.

Запасного не было.

«Снегирь» передал через внутренний канал:

МОЖНО МОЁ.

Аглая ответила сразу: «Нет».

ПОЧЕМУ.

— Потому что без кольца мы не выйдем из города.

Я НЕ УМРУ.

— Очень оптимистично.

Мирон посмотрел на «Торос».

Долг машины дрожал.

До указанного момента гибели оставалось двадцать восемь минут.

— Нам не нужно полное кольцо.

Аглая подошла.

— Что предлагаешь?

— Ему надо показать шестьдесят один процент.

— Система проверяет фактическую работоспособность.

— Да. Значит, дадим фактическую.

Мирон открыл схему.

— Снегирь встанет рядом. Соединим полевые контуры через аварийную шину. На минуту „Торос“ станет частью его поля.

— Это две разные машины.

— Для поля нет. Оно стабилизирует область.

Евдокия быстро поняла.

— Город считает машины по отдельности только через идентификаторы.

Лада добавила: «А если назвать их одной системой?»

Аглая посмотрела на неё.

— Контуром?

— Не обязательно. Сначала попробую без цены.

План был плохим.

Поэтому времени на лучший не осталось.

«Снегирь» подошёл к разбитому «Торосу». Кабели аварийной связки протянули между корпусами. Аглая синхронизировала кольца.

Тамир встал у внешнего соединения.

— Если пойдёт обратный импульс, перережу.

— Удар продолжит искать цель, — напомнил Мирон.

— Я приму.

Лада положила ладонь на терминал.

— Одна машина.

Она сказала это обычным голосом.

Ничего.

Экран показывал пятьдесят четыре процента.

До срока семь минут.

Лада закрыла глаза.

Мирон увидел, как она выбирает цену.

— Не надо, — сказал он.

— Надо.

Она снова произнесла: «Одна».

Слово ударило в металл.

Не громко. Но весь цех на секунду согласился.

Две машины стали одной системой.

Показатель готовности прыгнул.

Пятьдесят восемь.

Шестьдесят.

Шестьдесят один.

Экран загорелся зелёным.

ЗАДАНИЕ ВЫПОЛНЕНО.

В ту же секунду часы показали 05:42:17.

«Торос» вздрогнул.

Левое колено, которое они только что восстановили, лопнуло снова.

Корпус раскрылся.

Кольцо погасло.

Машина умерла точно по записи.

Но на этот раз никто не находился внутри.

Ворота цеха открылись.

За ними не было улицы.

Был архив.

Огромный зал, уходящий во тьму.

На полках лежали тысячи металлических пластин.

Евдокия взяла ближайшую.

На ней была дата.

14 августа 2249 года.

И список пассажиров их каравана.

Рядом лежала пластина с датой:

14 августа 2209 года.

Те же имена.

Та же подпись о прибытии.

Сорок лет назад.

Глава 17. Архив прибытий

Архив не пылился.

В городе, где дома осыпались, металл помнил удары, а люди могли прожить семнадцать лет за шесть внешних дней, именно это показалось Мирону особенно неправильным.

Полки были чистыми. Пластины лежали по годам, месяцам и типам события. Между рядами медленно ездили автоматические тележки. Каждая снимала пластину, считывала, возвращала на место и переходила к следующей.

— Зачем перечитывать архив постоянно? — спросила Лада.

Евдокия ответила: «Чтобы записи не забывали себя».

Мирон посмотрел на неё.

— Это шутка?

— Нет.

Лада вздохнула. «Жаль. Хорошая».

Аглая взяла две пластины с одинаковым списком каравана. На одной стоял 2209 год. На другой 2249-й.

— Подписи разные?

Евдокия показала терминал.

— Можно сверить.

Они вставили обе пластины.

На экране появились цифровые отпечатки пассажиров.

Совпадение: сто процентов.

Маршрут: Пермь, Уральский коридор, К-317, Нижний Тагил.

Время прибытия различалось ровно на сорок лет.

— Значит, караван прибыл дважды, — сказал Тамир.

— Нет, — ответил Мирон. — Одна и та же гайка не может дважды получить одну и ту же царапину.

— Люди не гайки.

— Спасибо. Я только начал подозревать.

Он провёл пальцем по краю пластины 2209 года.

Долг был старым.

Настоящим.

Пластина лежала здесь десятилетия.

Потом коснулся записи 2249 года.

Та была моложе.

Но воспоминание внутри металла ощущалось одинаково.

— Город не записал два прибытия, — сказал Мирон. — Он одну запись поставил в два места.

Лада нахмурилась. «Почему?»

— Потому что для него они связаны.

Аглая открыла соседний ряд.

Там были записи о пропавших экспедициях.

2217. Геодезическая группа.

2226. Военный патруль.

2237. Нижний Тагил, общегородское событие.

2241. Исследовательская станция.

2249. Караван К-214.

И дальше.

2258.

2266.

2289.

Мирон почувствовал холод в белой трещине.

— Тут есть будущее.

«Не трогай», сразу сказала Аглая.

— Я только смотрю.

— Ты умеешь смотреть руками.

Лада подошла к записи 2289 года.

— Событие: закрытие контура города.

Евдокия побледнела.

— Я не видела эту полку.

— Ты была здесь раньше?

— Много раз. Будущие записи появлялись иногда, но не дальше пары месяцев.

Терминал сам включился.

На экране появилась схема города.

Красными точками отмечались районы.

Одна за другой они гасли.

Под схемой шёл текст:

РАСХОД ПАМЯТИ ПРЕВЫШАЕТ ПОСТУПЛЕНИЕ.

НЕОБХОДИМ ВНЕШНИЙ РЕСУРС.

— Какой ресурс? — спросила Лада.

Ответ:

ПАМЯТЬ.

Мирон вспомнил мать.

Точнее, то место, где раньше был её голос.

— Вот почему „Снегирь“ чувствовал реактор как память.

— Город научился переводить физический долг в информацию.

— И обратно.

— Тогда то, что ты сделал на полигоне...

— Я не придумал. Я повторил то, что система умеет.

Евдокия села на край тележки.

— Мы думали, город забирает воспоминания случайно.

— У кого забирал?

— У всех, кто остаётся долго.

В комнате стало холоднее, хотя температура не изменилась.

— Что ты забыла?

Евдокия провела пальцем по шраму на шее.

— Сначала мелочи. Имя учительницы. Лицо соседа. Какой вкус был у мороженого на площади. Потом больше.

— Что больше?

— Я не помню похороны мамы.

Мирон почувствовал удар.

— Дуня...

— Не надо. Я знаю, что они были. Знаю, что плакала. Знаю, что ты держал меня за руку. Но не помню.

Она посмотрела на него спокойно.

— Город взял это примерно на шестом году.

— Почему ты мне не сказала?

— Ты пришёл несколько часов назад.

— Я про сейчас.

— Потому что ты тут же начал бы искать способ вернуть.

Мирон открыл рот.

Закрыл.

Евдокия усмехнулась без радости. «Вот».

На дальней полке что-то щёлкнуло.

Тележка вытащила новую пластину.

Свежую.

На ней было выбито:

ЕРМАКОВ МИРОН СЕРГЕЕВИЧ.

СПИСАНИЕ ПАМЯТИ: 31%.

ДАТА: СЕГОДНЯ.

Мирон не успел сказать ни слова.

Свет в архиве погас.

Из темноты раздались шаги механических фигур.

И голос матери Мирона.

Точный.

Живой.

— Мироша, иди домой.

Он замер.

Сердце сделало один тяжёлый удар.

Голос повторил:

— Мироша.

Мирон шагнул в темноту.

Аглая схватила его за плечо.

— Это не она.

— Я знаю.

Но ноги всё равно хотели идти.

— Город сохранил голос, который ты потерял, — сказала Лада.

— Значит, он забрал не уничтоженное. Он забрал долг.

Тамир поднял копьё.

— Он приманивает.

Мирон слушал голос.

Мать напевала ту самую песню.

Впервые после аварии он снова слышал её.

Каждая нота была правильной.

Именно поэтому он понял.

Мать никогда не допевала третий куплет. Всегда забывала слова и смеялась.

Город пел без ошибки.

Мирон отступил.

— Не моя.

Из темноты ответил уже другой голос: «ПОКА».

Зажёгся аварийный свет.

В проходе стояли десятки фигур.

У одной вместо груди был старый домашний аудиоблок Ермаковых.

Мирон узнал царапину на корпусе.

Он сам сделал её в девять лет.

Глава 18. То, что осталось от людей

Первой ударила не фигура.

А память.

Домашний аудиоблок включился, и комната наполнилась голосами из детства Мирона.

Отец ругается из коридора.

Евдокия смеётся.

Мать просит закрыть окно.

Звук посуды.

Новости.

Ничего важного.

Именно поэтому хотелось слушать.

Мирон сделал ещё шаг назад.

— Откуда это здесь?

Евдокия смотрела на устройство так же растерянно.

— Наш аудиоблок выбросили после маминой смерти.

— Я знаю.

— Это было до Белого Звона? — спросила Лада.

— Нет. Через восемьдесят лет после.

— Значит, город не собирает только вещи людей, которые исчезли здесь.

Аглая подняла руку.

— Не приближаться.

Фигуры остановились в пяти метрах.

Одна протянула Мирону детскую перчатку.

Он узнал её.

Евдокия потеряла такую в парке, когда ей было шесть.

— Это уже невозможно, — сказал Мирон.

Лада тихо ответила: «Мы давно прошли эту отметку».

Фигура с аудиоблоком заговорила голосом Евдокии, только детским:

— Мир, смотри, я сама.

Настоящая Евдокия побелела.

— Я говорила это, когда научилась кататься на велосипеде.

— Где?

— В Перми.

— Значит, система читает не вещи. Она читает нас.

Мирон почувствовал, как архив вокруг давит на белую трещину.

Не город забрал их домашний аудиоблок.

Он построил его из памяти.

Механические фигуры были не людьми, сохранёнными в предметах.

Они были моделями людей, собранными из того, что город знал о них.

— Не жители, — сказал Мирон.

Евдокия посмотрела на него.

— Что?

— Ты говорила, остальные жители здесь. Но это не они.

Фигуры одновременно повернули головы.

Мирон продолжил: «Это память о них».

Голос матери исчез.

Из аудиоблока пошёл сухой треск.

Потом стандартный заводской голос произнёс: «ОШИБКА КЛАССИФИКАЦИИ».

Лада медленно улыбнулась. «Ты его обидел».

— Надеюсь.

Фигура шагнула вперёд.

Тамир выставил копьё.

Евдокия крикнула: «Не ломай!»

Тамир не ударил.

Он начал выпад и остановил его в воздухе.

Контур сработал.

Незавершённый удар остался между ним и фигурой. Любая попытка пройти дальше означала принять движение.

Фигура коснулась невидимой линии.

Её корпус дёрнулся.

Она отступила.

— Они понимают правила Контуров, — сказал Тамир.

— Город понимает, — ответил Мирон.

Остальные фигуры начали обходить препятствие.

— К выходу, — приказала Аглая.

Они побежали между полками.

Архив перестраивался.

Ряды двигались без звука, закрывая проходы. Тележки вставали поперёк. На стенах появлялись указатели, каждый обещал выход и приводил в новый сектор.

Лада остановилась у развилки.

— Если город понимает слова, можно договориться.

— Не сейчас, — сказала Аглая.

— Именно сейчас.