Пепельный берег. Не то, чем кажется

Оставалась шахта. И вот тут капитан Данце произнёс речь, ради которой рассказчик, признаться, и вёл всю эту главу.

Шахта, объявил капитан, гиблая. Жуки в ней — неистребимые, порода — прогрызенная, своды — висячие, и вдобавок на ней проклятие, что подтвердит любой из пятнадцати очевидцев, разбежавшихся вчера по трактам с максимально возможной скоростью. Держать такую шахту при деревне — всё равно что держать в доме чумной сундук: ни продать, ни открыть, одни расходы и дурная слава. Посему Фонд — исключительно из уважения к понесённой утрате и в порядке очистки местности — готов принять означенную яму на свой баланс. Как убыток. Со всеми её жуками, сводами и проклятием. Безвозмездно, то есть не заплатив ничего, — тут капитан вздохнул с мукой человека, повторно взваливающего на себя чужой жёрнов, — и даже не требуя доплаты за вывоз.

Старик выслушал всё это, не перебивая, глядя на капитана из-под седых бровей, и в зале стояла тишина, в которой Паэлиас медленно наливался тем особым румянцем, каким наливается честный человек, присутствующий при сделке. Потом хозяин сказал:

— Забирайте.

И, помолчав, добавил то, отчего румянец Паэлиаса дошёл до ушей и там остался:

— Яма дочку мою взяла. Видеть её не хочу, ни саму, ни что при ней. А вы... — он обвёл глазами капитана, полурослика, рогатую и наёмника, и было в этом взгляде ровно столько, сколько он позволил увидеть, — вы люди в аккурат под неё. Пусть подавится.

Благословения щедрее эта сделка не заслуживала, и другого не получила.

Вечером капитан Данце был велик. Он расхаживал по залу — по своему залу, как он выразился дважды, после чего старик молча выставил счёт за ужин, — и излагал: руда высшего качества («Гардар подтвердит! Гардар, подтверди!» — «Руда добрая, — честно подтверждал Гардар, — отец бы за такую жилу...» — «Вот!»), рынок сбыта от Яшгара до Карангара, рабочие руки, которые Фонд наймёт, как только у Фонда появятся деньги, каковые появятся из клада, каковой отправимся вскрывать завтра же с рассветом. Корабль в этой картине вырастал из шахты, как дуб из жёлудя, и уже почти покачивался у причала. Слушали его по-разному: Гардар — с удовольствием, Крек — с полным доверием, Ил-люха — с видом менялы, взвешивающего фальшивую монету, которая упорно тянет на настоящую. Эмбер, по обыкновению, торговалась: доля с шахты, доля с клада, порядок выплат, — и Данце, к ужасу своему, обнаружил, что рогатая уже дважды поймала его на слове, а слово, данное при свидетелях, обратно не идёт. Приличных казначеев вокруг становилось подозрительно много, и все они не отдавали бумаг.

Бумаги, к слову, к вечеру всё же съехались: Эмбер, поразмыслив, передала свою половину Корину — под расписку, каковую составила сама, прочла дважды и заставила полурослика подписать при трёх свидетелях. Корин подписал с нескрываемым удовольствием и расписку похвалил: сказал, что за десять лет ремесла впервые видит бумагу, к которой не подкопался бы даже он, и что если рогатой когда-нибудь надоест махать рапирой, в гильдии... — тут он осёкся, помрачнел и убрал обе половины за пазуху. Про гильдию в тот вечер больше не говорили.

А посреди капитанской речи Корина снова взяло.

Смех вышел из полурослика тем же манером, что и в шахте, — глухо, толчком, — и зал отозвался на него так, как отзываются живые люди на чужую беду, которой не понимают: Гардар уставился в кружку, Данце потерял нить и стал говорить громче, старик у стойки сплюнул через левое плечо и потянулся за тряпкой, которой ничего не надо было вытирать. Отвернулись все. Все, кроме одного.

Туророн подошёл, сел напротив, поставил локти на стол и стал слушать — с тем прямым, неприличным вниманием, с каким слушают только дети и очень старые люди. Досидел до конца, до последнего спазма. Потом сказал:

— Хороший смех. Чужой, но хороший. — И, подумав: — Он не твой. Ты не бойся, он не насовсем.

— А ты почём знаешь? — выговорил Корин, вытирая рот. Голос у полурослика был злой, потому что стыд у людей его склада всегда выходит наружу злостью.

Бродяга честно поискал в себе ответ. Ответа не нашёл и огорчился, но не сильно: с ним это случалось по двадцать раз на дню.

— Не помню, — сказал он. — Но ты не бойся.

И подвинул Корину свою миску — не пустую, что было с его стороны жертвой такого размера, какого никто за столом не оценил. Кроме, разумеется, Корина. Полурослик поглядел на миску, потом на «чародея», у которого не было ни имени, ни памяти, ни второй рубахи, и вдруг понял, что за весь вечер это единственный, кто к нему подсел.

— Ешь, — сказал он хрипло. — Ешь, ради всего святого. Я и так должен половине этого стола.

Долгов в тот вечер он больше не поминал, а миску Туророн доел. Дружба на Карангарском берегу начинается по-разному, но чаще всего — с еды, которую кто-то один готов был отдать, а второй не взял.

А Паэлиас сидел над раскрытым блокнотом.

День снова просился в хронику, и снова не влезал. «Сего дня вернули отцу дочь» — это было правдой; «сего дня забрали у отца шахту» — это тоже было правдой; вместе они не ложились на одну страницу, как не ложатся в одну могилу чужие друг другу люди. Кроме того — и это было новое, этого паладин за собой ещё не знал, — в шахте он не был. Писать пришлось бы со слов капитана, а писать хронику со слов капитана Данце значило открывать при «Светоче» отдел баллад. Паэлиас поглядел через зал на Данце, замерявшего шагами длину будущей верфи; на Корина, перед которым сидел бродяга в пончо и подчищал чужую миску; на завешенное зеркало у стойки и на старика, наливавшего пиво твёрдой рукой. Потом закрыл блокнот, так и не обмакнув пера. Первым в истории летописцем, отвергшим услуги очевидцев, был, надо думать, честный человек.

Ночью таверна спала. В лучших своих комнатах, каких не занимал никто со времён руды, спали: капитан, у которого появилась шахта; казначей, у которого появились бумаги на шахту и чужой смех; рогатая, у которой появилась расписка; наёмник, которому наконец было о чём сложить песнь, и он уже дважды доходил до слова «окалина». Спал в общем зале, под столом, накрытый пончо, человек без имени и памяти, расставивший в тот день сорок приборов для гостей, которых не будет. Не спал старый дворф — у старых дворфов на это свои права. Да ещё рассказчик, у которого есть привычка пересчитывать итоги на сон грядущий, отметил бы, что за минувшие сутки команда, три недели назад не владевшая ничем, кроме четырёх портретов на казённом пергаменте, сделалась владелицей лошади, дыры в земле и бумаг, удостоверяющих, что дыра принадлежит ей по закону.

Прежде у них не было ничего, и это имело свои неудобства. Теперь у них было имущество.

Неудобства этого положения ещё только выстраивались в очередь.