Твори что хочешь

Тата до сих пор помнит, каким пронзительным был ее крик. Он превратился в звериный вопль, от которого у нее самой зазвенело в ушах. Казалось, он прорывался сквозь нее, как сквозь портал. Будто бы шел откуда-то из другого измерения. Рука с ножом нанесла первый удар, он попал нападавшему в плечо. Замах — еще один удар в плечо ближе к шее. Мужчина поскользнулся на листьях, но все еще держался. Третий удар пришелся куда-то в спину. Он поскользнулся еще раз, отпустил руки и оказался на четвереньках. Тата сделала шаг, замахнулась и всадила нож в четвертый раз. Она ударила в район лопатки, ближе к позвоночнику. Его темно-синего цвета футболка лопнула, и в ту же секунду, когда Тата вытащила нож, вокруг прорези в ткани образовалось большое мокрое пятно крови. Она смотрела, как пятно быстро увеличивается в размерах, и ей казалось, что она наблюдает непозволительно долго. На самом же деле все происходило очень быстро.

Нападавший точно не ожидал такого поворота. Тата вышла на просеку и направилась дальше — сначала простым шагом. Голова заработала не сразу, ей потребовалось несколько секунд, чтобы начать соображать. Она оглянулась и увидела, что он встает. «Беги!» — прозвучал новый приказ.

Просека сначала шла прямо, а потом сворачивала и долго петляла. Но если срезать через лес, можно было довольно быстро добежать до пруда, где всегда были люди. «Через лес», — услышала команду Тата. Она бежала как никогда в жизни, перепрыгивая через лежащие стволы деревьев, прорываясь сквозь кусты, прикрывая руками лицо от веток, — и не издавала ни звука, чтобы не выдать себя, до самого пруда. А дальше ноги подвели, и она упала прямо посреди дорожки, идущей вдоль берега. Тата пыталась дышать, но не могла выдохнуть и как рыба глотала ртом воздух. Живот скрутило от боли, а ног она не чувствовала вообще. Она старалась встать, но снова валилась на землю. И тогда она просто поползла на локтях, все так же держа в руке нож, завернутый в носовой платок.

Мимо прошли десятки людей, но ни один не приблизился к ней, чтобы поинтересоваться, не нужна ли ей помощь. А попросить сама она была не способна, просто не могла говорить. Тата медленно проползла вдоль пруда несколько сотен метров. Прохожие наверняка думали, что она пьяна. Под конец она отдышалась и смогла позвонить соседкам в общежитие, и они помогли ей встать и под руки привели Тату домой, где ее ждали крепкая настойка и черный чай.

— Слышит? — спросил Архангела Святой Николай, глядя вниз на спасшуюся Тату.

— Слышит. Больше не отрицает, что слышит, но пока что слышит только предупреждения о плохом. А надо бы ее направлять, не только предостерегать, а то мы так еще несколько жизней провозимся с этим делом.

Архангел сопровождал ее и потом — в больнице, где Тата сдавала кучу анализов: пока она ползла, она разрезала себе этим же ножом руку. Он был рядом, когда от страха она закрывалась на все замки, если оставалась одна. Он успокаивал ее, просыпающуюся по ночам от кошмаров: в них то она преследовала напавшего на нее мужчину, то он сам снова бросался на нее. Архангел убаюкивал ее все ночи напролет, вытирал ей слезы, замедлял биение сердца и согревал ее холодные ладони и стопы, пока она совсем не перестала бояться.

— Полагаю, она уже чуть меньше сопротивляется твоим беседам с ней? Как тогда, в детстве, карты в сторону уже не отбрасывает? — спросил Святой Николай как-то раз при встрече с Архангелом.

— Верно говоришь, — кивнул Архангел. — Кстати, как там дед Михаил?

— Он начал много размышлять о Боге. Дарья телом стала совсем слабая, только в глазах свет божий и остался. Но душа никуда не делась. Тут на днях такое дело было: душа ее уже было уйти хотела, но ангела своего увидела. Тата, ее тетя Люся и дед Михаил его призвали. А душа и обрадовалась, снова в тело вернулась. Все же любовь эта земная — приятная штука. Дед Михаил испугался не на шутку, потом всю ночь просил, чтобы после смерти его в рай отправили. Ему не то что ад страшен, нет. Он просто к ней хочет, к Дарье, а она-то точно в раю будет. В общем, все по плану. Еще шесть лет у него есть, чтобы поверить, тем и спасется.

В тот день, о котором рассказывал Святой Николай, Тата возилась на кухне, отделенной от большой светлой комнаты свежепобеленной русской печкой. Тетя Люся, мамина старшая сестра, занималась какими-то документами, а бабушка Дарья тихо спала в кровати. Внезапно, бросив свои нескончаемые дела в огороде, в дом влетел взволнованный дед Михаил. «Тата! Она почти не дышит!» — громко сказал дед, указав на бабушку Дарью. Как он почувствовал? Тата очень аккуратно повернула голову бабушки немного набок и метнулась за тонометром. Тетя Люся уже звонила в скорую, а дед ножницами разрезал платье, сдавившее Дарье грудь. Вскоре после приезда врачей и укола бабушка пришла в себя. Едва открыв свои серые глаза, она возбужденно заговорила:

— Тата! Тата! Ко мне приходила женщина и дала подарок!

— Какой подарок, бабушка? — спросила Тата, присев к ней на кровать и поглаживая ее по редким седым волосам.

— Я не знаю. Она была в таком длинном светлом платье. Поздоровалась и говорит: «Возьмите! У меня для вас подарок». Я ей ответила, что я ее не знаю и никаких подарков у чужих людей брать не стану. И что не нужно мне от нее ничего, мне вообще ничего чужого не надо. А она мне говорит, что это не чужое, что это специально для меня подарок. И сунула мне что-то в руки. И как только я этот подарок взяла, так сразу открыла глаза, и тут ты стоишь! И я так рада, Тата, что я тебя в тот момент увидела. Что это за женщина была, не знаю.

— И я рада, что ты подарок взяла. Ты молодец, бабуль. Ты больше не отказывайся, ладно? — сказала Тата. После пережитого ею нападения она ни разу больше не усомнилась в том, что ангелы и вправду существуют.

Мед и смерть

Бабушка Дарья умерла осенью — спустя четыре года после этого разговора: ровно в полночь ее сердце остановилось. Тихо-тихо, будто тело ее знало, как это делать — без агонии, без мучений. Как будто что-то невесомое, что жило внутри нее, вдруг мягко выскользнуло через ее приоткрытый рот вместе с последним выдохом. Оно поцеловало в лоб свое еще теплое тело, поправило сбившиеся волоски на висках, взглянуло на деда Михаила с самой нежной любовью, какая только может существовать, и вдруг исчезло.

Похороны проходили тоже тихо, по-деревенски. Гроб, усыпанный цветами, стоял в сенях, там же стояли стулья для всех, кто хотел прийти попрощаться. Тетя Люся едва слышно читала над телом умершей псалтырь. В доме тоже говорили вполголоса, готовили еду, мыли, разбирали вещи, встречали приезжающих родственников, готовили им постель, о чем-то смеялись, вспоминая прошлое, заказывали поминальный обед. Вся эта похоронная суета разбавляла трагичность момента, наполняя дом простой житейской рутиной. Ведь, по правде сказать, смерть нисколько не противоречит жизни, а является ее неотъемлемой частью — причем даже не окончанием, а естественным ее продолжением.

Намного позже, когда умирала бабушка Ася — бабушка Таты со стороны папы, — она, уже будучи в слабом сознании, вдруг сказала: «Мне нечего бояться. Я свой путь знаю. И они меня уже позвали. Не знаю, кто эти они, но позвали». И вот куда они ее позвали?

А бабушка Дарья боялась умирать. Она все время говорила, что ей страшно оставлять деда Михаила. «Как он без меня? Ведь что он знает? И рубашку-то чистую не найдет, кто о нем заботиться будет?» — спрашивала она.

Но ей пришлось уйти раньше. Уже в церкви, когда крышка гроба опустилась и закрыла ее тело, а удар молотка плавно забил первый гвоздь, дед Михаил затрясся.

— Вот и не увидимся больше, — сказал он и горько заплакал.

После похорон Тата ушла в сад. Там, сидя на холодной сентябрьской земле под старой яблоней, она вспоминала, как прошло ее детство здесь, в ее любимой деревне, в окружении коз, кроликов, собак и кошек. Здесь всегда было так много жизни и так много сказочного. Она вдруг вспомнила, как когда-то старшая двоюродная сестра рассказала ей маленькой, что если вот под эту самую яблоню, под которой Тата сейчас сидела, положить фантик от конфеты, то на следующий день из него вырастет новая. Тогда они с сестрой принялись тщательно подбирать фантик — он обязательно должен был быть целый, не порванный, потому что из порванных конфеты не вырастали. И делать это можно было лишь изредка, чтобы яблоня успела отдохнуть: ей для этого требовались какие-то особые волшебные силы. Вот и сейчас Тата нащупала в кармане фантик, внимательно его осмотрела, разгладила и положила в высокую, по-осеннему желтеющую траву. За этими старыми яблонями давно никто не ухаживал — старикам это было уже не так нужно, да и сложно. Траву не косили, и тропинка к яблоням, вдоль которой когда-то росла полудикая земляника, давно исчезла. В первый и последний раз за минувшие почти двадцать лет под старое дерево снова лег пустой фантик. Тата сделала это без всякой надежды на чудо, но с благодарностью за все чудеса, что случались здесь раньше.

На следующий день родственники начали разъезжаться. Тата снова пошла в сад — попрощаться со старыми деревьями, да и просто побыть в одиночестве хоть несколько минут: в груди сильно щемило. Так всегда щемило перед возвращением в город после проведенного здесь лета, но Тата никогда и никому этого не показывала. Просто сглатывала горький комок в горле, делала глубокий вдох, замирала на пару секунд и выдыхала. Само ощущение никуда не девалось, но ей становилось чуть проще не подавать виду, что оно есть.

Тата пришла под яблоню. Но в этот раз сдержаться ей не удалось — слезы большущими горячими каплями потекли по лицу. Она закрыла его обеими руками и замотала головой, не веря тому, что увидела. В траве под яблоней из земли вместо фантика торчала целая конфета.

И нет у этого чуда до сих пор никакого объяснения, ведь той сестры не было на похоронах. Да и не нужно оно, это объяснение. Гораздо нужнее по жизни, оказывается, верить в чудо, чем объяснять его. Ведь как бы ни был силен человеческий ум, самая сокровенная и большая сила человека заключена в его вере. Пусть даже это просто вера в волшебную конфету.

Гости разъехались. Тетя Люся забрала деда Михаила с собой в город, чтобы он не оставался один на один со своей тоской. Он заселился в небольшую комнату в ее квартире. Здесь всегда было идеально чисто, как бывает только в квартирах одиноких стареющих женщин, а еще там живет особенная тишина. В таких квартирах кажется, будто ты бродишь среди театральных декораций, и что-то неуловимое замерло здесь навсегда. Икона, книжный шкаф, ровно заправленная кровать, цветок в горшке на подоконнике, занавески — и ни пылинки. А разве может не быть пыли там, где есть жизнь?

После поминок у деда осталась небольшая баночка меда, который подавали к поминальным блинам. Ее поставили на окно рядом с бабушкиной фотографией, которую дед Михаил забрал с собой в город, а через три дня баночка наполовину опустела. Так сильно бабушка Дарья любила мед, что полакомилась им даже после смерти, чем очень удивила и деда Михаила, и тетю Люсю. Хотя нет, никто не удивился. Скорее, они просто улыбнулись тому, как все устроено, ведь к чудесам в этой семье уже давно привыкли.

Муж

Двадцатисемилетняя Тата возвращалась на поезде в Москву после похорон бабушки Дарьи. Внутри нее было тихо. Она смотрела в окно на проплывающие мимо леса, поля и деревушки и вдруг почувствовала себя очень одинокой. Все ее родные были где-то там, а она тут, в поезде.

Когда-то давно подруга рассказала ей, что верит, будто умершие люди сначала попадают в особое промежуточное пространство, где они слышат одновременно мир земной и мир небесный. И если их о чем-то попросить, они смогут донести твою просьбу прямо к Богу. Тата не особо в это верила, но, оставшись в полном одиночестве под мерный стук колес, вдруг завела беседу с бабушкой Дарьей. Это была самая настоящая искренняя молитва. Ведь разве можно как-то иначе разговаривать с умершими? Тата смотрела в окно на вечерний туман над полями и просила бабушку Дарью послать ей мужа.

Они встретились случайно в дверях одного бара спустя девяносто дней после похорон. Бабушка Дарья выбрала его, как для себя. Внешне он отдаленно напоминал деда Михаила: немного кудрявый, спортивного телосложения, спина прямая, а голова гордо поднята. Он был готов жениться, заводить семью, строить дом и быть хорошим мужем. Выпивал, правда, крепко, но разве мог русский мужик по образу и подобию настоящего русского деда не выпивать?

И было у него одно достоинство, которое Тата сочла за благословение и награду за предыдущие свои мучения, — это его родители, которые тут же приняли Тату в семью. «Неужели так бывает?» — искренне вопрошала счастливая Тата, когда через несколько месяцев после знакомства он привез ее на дачу к своим родителям. Прошлые ее отношения закончились ровно потому, что семья ее парня была категорически против их союза. А тут тебе сразу все: и свежие срезанные цветы в вазе возле их дачной кровати; и всплески руками; и радость из-за того, что наконец-то он ее привез; и комплименты; и душевные семейные посиделки. А еще через полгода они с будущим мужем уже ехали на машине в город П. — к ее родителям, отмечать новогодние праздники.

По дороге обратно в Москву они заехали в гости к тете Люсе и деду Михаилу. Дед Михаил был очень рад! Он так долго и крепко жал парню Таты руку, словно спустя годы разлуки встретил старого друга. Они стояли посреди комнаты, молча смотрели друг другу в глаза и улыбались. Кажется, дед тоже увидел в нем что-то от самого себя, а потому сразу же после их отъезда позвонил маме Таты и сообщил: он хочет, чтобы Тата вышла замуж за этого хорошего молодого человека. «Так тому и быть», — подумала Тата. И бабушка его для нее выбрала, и дед благословил, и родители с обеих сторон, кажется, счастливы. Наверное, это и называется судьбой. И Тата была этой своей судьбе очень рада.

А через три недели деда Михаила не стало.

История одного убийства

Дед Михаил лежал на кровати немного наискосок, широко раскинув руки, как Христос. Глаза закрыты, лицо спокойное, а в районе горла — большой синяк.

Сын тети Люси, Миха, получивший имя в честь деда, зашел в квартиру первый. Дверь была открыта, что его сильно насторожило, поэтому он велел матери оставаться в подъезде. В квартире все было перевернуто вверх дном: книги, сброшенные с полок, валялись на полу, все дверцы мебели оказались открыты, и даже шкафчик в ванной был вывернут наизнанку, а пол как будто недавно вымыт. На первый взгляд выглядело все так, будто произошло ограбление, но следователи эту версию по каким-то причинам отклонили. Фотография бабушки Дарьи стояла все на том же окне за прозрачной занавеской. Пожалуй, она единственная на всем белом свете и знает, что случилось в тот день прямо перед ее глазами, но никому об этом не расскажет.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Как рассказывает древний египетский миф, Осирис и его жена Исида правили Египетским царством. Сет, брат Осириса, завидовал ему. Он заманил Осириса в ловушку, закрыл его в саркофаге и бросил в воды Нила. Исида нашла саркофаг и оживила тело Осириса. Тогда Сет снова выследил Осириса, разрубил его на части и разбросал по разным частям Египта. Исида вновь нашла и собрала все части тела вместе и ненадолго смогла оживить Осириса. Затем она обратилась хищной птицей и зачала от него сына, Гора, которого родила в тайне от Сета. Исида считается богиней-матерью, покровительницей всего живого и символом супружеской верности.