Тень империи

Я медленно провожу пальцами по ремню сумки, глядя в окно на проплывающий мимо сад. В голове одна за другой всплывают картинки сегодняшнего дня. Маркус, терпеливо объясняющий устройство казино. Кора, смеющаяся над тем, как я едва не перепутала служебный лифт с техническим. Первый недовольный гость, которого мне пришлось успокаивать самостоятельно. И то странное чувство гордости, которое появилось, когда все закончилось хорошо. Никто не сделал скидку на мою фамилию. Никто не относился ко мне как к дочери владельца. Мне пришлось работать наравне со всеми, и это неожиданно принесло куда больше удовлетворения, чем я ожидала. Кажется, впервые за долгое время я почувствовала себя не человеком, которого нужно жалеть, а человеком, который действительно способен что-то делать сам.

Только одно воспоминание никак не хочет уходить из головы.

Нико.

Вернее, его странное поведение перед самым уходом. Еще несколько минут назад он спокойно стоял в стороне, как обычно наблюдая за всем происходящим, а потом будто в одно мгновение изменился. Стал молчаливее обычного — хотя, казалось бы, куда уж больше, — напряженнее, холоднее. Всю обратную дорогу он почти не произнес ни слова, а когда я пыталась разговорить его, отвечал так коротко, словно каждое лишнее слово причиняло ему физическую боль.

«Наверное, просто тяжелый день», — мысленно заключаю я, когда машина останавливается перед главным входом.

Другого объяснения у меня все равно нет.

Да и, если честно, пытаться понять настроение Нико — примерно то же самое, что пытаться предугадать погоду в пустыне.

К ужину я спускаюсь чуть позже остальных. Из столовой доносится негромкий разговор, звон столовых приборов и знакомый смех Энцо. Стоит мне переступить порог, как он первым замечает меня и тут же широко улыбается, будто специально ждал моего появления.

— Ну наконец-то! — театрально восклицает он, разводя руками. — Мы уже начали думать, что первый рабочий день тебя окончательно добил.

— Или она уже уволила половину казино, — невозмутимо добавляет Дамиано, отпивая воду.

— Или возглавила его, — тут же подхватывает Энцо с самым серьезным видом. — Амелия, признавайся. Сколько человек ты сегодня уволила?

Я невольно смеюсь, занимая свободное место за столом.

— Ни одного.

— Очень слабое начало, — разочарованно качает головой Энцо. — Я рассчитывал минимум на трех.

— А еще лучше сразу на управляющего, — спокойно замечает Дамиано, и в уголках его губ появляется почти незаметная улыбка.

— Не слушай его, — машет рукой Энцо. — Он просто завидует. Ну рассказывай! Как прошел первый день? Только подробно. Мне нужны все драматические моменты.

Я качаю головой, улыбаясь уже совершенно искренне.

— Если честно... лучше, чем я ожидала. Правда.

За столом становится немного тише. Даже Лоренцо, который до этого спокойно разговаривал с Розой о чем-то своем, переводит на меня внимательный взгляд.

— Сначала мне казалось, что я никогда не запомню, где что находится, — начинаю рассказывать я, невольно вспоминая утреннюю растерянность. — Там столько служебных коридоров, что первые полчаса я была уверена: если потеряюсь, искать меня придется до закрытия казино.

Энцо тихо смеется.

— Это нормально. Я однажды сам заблудился.

— В собственном казино? — спокойно спрашивает Дамиано.

— Один раз.

— Четыре, — поправляет его Нико, впервые за весь вечер подавая голос.

За столом на секунду воцаряется тишина.

Потом Энцо возмущенно поворачивается к нему.

— Предатель.

— Это факты, — невозмутимо отвечает Нико, даже не поднимая глаз от тарелки.

Я не удерживаюсь от смеха.

Настоящего.

Легкого.

Такого, какого у меня не было уже очень давно.

— Спасибо, Нико, — театрально вздыхает Энцо. — Очень приятно, когда родной брат портит тебе репутацию.

— Ее уже сложно испортить, — сухо замечает Нико.

— Вот сейчас было обидно.

— Переживешь.

Даже Дамиано тихо усмехается, опуская взгляд.

Я неожиданно понимаю, что впервые вижу их не как троих совершенно незнакомых мужчин, а как обычных братьев, которые всю жизнь подшучивают друг над другом. И от этого наблюдения внутри становится удивительно тепло.

— Потом Маркус решил проверить, насколько внимательно я его слушала, — продолжаю я, когда смех постепенно стихает. — Он специально отправил меня разговаривать с очень недовольным гостем. Я была уверена, что сейчас все испорчу.

— И? — спокойно спрашивает Лоренцо.

Я перевожу взгляд на него. Он почти не говорит. Просто внимательно слушает. Так внимательно, будто каждое мое слово действительно имеет для него значение.

— Кажется... получилось, — тихо отвечаю я. — По крайней мере он ушел довольным.

— Потому что ты сначала выслушала его, — неожиданно произносит Нико. — Люди редко хотят невозможного. Чаще всего они просто хотят, чтобы их услышали.

Я удивленно смотрю на него.

— Именно так и сказал Маркус.

— Потому что он хороший управляющий, — спокойно отвечает Дамиано.

Разговор продолжается сам собой. Энцо то и дело перебивает меня очередной шуткой, заставляя смеяться всю столовую, Лоренцо изредка задает вопросы о работе, искренне интересуясь не должностью, а тем, как я чувствовала себя среди сотрудников. Он не хвалит меня. Не говорит, что ожидал именно такого результата. Просто слушает, и я вдруг замечаю, что его взгляд с каждой минутой становится все теплее.

— А еще мне очень повезло с одним из менеджеров, — говорю я, даже не задумываясь. Отпиваю немного воды и продолжаю, улыбнувшись собственным воспоминаниям. — Дилан буквально спас меня в первый час работы. Если бы не он, я бы до сих пор ходила кругами по служебным коридорам. Он показал мне систему бронирования, объяснил, какие гости любят сидеть за одними и теми же столами, и даже составил целую инструкцию по выживанию.

— Инструкцию? — с любопытством переспрашивает Энцо, откидываясь на спинку стула.

— Угу, — смеюсь я. — Оказывается, у них есть мужчина, который приходит каждую пятницу исключительно в синем пиджаке и садится только за третий стол. Если этот стол занят, он искренне считает, что вечер уже испорчен. А еще есть женщина, которая уверена, что выигрывает только тогда, когда ей первой пожелают удачи именно крупье с короткой стрижкой. Дилан сказал, что в казино у каждого второго свои маленькие ритуалы, и если их запомнить, работать становится намного легче.

— Он не соврал, — спокойно произносит Дамиано, складывая салфетку рядом с тарелкой. — Люди приезжают туда не только играть. Они приезжают за ощущением, что все происходит именно так, как должно происходить.

— Вот именно это он мне и сказал, — отвечаю я, удивленно посмотрев на него. — Почти слово в слово.

— Потому что работает там давно, — коротко замечает Лоренцо.

— И, кажется, знает абсолютно всех, — продолжаю я уже скорее сама для себя. — Даже успел предупредить, чтобы я никогда не спорила с одним постоянным гостем насчет его «счастливого» пиджака. Сказал, что если этот человек проиграет, виноват будет не он, а тот, кто случайно пожелал ему удачи не той рукой.

Энцо громко смеется, качая головой.

— Обожаю таких людей. Они готовы поверить во что угодно, лишь бы не признавать, что им просто не повезло.

— Это часть атмосферы казино, — спокойно отвечает Лоренцо. — Люди приходят туда не только за выигрышем. Они приходят за надеждой.

Я киваю, соглашаясь с ним, совершенно не замечая, как за столом что-то неуловимо меняется.

До этого момента Нико спокойно ужинал, почти не участвуя в разговоре. Как обычно. Изредка переводил взгляд с одного говорящего на другого, молча слушал и неторопливо ел, никак не выдавая собственных мыслей. Но сейчас он вдруг перестает двигаться. Вилка остается в его руке, взгляд опускается куда-то в тарелку, а на лице появляется то самое непроницаемое выражение, которое я уже успела изучить за эти несколько дней. Только теперь оно кажется... другим. Более холодным. Более напряженным.

Я невольно замолкаю.

Повисшую тишину замечаю не только я.

Нико медленно кладет приборы на край тарелки, берет салфетку и так же неторопливо вытирает руки, словно собирается сделать нечто совершенно обыденное.

— Я закончил, — спокойно произносит он, поднимаясь из-за стола.

Его голос звучит ровно. Слишком ровно. Он коротко кивает Лоренцо.

— Доброй ночи.

— Доброй, — отвечает отец, внимательно посмотрев на сына.

Не сказав больше ни слова, Нико разворачивается и выходит из столовой. Дверь за ним закрывается почти бесшумно, но почему-то именно этот едва слышный щелчок кажется неожиданно громким. Несколько секунд никто не произносит ни слова. Энцо первым нарушает молчание.

— Это сейчас что было? — недоуменно спрашивает он, переводя взгляд сначала на закрытую дверь, потом на отца. — Я что-то пропустил?

— Не только ты, — спокойно отвечает Дамиано, хотя по едва заметной складке между его бровями понятно, что он тоже ничего не понял.

Я растерянно смотрю вслед Нико, пытаясь мысленно восстановить последние несколько минут разговора.

— Я... что-то не то сказала? — тихо спрашиваю я, чувствуя, как внутри снова появляется неприятное ощущение неловкости. — Если да, то я правда не хотела...

— Нет, — почти сразу отвечает Энцо, качнув головой. — Поверь, если бы ты сказала что-то не то, я бы уже первым об этом сообщил.

— Спасибо, — не удержавшись, тихо смеюсь я.

— Всегда пожалуйста.

Но почему-то легче не становится. Я снова перевожу взгляд на дверь. Еще утром мне казалось, что я понемногу начинаю понимать Нико. По крайней мере привыкать к его молчанию. А сейчас складывалось ощущение, будто за одну минуту он снова превратился в совершенно незнакомого человека.

Только Лоренцо ничего не говорит.

Он продолжает смотреть в сторону двери еще несколько долгих секунд, задумчиво переплетя пальцы на столе. Со стороны кажется, что он просто проводил сына взглядом, но почему-то возникает ощущение, будто он заметил гораздо больше остальных. В его лице почти ничего не меняется, однако в темно-карих глазах появляется едва уловимая задумчивость.

Он слишком хорошо знает Нико.

Знает, что тот никогда не уходит из-за стола посреди семейного разговора без причины.

И хотя этой причины он пока не понимает, впервые за долгое время внутри него рождается тихое, необъяснимое беспокойство.

Нико

Стоит двери столовой закрыться за моей спиной, как голоса постепенно растворяются где-то позади. Я даже не думаю о том, чтобы подняться к себе. Ноги сами несут меня через длинный коридор в дальнее крыло особняка, туда, куда я прихожу каждый раз, когда в голове становится слишком шумно. За последние годы этот зал превратился в единственное место, где никто не задает вопросов, не пытается разговорить меня и не делает вид, будто понимает лучше меня самого. Здесь нет семейных разговоров, чужих взглядов и необходимости держать лицо. Только тяжелый запах резины, металла и старой кожи боксерских груш, холодный бетонный пол, ряды тренажеров и привычная тишина, которую нарушает лишь собственное дыхание. Я захлопываю дверь, бросаю ключи на деревянную скамью и одним движением снимаю футболку. Прохладный воздух касается разгоряченной кожи, но не приносит облегчения. Открыв шкафчик, достаю бинты и начинаю медленно наматывать их на руки. Левая кисть. Правая. Виток за витком. Пальцы давно запомнили эту последовательность лучше головы. Обычно к тому моменту, когда бинты затянуты, мысли уже выстраиваются в привычный порядок. Сегодня этого не происходит. Перед глазами снова возникает ее лицо. Рыжие волосы, разбросанные по плечам, голубые глаза и эта легкая улыбка, появившаяся, когда она рассказывала про первого рабочего дня и... про Дилана. Я машинально затягиваю бинт сильнее, чем нужно, так что ткань впивается в кожу. Боль должна была вернуть контроль. Вместо этого она только сильнее раздражает.

Я подхожу к тяжелой груше и несколько секунд молча смотрю на нее, словно ожидая, что она сама ответит на вопросы, которые я задаю себе последние несколько часов. Потом первый удар срывается почти автоматически. Глухой хлопок эхом расходится по пустому залу. За ним второй. Третий. Четвертый. Очень быстро тело переходит в знакомый ритм. Прямой. Боковой. Апперкот. Уклон. Шаг вперед. Еще удар. Мышцы работают безошибочно, дыхание становится ровным, ладони ощущают жесткую кожу груши, но в голове по-прежнему полный хаос. Это работа. Я повторяю эту мысль снова и снова, словно пытаюсь убедить не кого-то другого, а самого себя. Отец поручил мне отвечать за безопасность Амелии. Любой человек, который подходит к ней слишком близко, автоматически становится объектом моего внимания. Любой. Именно поэтому я вмешался. Именно поэтому подошел. Именно поэтому увез ее раньше обычного. Все абсолютно логично. Все правильно. Именно так поступил бы любой человек на моем месте.

Только собственный мозг почему-то не верит ни единому слову. С каждым новым ударом в памяти всплывают детали, которых я вообще не должен был замечать. Как этот придурок смотрел на нее. Как слишком свободно улыбался. Как легко сокращал между ними расстояние. Как коснулся ее руки, будто имел на это право. И хуже всего то, что перед глазами возникает не он, а она. Амелия смеется. Искренне. Легко. Так, как смеялась сегодня за ужином, когда Энцо снова нес какую-то чушь. Так, как улыбалась, пока рассказывала про свой первый рабочий день. Я резко выдыхаю сквозь зубы и вкладываю в следующий удар всю силу. Груша отлетает назад так резко, что цепи под потолком жалобно звенят. Еще удар. Еще. Еще. Кулаки начинают гореть под бинтами, но мне все равно. Если бы дело действительно касалось только безопасности, меня бы совершенно не волновало, каким взглядом этот парень на нее смотрел. Я проверил бы его досье, убедился, что он не представляет угрозы, и больше никогда о нем не вспомнил бы. Но я продолжаю вспоминать. Снова и снова. И именно это бесит сильнее всего.

— Блядь... — глухо вырывается у меня, когда очередной удар приходится настолько сильно, что кожа на костяшках все-таки лопается. Теплая кровь быстро пропитывает белую ткань бинтов, окрашивая ее темными пятнами, но я замечаю это только краем сознания. Боль почти не ощущается. Она теряется где-то на фоне куда более неприятного чувства, которому я никак не могу подобрать название. Я никогда никого не ревновал. Никогда. Женщины всегда были простой частью моей жизни. Красивые. Уверенные. Иногда на одну ночь. Иногда на несколько недель. Ни одна не задерживалась рядом настолько долго, чтобы мне захотелось узнать, какой кофе она любит по утрам, какую музыку включает в машине или чего боится больше всего. Мне это было неинтересно. Секс. Никаких обещаний. Никаких чувств. Всех это устраивало. Так какого черта сейчас происходит? Почему какая-то нелепая улыбка между ней и другим мужчиной выбивает меня из равновесия сильнее, чем пуля, пролетевшая в сантиметре от головы?

Я наконец останавливаюсь, тяжело опираясь ладонями о грушу. Пот медленно стекает по спине, дыхание вырывается короткими, резкими вдохами, а сердце колотится уже не от нагрузки, а от собственного раздражения. Я закрываю глаза всего на секунду, но этого оказывается достаточно, чтобы снова увидеть ее лицо. Веснушки, едва заметные на переносице. Голубые глаза. Упрямо вздернутый подбородок. И в этот момент меня словно окатывает ледяной водой. Нет. Я резко открываю глаза и отступаю на шаг назад, будто пытаюсь физически оттолкнуть собственные мысли. Этого не может быть. Она дочь моего отца. Моя сводная сестра. Пусть между нами нет ни капли общей крови, это ничего не меняет. Не должно менять. Я вообще не имею права смотреть на нее иначе, чем смотрит человек, отвечающий за ее безопасность. Тогда почему рядом с ней я все чаще забываю, что именно таким человеком и обязан оставаться? Ответа нет. И впервые за много лет я понимаю одну простую вещь: любому человеку можно отдать приказ. Даже самому опасному. Но приказать собственному сердцу заткнуться оказывается чертовски невозможно.

Амелия

После ужина я не сразу поднимаюсь к себе. Несмотря на насыщенный день, спать совсем не хочется. Наоборот, внутри остается какое-то странное беспокойство, будто голова все еще пытается догнать события последних нескольких суток. Я медленно брожу по просторным коридорам особняка, не особенно задумываясь, куда именно иду. Дом уже не кажется таким пугающе чужим, как в первый день. Я начинаю замечать детали, которые раньше ускользали от внимания: старинные часы, тихо отсчитывающие секунды где-то за углом, картины в тяжелых рамах, мягкий свет настенных ламп, отражающийся в отполированном мраморе. Здесь почти всегда тихо. Настолько тихо, что собственные шаги кажутся слишком громкими. Наверное, именно поэтому, заметив приоткрытую дверь в конце коридора, я машинально заглядываю внутрь.

Библиотека оказывается совсем не такой, какой я ожидала ее увидеть. Не холодной комнатой для коллекции дорогих книг, а удивительно уютным местом, в котором хочется задержаться подольше. Высокие деревянные стеллажи уходят почти под самый потолок, между ними стоят массивные кожаные кресла, у окна горит небольшая настольная лампа с теплым янтарным светом, а в воздухе витает тот самый запах старой бумаги и дерева, который невозможно перепутать ни с чем другим. Я медленно прохожу вдоль полок, кончиками пальцев касаясь корешков книг. История. Искусство. Архитектура. Политика. Классическая литература. Кажется, здесь можно провести целую жизнь и все равно не успеть прочитать даже половину. Подняв голову, я замечаю на верхней полке большой кожаный фотоальбом. Стоит мне осторожно потянуть его на себя, как он неожиданно выскальзывает из рук. Я едва успеваю поймать тяжелую книгу, прижимая ее к груди, и тихо смеюсь собственной неловкости.

Устроившись в кресле возле окна, я открываю альбом скорее из любопытства, чем с какой-то конкретной целью. На первых страницах — старые черно-белые фотографии особняка. Еще без современных пристроек, с молодыми деревьями вместо огромных кипарисов и совсем другим садом. Потом появляются снимки мужчины, которого я только начинаю узнавать. Молодой Лоренцо. Без седины на висках. С открытой улыбкой, которую сейчас я почти не вижу. На следующей странице — двое мальчишек. Один серьезный даже в детстве, другой улыбается так широко, будто фотограф успел рассказать ему лучший анекдот в мире. Дамиано и Энцо. Я невольно улыбаюсь, переводя взгляд с фотографии на воспоминания о сегодняшнем завтраке. Даже спустя столько лет они почти не изменились.

Я переворачиваю еще одну страницу.

И замираю. Воздух словно исчезает.

На фотографии мама. Совсем молодая.

Ее волосы длиннее, чем я привыкла помнить, глаза светятся так ярко, что даже старый снимок не способен этого скрыть. Она смеется, сидя на бортике фонтана, а рядом, слишком близко, стоит Лоренцо. Он смотрит не в объектив. Только на нее. Так, будто во всем мире больше никого не существует.

Я осторожно провожу пальцами по фотографии.

Следующая. Они идут по саду.

Еще одна. Мама держит в руках огромный букет белого жасмина.

Еще. Они стоят именно возле того самого фонтана, который Лоренцо показывал мне утром. Теперь я понимаю, почему тогда он так надолго замолчал. Он вспоминал не свое детство.

Он вспоминал ее. У меня неожиданно сжимается горло. Мама никогда не рассказывала мне об этих днях. Вообще никогда.

Для меня ее жизнь словно начиналась с моего рождения. До этого существовали только короткие фразы вроде «когда-то давно» или «это уже неважно». А сейчас передо мной лежало доказательство того, что когда-то она была по-настоящему счастлива.

Я переворачиваю еще страницу. И снова задерживаю дыхание. Возле них стоит маленький мальчик. Темные волосы. Серьезное лицо. Даже в таком возрасте взгляд кажется удивительно взрослым. Нико. Я узнаю его почти сразу.

Не потому, что он сильно похож на себя сегодняшнего. Наоборот. Детское лицо еще мягкое, щеки круглые, руки совсем тонкие. Но глаза...

Глаза абсолютно те же. Такие же темные. Такие же внимательные.

Будто он уже тогда наблюдал за миром чуть внимательнее остальных.

Я долго рассматриваю фотографию, пытаясь представить эту сцену целиком. Мама сидит рядом с Лоренцо, маленький Нико стоит возле них, солнце падает сквозь деревья... Получается, она знала этого мальчика. Разговаривала с ним. Возможно, играла с ним, пока отец занимался делами. Получается, все эти люди существовали в ее жизни задолго до моего появления.

И вдруг впервые за все это время меня пронзает совсем другая мысль.

Раньше мне казалось, что у меня украли отца. Теперь я впервые понимаю... У мамы украли целую жизнь. Не только любимого человека. Не только семью. Десятки таких вот вечеров. Сотни фотографий, которые могли появиться в этом альбоме. Детские дни рождения. Праздники. Обычные семейные завтраки. Все то, что должно было стать их будущим, оказалось заперто в одном старом конверте, который она носила с собой больше двадцати лет.

Я осторожно закрываю альбом. Почему-то смотреть дальше уже не хватает сил.

Позже, когда особняк окончательно погружается в вечернюю тишину, я выхожу на улицу. Воздух становится прохладнее, пахнет жасмином и свежескошенной травой. Где-то неподалеку тихо журчит фонтан, а в кронах деревьев шелестит легкий ветер. Обычно такая прогулка помогла бы привести мысли в порядок, но сегодня их слишком много.

Проходя мимо отдельного крыла особняка, я неожиданно слышу глухой удар.

Потом еще один.

Еще.

Звук повторяется с почти пугающей регулярностью.

Любопытство оказывается сильнее.

Я осторожно подхожу ближе.

Дверь спортивного зала оказывается приоткрыта, и я, сама не понимая зачем, заглядываю внутрь.

Нико.

Он стоит ко мне вполоборота перед тяжелой боксерской грушей.

Футболка небрежно брошена на пол возле стены, а сам он, кажется, уже давно не замечает ничего вокруг. Мощные плечи напряжены до предела, мышцы рук перекатываются под загорелой кожей при каждом движении, широкая спина блестит от пота, который медленно скатывается вниз тонкими дорожками. Каждый удар заставляет работать все тело — от крепких ног, уверенно упирающихся в пол, до напряженного пресса, рельеф которого на мгновение становится особенно заметным, когда он резко выдыхает. Я никогда не видела человека, который двигался бы с такой точностью. В его движениях нет ни одного лишнего жеста. Кажется, даже ярость у него подчиняется строгой дисциплине.

Я сама не замечаю, как задерживаю взгляд чуть дольше, чем следовало бы.

Наверное, потому что впервые вижу его не в дорогой черной рубашке и не в строгом костюме, за которыми всегда пряталась его фигура. Теперь становится очевидно, сколько часов он проводит в этом зале. На его груди и плечах виднеются тонкие светлые шрамы, словно память о давних драках или чем-то гораздо более опасном. На предплечьях черные линии татуировок уходят выше, исчезая за плечом, а бинты на руках уже успели пропитаться кровью, хотя он, кажется, совершенно этого не замечает.

Он снова наносит удар. Такой сильный, что тяжелая груша отлетает назад почти до самого потолка.

Его дыхание становится тяжелее. Челюсть напряжена. Во всем его облике чувствуется что-то настолько болезненное, что мне вдруг становится не по себе.

Это совсем не тот спокойный, почти бесстрастный мужчина, которого я привыкла видеть рядом с собой последние дни.

Сейчас кажется, будто внутри него бушует настоящая война. Я открываю рот, собираясь окликнуть его. Но почти сразу передумываю.

Иногда человеку нужно остаться наедине с тем, с чем он борется.

Я тихо отступаю назад, стараясь не издать ни звука, и медленно закрываю дверь ровно настолько, чтобы он так и не заметил моего присутствия.

Я ухожу, искренне думая, что стала случайной свидетельницей тяжелого дня.

10 Глава

Амелия

Следующие несколько дней пролетают так быстро, что я почти перестаю считать их. Каждое утро начинается одинаково: черный внедорожник уже ждет у главного входа, Нико, как всегда, открывает передо мной дверь, коротко кивает вместо приветствия, а затем мы почти молча едем через просыпающийся Лас-Вегас. Иногда я специально пытаюсь вывести его на разговор, задавая совершенно бессмысленные вопросы — о любимом фильме, музыке, о том, почему он никогда не включает радио в машине, — но чаще всего в ответ получаю лишь короткие фразы, которых едва хватает, чтобы поддержать разговор. Это начинает напоминать какую-то странную игру, правила которой знаю только я. Мне кажется, что если однажды заставлю Нико добровольно произнести хотя бы пять предложений подряд, смогу считать этот день маленькой личной победой.

Работа постепенно перестает казаться чем-то пугающим. Если в первый день я постоянно боялась ошибиться, забыть чье-то имя или случайно принять неправильное решение, то теперь все происходит почти естественно. Я уже не путаюсь в бесконечных служебных коридорах, помню расположение большинства залов, знаю, какие гости всегда просят столик у панорамных окон, а какие обязательно начинают вечер с бокала виски и разговора с крупье. Сотрудники тоже постепенно перестают видеть во мне исключительно дочь владельца. Теперь они все чаще заходят в кабинет не потому, что так приказал Маркус, а потому, что действительно хотят посоветоваться. Иногда спрашивают, как лучше решить конфликт с посетителем, иногда просят помочь разобраться с расписанием смен или найти замену заболевшему сотруднику. И каждый раз, когда удается решить проблему спокойно, без повышения голоса и лишних конфликтов, внутри появляется странное чувство удовлетворения. Оно совсем не похоже на радость от хороших чаевых после тяжелой смены в ресторане. Это что-то другое. Более взрослое. Более... настоящее.