Я просто хотела помочь

Лика

Неделя тянулась мучительно долго.

Сначала мне казалось, что до среды еще целая вечность. Потом дни вдруг начали слипаться между собой. Школа, уроки, домашка, мамины замечания, сообщения от Киры — все превратилось в какой-то бесконечный фон.

Но каждый вечер я засыпала с одной и той же мыслью:

«Еще пять дней».

«Еще четыре».

«Еще три».

И вот наконец наступила среда.

На удивление, я проснулась с прекрасным настроением, будто предчувствовала грандиозные перемены впереди.

Выпрыгнув из кровати, я побежала собираться в школу. Нырнула в свои привычные толстовку с джинсами, машинально уложила без того идеально прямые волосы и пошла завтракать.

На кухне меня встретил густой запах кофе. Мама еще пила его, не успев уйти на работу.

Когда я увидела ее, щеки обожгло жаром. Я надеялась, что она и сегодня уйдет пораньше.

— Доброе утро, мам — я попыталась улыбнуться как можно беззаботнее.

— Ты уже проснулась? А я собиралась тебя будить через 15 минут, — она одарила меня нежной улыбкой. — Может приготовить для тебя завтрак? А ты пока переоденешься к школе?

— Спасибо, я что-нибудь приготовлю сама. И я уже переоделась — хмыкнула я.

— А-а-а, да? — Мама театрально закатила глаза. — Все время забываю, что в таком виде можно выходить в свет.

— Как дела в школе? — Ее голос стал строже.

— Да как обычно, - я едва не добавила «все бесят», но вовремя прикусила язык.

— А почему ты прогуляла уроки на той неделе?

Я открыла рот, чтобы соврать, но она меня опередила:

— Лика, мне звонили из школы. Тебя не было полдня. Я соврала, что тебе стало дурно, но почему мне пришлось это делать? Краснеть из-за тебя? — Ее возмущение набирало обороты.

— Мне правда стало плохо, и я ушла. — Соврала я, не моргнув глазом. — Наверное, из-за рогаликов школьных. — Добавила для правдоподобности.

— Господи, один холестерин! Лика, прекрати питаться этой дрянью! — мама поморщилась.

— Я буду стараться, — с ухмылкой съязвила я.

Она взглянула на часы, и заторопилась.

— Ох, черт, опаздываю! До вечера! И, Лика, завязывай с этим всем. — Она пригрозила мне пальцем уже на пороге.

Забавно, но именно такую реакцию я и ждала. Удивилась сама себе, как дерзко я с ней говорила. А про рогалик добавила ей назло. Знала же, что она моментом забудет о пропуске занятий. Я улыбалась. Это было впервые — обычно меня это злило до слез.

Покончив с завтраком, я вышла на встречу к Кире. Мы договаривались с ней встретиться перед школой.

Дверь подъезда хлопнула и меня окатило теплым весенним ветром. За эту неделю весна будто окончательно вступила в свои права. Деревья покрылись свежей светло-зеленой листвой, а в воздухе все чаще чувствовался запах нагретой солнцем земли.

Я шла по тропинке и думала лишь о том, что сегодня тот самый день. Вечером я впервые пойду к психологу, и моя жизнь изменится. От этой мысли внутри одновременно становилось страшно и хорошо.

Из размышлений меня вырвало чье-то уверенное прикосновение сзади. Я резко обернулась.

— Фух, Кира! Ты че так пугаешь? Я чуть не обделалась!

— Упс, в следующий раз возьму для тебя сменное нижнее белье, — засмеялась она.

— Ну и шуточки! — я толкнула ее в плечо. — Идем уже.

Мы пошли рядом.

Несколько секунд я молчала, а потом все-таки не выдержала:

— Не верится, что уже сегодня.

— Что сегодня?

— Ну... консультация.

Кира тяжело вздохнула. Я сразу поняла, что зря начала этот разговор.

— Лика.

— Что?

— Ты всю неделю только об этом и говоришь.

— Потому что я волнуюсь.

— А я считаю, что ты слишком много на это надеешься.

Я нахмурилась.

— Почему?

— Потому что это просто разговор.

— Но вдруг поможет?

Кира резко остановилась.

— Поможет? — она издала короткий, раздраженный смешок и закатила глаза так демонстративно, что это было почти физически больно. — Лика, очнись! Что поможет? Болтовня? Нужны действия! Реальные действия! — она рубила воздух ладонью в такт словам. — А не эти... посиделки на диванчике!

Она замолчала так же резко, как и начала. Мы пошли дальше, но теперь между нами повисла тишина, которая давила на виски. Я не решалась ее нарушить. Мы просто шли рядом: я — вялая и растерянная, и она — напряженная, как сжатая пружина. Ее слова эхом отдавались в моей голове. «Нужны действия...» Но какие? Я не могла понять ее логику. Она же сама предложила пойти к психологу! А теперь смотрит на меня как на наивную дурочку.

Эта мысль кольнула обидой, но я тут же ее отогнала. Нет, Кира не может быть неправой. Она просто... переживает. Да, точно. Она боится за меня. Боится, что я сломаюсь прямо там, на сеансе, и станет только хуже. Это не жестокость, это забота. Просто она... не умеет ее по-другому показывать.

Я судорожно вздохнула. Я должна верить. Должна верить, что этот визит к психологу — правильный шаг. Потому что, если я перестану в это верить, у меня ничего не останется.

В школе я старалась держаться от всех подальше. На переменах я пряталась в дальнем углу у окна, вжавшись в подоконник, лишь бы не попадаться на глаза. Мне не хотелось давать Кире лишний повод для беспокойства. На уроках я отвечала только тогда, когда меня спрашивали напрямую, и мой голос звучал глухо, словно из-под земли.

Все мои мысли были о вечере. Живот скручивало тугим, горячим узлом, а ладони потели так сильно, что я украдкой вытирала их о джинсы. Я гипнотизировала взглядом часы на стене — минутная стрелка будто прилипла к циферблату и отказывалась двигаться. Скорее бы шесть... Я войду в тот кабинет — и моя жизнь изменится. Только как? Что я скажу? С чего начать? А все ли нужно говорить? И именно в таком состоянии, на перемене перед последним уроком, мне прямо в лоб прилетела мокрая пожеванная бумажка.

— Так нечестно, Макс! В такую огромную мишень даже слепой бы попал! — Гена с Максом заливались смехом.

Я стиснула зубы и заставила себя не реагировать. Как вдруг я увидела Киру. Она шла по коридору с такой скоростью, что люди расступались перед ней. Она сжала кулаки так крепко, что побелели костяшки. Я поняла: она сейчас натворит дел из-за меня. Я бросилась ей наперерез и схватила за руку.

На секунду мне показалось, что за ее злостью скрывается страх. Будто она боялась не за себя, а за меня.

— Кир, не надо!

Она дернулась было вперед, но остановилась.

— Нельзя позволять им это делать! Надо дать отпор!

— Это ничего не изменит. Станет только хуже.

Кира фыркнула и с силой ударила кулаком по подоконнику рядом. Я вздрогнула.

— Черт... — прошипела она сквозь зубы, не глядя на меня. Ее плечи все еще были напряжены, но она больше не рвалась в бой.

Мне было стыдно. Стыдно за то, что из-за меня она сорвалась. Это было невыносимо.

— Спасибо, — тихо сказала я.

Она лишь дернула плечом, все еще не поворачиваясь. — Идем уже. А то опоздаем.

Прозвенел звонок. Гул в коридоре стих, сменившись шарканьем ног и хлопаньем дверей. На уроке я сидела за партой, уставившись в учебник. Я не читала ни строчки. В голове стучала одна мысль: «Вечером. В шесть часов. Все изменится».

Сердце билось о ребра так громко, что я боялась, его стук услышит весь класс. Ладони снова стали влажными, и я украдкой вытерла их о джинсы. Голос учительницы, что-то объяснявшей у доски, доносился до меня будто сквозь толстый слой ваты.

Прозвенел звонок с последнего урока. Я вздрогнула от резкого звука. Подскочив с места, я быстро кидала вещи в рюкзак, стараясь не встречаться взглядом с Кирой

— Ты идешь? — ее голос был тихим.

— Нет... то есть да... но мне нужно подготовиться дома к вечеру. Иди без меня, — выпалила я на одном дыхании.

Кира округлила глаза от растерянности.

— Ладно... Удачи тебе там вечером.

Я вцепилась в лямку рюкзака и вышла из класса, оставив ее одну за партой.

Мне хотелось побыть одной, собраться с мыслями. Я сжала и разжала кулаки, пытаясь унять дрожь. Что я скажу? С чего вообще начинают такой разговор? «Здравствуйте, меня все достают» или может «Добрый день, я жирная и меня все ненавидят», а может «Моя мать хочет зашить мне рот»? От этой мысли к горлу подкатил ком.

Я шла по школьному двору к воротам, когда мой взгляд зацепился за знакомую фигуру. Там, у выхода на парковку для учителей, стоял Ваня. Такой красивый... Его безупречная улыбка могла бы растопить даже самое ледяное сердце. Он был высокий, темноволосый, с пронзительными зелеными глазами и спортивной фигурой... От одного взгляда на него хотелось утонуть в его объятиях. Но там была она — Соня. Ее рука по-хозяйски лежала на его локте. Я понимала: просто так мимо мне пройти не дадут.

Внезапно сзади раздался ровный голос Киры:

— Опять смотришь на этого придурка?

Я вздрогнула от неожиданности.

— Да я не… я не… просто они там стоят...

Кира фыркнула:

— Они не тронут тебя. Идем.

Мы пошли прямо на них. Казалось, от Киры во все стороны разлетались искры ее злости. Соня хотела что-то сказать, открыла рот... но встретившись взглядом с Кирой, передумала и просто отступила в сторону вместе с Ваней. Мы просто прошли мимо. Чего, я была уверена, не случилось бы, будь я одна.

— Спасибо...

— Перестань, Лика! Мы ведь подруги! — тепло улыбнулась она.

— Ладно... Теперь ты в безопасности! Иди домой, а у меня еще есть кое-какие дела.

Мы попрощались у перекрестка.

Я бежала домой с такой скоростью, что ветер свистел в ушах. Меня продолжало трясти от волнения так сильно, что я чуть не споткнулась о бордюр дважды.

Оказавшись дома и закрыв за собой дверь своей комнаты, я немного выдохнула. Надо было собраться с мыслями. Желудок сводило не только от волнения, но и от голода. Я вспомнила про пакет чипсов, который прятала в нижнем ящике стола. Мама бы устроила скандал, если бы нашла его.

Я быстро достала пакет и, даже не садясь, начала запихивать чипсы в рот, почти не чувствуя вкуса. И тут мой взгляд упал на стол. Блокнот. Ручка. На случай, если психолог попросит что-то записать.

Схватив их, я пошла к Елизавете Александровне в офис.

Высокое здание из стекла и бетона нависало надо мной неприступной крепостью. Я вошла внутрь, и длинный коридор с ярким светом пахнул на меня запахом крепкого, свежесваренного кофе. Этот аромат казался здесь неуместным — слишком теплым для этих холодных стен.

Строгий голос охранника заставил вздрогнуть:

— Вам куда?

— Я записана на прием к Елизавете Александровне.

Он даже не поднял глаз от монитора:

— Пройдете прямо по коридору и повернете направо. Там будет лифт. Вам на седьмой этаж, кабинет 709. Ступайте.

Меня окатило новой волной страха. Желание развернуться и бежать без оглядки скрутило внутренности в тугой узел, но отступать было уже поздно.

И вот он — 709 кабинет. Вокруг смертельная тишина. Лишь оглушительный стук моего сердца нарушает ее.

«Ну все, Лика. Хватит трусить», — сказала я сама себе дрожащим голосом и постучала в дверь, перед тем как войти.

Войдите, — раздалось из-за нее глухо.

Я толкнула тяжелую дверь и вошла внутрь. Кабинет был светлым, в кремовых оттенках, таких, что не цепляют глаз, не раздражают его. На всю стену — панорамные окна, но свет приглушали тяжелые шторы. Посреди комнаты стоял массивный стол темного дерева, а в дальнем углу, у окна, я заметила то, на что не обратила внимания сразу: мягкий диван и стеклянный столик. На нем уже стоял чайник, от которого шел легкий пар, и две изящные фарфоровые чашки.

За столом сидела мама Киры. Я узнала ее по фотографиям из соцсетей: та же мягкая улыбка, тот же внимательный взгляд. Она не была похожа на строгого доктора, скорее на добрую фею из сказки.

— Здравствуй, Анжелика, — мягко, как пуховая подушка, отозвалась она. Голос обволакивал, убаюкивал тревогу. — Присаживайся на диван.

Она грациозно поднялась и прошла к столику. Я неловко опустилась на край дивана, вжавшись спиной в подушки, будто пытаясь стать невидимой. Елизавета Александровна села рядом, аккуратно расправив складки на брюках.

— Не откажешься выпить со мной чашечку чая?

— Нет... То есть не откажусь. — Ответила я, и предательская дрожь в голосе выдала мою панику.

Она разлила чай по чашкам. Аромат мяты и чего-то сладкого медленно растекался по комнате.

— Мы сегодня просто знакомимся, Лика, — мягко сказала Елизавета Александровна, разливая чай по чашкам. — Никаких правильных ответов от тебя не требуется. Ты можешь говорить все, что думаешь. Даже если тебе кажется, что это глупо.

Я кивнула, обхватив горячую чашку ладонями, которая обжигала мои ледяные руки.

— И еще одно. Все, что ты скажешь здесь, не заставит меня хуже о тебе думать. Ни одна твоя мысль. Договорились?

Я замерла. Именно эти слова немного успокоили.

— Договорились.

— Тогда расскажи мне о себе.

Я сразу напряглась, уставившись в янтарную жидкость тихо промямлила:

— Не знаю... Я обычная.

— Это очень удобный ответ, — слегка улыбнулась она. — А если чуть подробнее?

Я пожала плечами.

— Я толстая.

— Это первое, что приходит тебе в голову, когда ты думаешь о себе?

— Да.

— Еще?

— Неуклюжая.

Она кивнула.

— Еще?

— Странная.

— Еще?

Я растерялась.

— Все.

На секунду мне показалось, что я сказала что-то не то. Но Елизавета Александровна лишь задумчиво кивнула.

— Интересно.

— Что?

Елизавета Александровна чуть склонила голову набок.

— Ты описала свою внешность и недостатки. Но почти ничего не сказала о себе.

Я нахмурилась.

— А это не одно и то же?

— Нет.

Она сделала небольшой глоток чая.

— Что ты любишь?

Я пожала плечами, не отрывая взгляда от чая.

— Не знаю.

— Совсем ничего?

— Ну может…сцена. Я всегда хотела выступать на сцене.

Ответ вырвался сам собой.

— Правда?

Я кивнула.

— Да. Но это неважно.

— Почему?

— Потому что... ну, потому что я не подхожу на те роли, которые мне нравятся. Да и кому я нужна? — голос стал тихим, я говорила почти шепотом. Я крепче сжала чашку, уже не чувствуя пальцев от жара. — Всегда найдется кто-то, кто подходит больше. Кем будут восхищаться. Кто будет красивый и стройный…

Я сделала глоток, чтобы скрыть дрожь в губах, но чай показался горьким.

— На их фоне я просто... пустое место. Даже мама отводит взгляд, когда мы вместе. Я вижу, что ей стыдно.

Я наконец посмотрела на нее, в глазах стояли слезы.

— Иногда мне кажется, что, если я исчезну, никто этого даже не заметит. Всем станет только легче дышать.

Она некоторое время молчала. Психолог сделала глоток чая.

— Знаешь, Лика... Давай сыграем в маленькую игру? Я задам вопрос, он может показаться странным, но тебе просто нужно ответить честно.

Я настороженно кивнула.

— Какое пирожное твое самое любимое?

Вопрос застал меня врасплох. Напряжение в плечах слегка ослабло.

— «Три шоколада», — выпалила я раньше, чем успела подумать.

— Почему именно оно?

— Потому что оно идеальное.

— Чем?

И тут меня прорвало.

— Потому что это не просто шоколад! — я даже подалась вперед, забыв про смущение. —Там три разных вкуса! Горький, молочный и белый. Они не смешиваются в кашу, а лежат слоями... Они совсем разные, но вместе вкуснее, чем по отдельности. И текстура классная. И запах. И вообще...

Я замолчала так же внезапно, как и начала, и резко откинулась обратно на спинку дивана, смутившись своей внезапной горячности. Щеки горели огнем. Я украдкой взглянула на психолога, боясь увидеть насмешку. Но Елизавета Александровна выглядела довольной.

— А что, если я скажу тебе... что это пирожное просто отвратительное? Как вообще можно сочетать эти три шоколада? Это же химическая атака на рецепторы!

Я даже выпрямилась.

— Ну нет.

— Почему?

Я вспыхнула гневом. Чашка в моих руках предательски звякнула о блюдце.

— Потому что оно вкусное!

— Для тебя?

— Да.

— А если мне не нравится?

— Ну и что? Вы просто не понимаете! Это пирожное невероятно вкусное! Просто вам, видимо, нравится что-то другое! Но вы не можете так говорить о нем! Это ваше личное мнение, и все!

Она кивнула, словно подтверждая, что именно это и есть правильный ответ. Ее взгляд оставался мягким, но внимательным:

— И правда. — Она аккуратно поставила чашку на стол. — То есть получается: — Мое мнение не делает это пирожное плохим?

— Конечно нет.

Она улыбнулась.

— Хорошо.

Я не понимала, к чему она ведет.

— Лика, а почему с собой ты поступаешь иначе?

Я замерла.

— В смысле?

— Когда речь идет о любимом пирожном, ты точно знаешь, что тебе нравится. И спокойно защищаешь свое мнение.

Она слегка наклонилась ко мне.

— Но стоит кому-то сказать, что ты недостаточно красивая, недостаточно стройная или недостаточно хорошая — ты сразу соглашаешься.

Я опустила взгляд.

— Потому что это правда.

— Кто это решил? Твоя мама? Одноклассники?

Я молчала, глядя в пол.

— Лика, мне кажется, ты очень давно смотришь на себя чужими глазами. Настолько давно, что почти перестала слышать собственный голос.

В груди неприятно кольнуло. Потому что я вдруг поняла: возможно, она права.

— А как его услышать?

Вопрос вырвался сам собой.

— Для начала нужно научиться понимать, где заканчиваются другие люди и начинаешься ты.

— А как его услышать?

— Для начала перестать автоматически соглашаться с тем, что говорят другие.

— Но, если они правы?

— Вот видишь? Ты опять спрашиваешь не себя, а их.

Я растерялась.

— Наверное...

Она немного помолчала.

— Ты очень редко задаешь себе вопрос: «А чего хочу я сама?»

Она взяла блокнот и быстро написала несколько слов.

— У меня есть для тебя задание. Маленькое испытание храбрости. Расскажи, есть что то, чего ты боишься сделать, но очень хотелось бы?

Я задумалась.

Странно. На ум сразу пришла розовая помада, купленная несколько месяцев назад. Она до сих пор лежала в ящике стола почти нетронутой.

— Есть одна вещь...накрасить губы..

Елизавета Александровна удивленно подняла брови. Она дописала последнюю строчку, вырвала листок из блокнота и протянула его мне.

— Отлично, тогда пусть будут губы.

Я с недоумением взяла листок. На нем аккуратным почерком было выведено: «Задание №1: Накрасить губы».

Я подняла на нее непонимающий взгляд.

— Просто сделай это. Не для кого-то. Для себя. Чтобы почувствовать границу между тобой и миром.

Слово «граница» зацепило меня.

— Какую границу? — спросила я тихо.

Елизавета Александровна улыбнулась и взяла в руки свою чашку с чаем.

— Представь себе дом. Твой дом — это ты сама. У дома есть стены и крыша. Они защищают от дождя и ветра. Это твои физические границы — твое тело. Никто не имеет права их ломать или входить без спроса.

Она поставила чашку на столик.

— Но у дома есть еще и забор вокруг участка. Это твои эмоциональные границы. — Когда кто-то говорит тебе обидные слова про еду или одежду — даже если этот человек желает тебе добра — он все равно касается территории твоих чувств.

Я слушала ее завороженно, представляя эту картину.

— А когда ты надеваешь свою широкую одежду... Ты пытаешься сделать этот забор невидимым или спрятаться за ним так глубоко, чтобы тебя никто не нашел. Но тогда ты и сама перестаешь видеть свой дом изнутри.

Она наклонилась чуть ближе ко мне, понижая голос до доверительного шепота.

— Губы — это парадная дверь твоего дома. Маленькая деталь фасада. Накрасив их яркой помадой даже для себя самой, ты как будто говоришь миру: «Вот она я». Ты обозначаешь свое присутствие. Ты ставишь табличку: «Частная территория».

Я сжала листок в кулаке еще сильнее, чувствуя, как вспотели ладони.

— То есть... это способ сказать «стоп»?

— Именно так. Это способ сказать: «Мои чувства важны». «Мое мнение имеет значение». «Это мое тело». Это первый шаг к тому, чтобы научиться говорить «нет» тому, что тебе неприятно.

Я посмотрела на яркую помаду в своей голове так, словно видела ее впервые в жизни — не как предмет косметики для красоты по чужим стандартам, а как инструмент защиты.

Это было страшно до дрожи в коленках. Но впервые за долгое время — еще и чуточку интересно.

— Что ж, Лика, думаю, на сегодня мы закончили. Я буду ждать тебя после каникул, — сказала Елизавета Александровна, протягивая мне свою визитную карточку. — Но чтобы наша работа продолжилась, нам нужно будет поговорить с твоей мамой. Ты должна обсудить это с ней.

Сердце заколотилось так громко, что его стук отдавался в ушах. Руки немного тряслись. «Встречи не будет. Мама ни за что не отпустит. Она не поймет, как обычно. А у меня никогда не хватит духу ей возразить... Или хватит?» — раздалось внутри.

— Елизавета Александровна… скажите, а можно мне прийти без разрешения мамы?.. — с робкой надеждой спросила я, ненавидя себя за эту слабость.

Психолог мягко покачала головой.

— О, Лика... Мы были в одной команде против этой беды, а не друг против друга. Без мамы не обойтись. К тому же, я не имею права работать с несовершеннолетними без согласия родителей. Таков закон.

Надежда разбилась вдребезги. Боль от этого разочарования была почти физической. Вот и закончилась терапия, не успев начаться.

— Если ты боишься поговорить с мамой, я могу сделать это сама, — предложила она. — Давай так и поступим?

— Нет-нет! — я внутренне содрогнулась. Сама мысль о том, что мама узнает о визите к психологу от чужого человека, пугала до ужаса. — Не надо... я попробую сама...

— Хорошо. Но если не получится — мой номер у тебя есть. Я обязательно помогу, — тепло улыбнулась она.

— Спасибо. И за сегодняшний прием тоже. Мне кажется, вы мне уже помогли кое-что понять.

— Я рада. Буду ждать тебя в апреле.

— До свидания, Елизавета Александровна.

— До встречи, Лика.

Выйдя из кабинета, я прислонилась спиной к холодной стене коридора. Меня трясло. Это было странное чувство — быть одновременно разбитой и полной какой-то отчаянной решимости. Словно внутри зажгли крошечный, но очень горячий уголек.

Я поняла не все. Но впервые кто-то спросил меня, чего хочу я сама. И впервые мне показалось, что ответ существует.

Но этот жар тут же гасила ледяная волна реальности. Я не вернусь. У меня никогда не хватит смелости сказать маме правду. Мысль о том, чтобы позволить психологу позвонить самой, пугала до тошноты.

Я оттолкнулась от стены и медленно побрела к лестнице. Каждый шаг давался с трудом. По дороге взгляд зацепился за табличку с указателем на туалет. Не знаю зачем, но ноги сами свернули туда.

Внутри было тихо. Только ровно гудела вентиляция да мерцал холодный свет под потолком. Я подошла к зеркалу и замерла. Из отражения на меня смотрела все та же Лика. Те же прямые волосы. Те же широкие плечи. Та же толстовка. Я машинально поморщилась.

«Толстая».

Слово возникло в голове раньше, чем я успела подумать о чем-либо еще. Я вспомнила Елизавету Александровну.

«Ты очень давно смотришь на себя чужими глазами».

Неужели правда? Я еще раз посмотрела на свое отражение. Ладно. Если не толстая, тогда какая? Я нахмурилась.