Твори что хочешь

Твори что хочешь

Наталья Адамова

© Наталья Адамова, 2026

ISBN 978-5-0070-8813-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Посвящается моим бабушкам и дедушкам:

Дарье, Михаилу, Асие и Николаю

⠀⠀⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀⠀⠀⠀Основано на реальных событиях

Глава первая.

Или начало всего

Все началось с одного убийства. Хотя нет, не так.

Кажется, что история любого человека начинается лишь в момент его рождения. Но история Таты словно бы началась задолго до ее появления на свет, по крайней мере, то, с чем ей пришлось столкнуться, было как будто предначертано ей очень давно. Назовем это словом карма. И хотя оно значит гораздо больше, чем предопределенность или судьба, для описания неизбежности происшествий в жизни Таты оно очень даже подходит.

Вероятно, цепочка событий, о которых пойдет речь, может быть отмотана еще дальше в прошлое. Но давайте будем считать, что все началось вот тут, одним майским вечером в небольшом деревенском доме, где двое пожилых мужчин вели медленный тяжелый разговор.

Все обитатели и гости дома были заняты вечерними делами. В углу комнаты негромко вещал одинокий телевизор, включенный неизвестно для кого, ведь никто не обращал на него внимания. Кто-то укладывался спать, а кто-то отдыхал на большой кровати после жаркой бани. Бабушка Ася, которая еще только собиралась париться, рылась в старом платяном шкафу, подбирая подходящее по размеру полотенце. Но вся эта суета не трогала двух дедов, сидевших за столом в большой гостиной. Казалось, звуки, кружившие вокруг них, никак не могли проникнуть в их особое пространство. Разве что мерный стук часов, похожий на биение пульса, монотонно заполнял паузы между их репликами.

Разговоры о войне всегда выходили тяжелыми и вязкими. Оба они прошли через немецкий плен и лагеря, и, хотя их жизнь в плену разнилась, было и что-то общее, объединявшее всех, кто видел эту войну. Как раз об этом общем зачастую не говорилось, об этом нельзя было говорить. Об этом просто молчали. А вот то, что оказалось различным в их судьбах и переживаниях, и стало основной темой их разговора.

— Скажи, Николай, — немного подумав, очень осторожно начал один из мужчин, будто бы проверяя, не ранят ли эти слова его собеседника, — разве ты никогда не допускал мысли, что он мог быть не виновен, что его просто оговорили? Ведь не было же суда. И даже если бы и был, ведь не видел же ты сам лично никаких доказательств?

— Не видел, да и думать об этом не хочу. Если и была какая мысль, когда я его топил… то только о том, как поскорее его в колодец сбросить и убраться оттуда, пока меня немцы не поймали.

Дед Михаил опустил взгляд на край широкого деревянного стола. А дед Николай продолжал что-то говорить, но выходило ровным счетом как с говорящим телевизором, который никто не слушал. Внутри деда Михаила поднимались, как из мутной воды, странные, неприятные чувства. То ли вина, то ли злость, то ли возмущение. Он сделал глубокий вдох, и воздух ненадолго задержался в груди, расширяя пространство у него под ребрами, — так эти чувства не разрывали его изнутри и не выплескивались наружу, а хоть как-то умещались в нем самом. Спустя время он снова смог поднять взгляд на собеседника. Дед Николай молча наливал в стопки горькую.

Небесная канцелярия. Эпизод первый

В отделе урегулирования су́дебных дел небесной канцелярии — прямо за рабочим столом, положив голову на крыло, — спал Ангел. Забавно, что именно так спят уставшие люди, пристраивая голову на сложенные на столе руки. Но им все время чего-то не хватает для полного удобства, возможно, именно крыльев. Ангел проснулся от звука оповещения, которое срабатывало каждый раз, когда на столе появлялась новая папка с документами: в таких хранились человеческие истории, требующие разрешения. Он открыл глаза, встал во весь рост и медленно подошел к окну. За окном сиял сплошной свет. Интересно, чем дополнилась эта запылившаяся история? Он уже знал, что дело давнее, а значит, не самое простое. На папке значилась дата — август 1944 года.

— Господи, как у тебя тут жарко, — сказал появившийся рядом с Ангелом шар бело-зеленого цвета, из которого вдруг возникла величественная фигура Святого Николая.

Святой подошел к окну, у которого стоял Ангел, открыл его и присел на подоконник. Небольшое красное облако, окруженное золотым сиянием, пролетело мимо Святого, влетело в помещение, остановилось рядом со столом, а потом с едва уловимым хрустальным звоном рассыпалось в мелкую пудру.

— И правда жарко! — произнес Архангел Михаил, стряхивая остатки пудры с длинных воздушных рукавов.

Архангел огляделся, уселся за стол, раскрыл папку и надолго задумался. Казалось, он погрузился в глубокую медитацию: глаза были закрыты, руки сложены на груди, голова опущена. Святой Николай и молодой Ангел терпеливо ждали.

— А что если так? — воскликнул Архангел через некоторое время, будто бы резко проснувшись. Он встал со стула и, расхаживая туда-сюда по комнате, начал торопливо рассказывать свою задумку. Все трое долго спорили, обсуждая предложенный Архангелом вариант решения старого дела, и наконец пришли к тому единственному сценарию, который устраивал всех.

— Ладно, — согласился Святой Николай, задумчиво поглаживая рукой бороду, — но кто это будет делать там, на земле?

— Ну, — пожал плечами Архангел Михаил, — видимо, Тата. А я ей помогу.

Все трое посмотрели вниз, туда, где сама идея о появлении Таты уже начала воплощаться в жизнь: из крохотной клетки уже образовалось множество, а из множества уже начала появляться форма. Архангел Михаил зачерпнул рукой из воздуха горсть маленьких белоснежных пылинок и пристально на них посмотрел, убедившись, что у него в ладони есть все, что нужно. А затем поднес руку к губам. «Ты все забудешь, но все вспомнишь», — прошептал он. И со всей своей заботой и любовью сделал медленный выдох, от чего пылинки засуетились. Они выстроились одна за другой тонкой закрученной в спираль нитью и послушно потекли в сторону планеты Земля, унося с собой послание Архангела. В этот самый миг в крохотное тельце только-только зародившегося эмбриона постучалась душа, которой предстояло прожить очень интересную и насыщенную необычными обстоятельствами жизнь.

— Ну и как мы ей напомним об этой истории? — спросил молодой Ангел с тревогой.

Он совсем недавно начал службу в канцелярии и потому волновался чуть больше остальных.

— Пока не знаю, — ответил Архангел. — В какой-то момент жизни она сумеет взглянуть на все горести своего рода как на судьбу и совокупность тысячи разных причин и следствий, потому что это будет единственным ее спасением. И тогда она начнет молиться за всех, и своей молитвой сотворит чудо.

Яблоко от яблони

Тата появилась на свет ровно через девять месяцев после этого разговора. Она стала первым ребенком в самой обычной советской семье. А какой же еще могла быть семья в те времена? О какой бы то ни было необычности тогда даже не думали, а если и думали, то скорее в негативном ключе, — и поэтому всем, родившимся в СССР, следовало быть обычными, в том числе и Тате. Белобрысая, с черными глазами, она была похожа на инопланетное существо, но серые советские колготки всех детей без исключения делали одинаковыми, сводя на нет старания природы.

Тата была нежной, чувствительной (может, даже сверхчувствительной) и хрупкой по сравнению с остальными членами своей семьи, каждый из которых был настоящим бойцом. Бойцом — это не преувеличение. Достаточно хотя бы рассказать про Михаила, ее дедушку по маминой линии. Героем он был вовсе не потому, что на его груди висели боевые медали, хотя они у него и правда были. Это был тот тихий героизм, который является особенностью личности, когда человек не прощает самому себе никакую слабость. И никакую несправедливость тоже не прощает, благодаря чему делается несгибаемым и способным защищать свою правду вопреки всем внешним обстоятельствам. Он даже в партию так никогда и не вступил: принципиально был против, потому что ненавидел Сталина, а идти против себя не хотел ни за какие плюшки. Эта упертость стоила ему карьеры, оставив его навсегда лишь школьным учителем, — беспартийным в те времена ходу наверх не было.

Дед Михаил был человеком уважаемым и не лишенным обаяния: харизматичным, открытым, честным и любящим. Его сила духа многих поражала. Во время боевых действий под Сталинградом он был ранен. Осколок снаряда попал в район левого локтя и травмировал сухожилия и сосуды. К моменту окончания войны рука начала отсыхать, и врачи неоднократно предлагали ее ампутировать, потому что в то время извлечь из руки осколок, не повредив еще больше сосуды и связки, было технически невозможно. Но дед не соглашался. Вместо этого начал тренировать руку, преодолевая боль, чтобы оживить ее. Он дошел до того, что ставил посредине комнаты две табуретки, становился на них в стойку на руках и отжимался, опуская подбородок между табуреток. Так рука постепенно ожила. Он тренировался всю жизнь, и мышцы сточили осколок снаряда до гладкого состояния. В итоге за много лет они выдавили осколок из локтя, и к концу жизни он переместился ближе к запястью.

Как-то раз зимой Тата позвонила деду, и он рассказал, что только что вернулся с тридцатиградусного мороза — из огорода, где он делал утреннюю гимнастику в одних только шортах, обливался водой из ведра и ходил босиком по снегу. Сетовал, что ему приходится с собой варежки брать. «Зачем тебе варежки, если ты в одних шортах по морозу бегаешь?» — спросила Тата смеясь. «А неудобно: руки к перекладине примерзают, когда подтягиваюсь», — бодро пояснил дедушка, которому тогда уже было под девяносто.

Контуженый и раненый, дед Михаил попал в немецкий плен и провел почти всю войну в трудовом лагере под Берлином. Там он на слух выучил немецкий язык, вслушиваясь в разговоры сотрудников и военных. Выучил так, что потом всю жизнь проработал учителем немецкого языка и даже в глубокой старости читал наизусть Гете.

Уже после смерти дедушки Тата перебирала бумаги в доме и нашла вырезку из старой местной газеты, в которой упоминалась история, случившаяся весной 1945 года. Советские войска уже подходили к Берлину, и немцы впопыхах передислоцировали своих военнопленных — а дед Михаил, заручившись поддержкой американских солдат, в одиночку смог развернуть колонну из девятисот советских пленных офицеров и привести их к советскому атташе. Детали этой истории так и не выяснил никто из близких: при жизни дед Михаил не рассказывал им об этом случае. Вот только той журналистке и рассказал. Он вообще чужим про войну рассказывал куда больше, чем своим.

Удивительно, что при всей силе и твердости характера деду Михаилу было свойственно и глубокое сочувствие, и любовь ко всему живому, и даже ранимость и чуткость. Хотя что в этом удивительного? Чтобы оставаться любящим, необходима большая внутренняя сила. Боже, как он плакал, когда случайно, сослепу — будучи уже в возрасте — залез рукой в гнездо синички, умудрившейся вывести птенцов прямо на крыше небольшой теплицы. Птенцы просочились сквозь его пальцы, выпали из гнезда и рассыпались в высокой траве, бросившись в разные стороны. Дед Михаил упал на колени. «Прости меня, синичка. Что же я за старый неуклюжий дурак?! Прости меня, маленькая. Как же я так? Ой, беда, синичка. Беда…» — он причитал и причитал, шарил руками по траве и плакал, пытаясь найти птенцов, растворившихся в зеленом колышущемся море. Стоя на четвереньках, старик, смотревший в глаза смерти и видевший ужасы войны, со слезами на глазах просил прощения у маленькой птички.

Не сказать, что он был прост в общении: бескомпромиссное следование своей правде порой делало его совершенно нетерпимым к окружающим. Он мог быть очень резким и жестким, а в гневе и вовсе оказывался несдержанным. Люди побаивались его строгости, но, зная его доброту и отзывчивость, шли к нему за советом и помощью и с благодарностью отдавали учиться к нему в класс своих непутевых детей.

Жена Михаила и бабушка Таты, Дарья, тоже была с характером, но врожденная флегматичность помогла ей ужиться с этим непростым человеком. Однако на одной лишь флегматичности продержаться рядом с ним почти семьдесят лет было бы невозможно. Их любовь всегда была для Таты образцом. Им целого дня не хватало, чтобы наговориться. О чем они там шептались вечерами, лежа в кровати, будто им не по восемьдесят лет, а по двадцать, и жизнь их бурлит событиями? Как им удавалось всю жизнь смотреть друг на друга так, будто они по-прежнему влюблены? «Покутя ты! Опять своими больными руками хватаешься за холодное! Что я, мясо замороженное без тебя не порублю, что ли? А ну, марш отсюда! Готовить она придумала!» — ворчал дедушка Михаил. А бабушка Дарья взглянет на него так ласково своими выцветшими старческими глазами, чмокнет в щеку — он и успокоится. Берегли друг друга как могли. И чем старше становились, тем чаще держались за руки и тем крепче обнимались. Смеялись, глядя друг другу в глаза. Словно боялись, что расставание с каждым днем все ближе.

Мама Таты однозначно выросла папиной дочкой. И не унаследовать его воинские качества она просто не могла. А потому и живет она так же — следуя своей правде и умея по-настоящему любить. Отец Таты тоже упрям и силен духом, только сила его проявляется мягче. И если его собственный отец, дед Николай, бывал порой по-бандитски агрессивен, то сам он всю свою агрессию вложил в работу и карабканье по социальной лестнице: от простого деревенского парня до владельца довольно крупного бизнеса и, пусть не самого успешного, но все же участника политической жизни города П. Именно там они однажды повстречались с мамой Таты и придумали, что в их жизни должна появиться дочь.

Конечно, такие сильные родители были большой поддержкой для Таты. Они учили ее быть стойкой, сражаться и добиваться своего. Но Тате это давалось сложно. Во времена начальной школы папа отдал ее играть в большой теннис, чтобы воспитать в дочери боевой характер. Однажды десятилетняя Тата стояла посреди корта на городских соревнованиях, всухую проигрывая сопернице, абсолютно растерянная и одинокая. Папа сидел на трибуне, наблюдал фееричное поражение дочери и то и дело кричал: «Разозлись на нее! Тата, разозлись!». А Тата искренне не понимала, как можно разозлиться на эту прекрасную девочку — такую ловкую и быструю. Да и зачем? Ведь даже если она разозлится, то все равно никогда не станет такой же замечательной.

В общем, родители, казалось, совершенно не понимали, что Тата сделана из другого вещества. Хотя нет. Понимать они понимали, но вот смириться с этим фактом никак не могли. Ведь это очень страшно, когда твой ребенок демонстрирует совсем иные качества, чем те, которые по твоему мнению, нужны, чтобы благополучно жить в этом мире. Заставляя дочь качать те мышцы, которые у нее оказались не развиты, родители закономерно упускали из виду то, что было дано Тате от природы.

Поэтому раскрыть свои врожденные качества ей предстояло самостоятельно. Но в те времена Тату, как и любого другого ребенка, куда больше волновал вопрос не как быть собой, а как стать такой, какой хотят ее видеть взрослые.

Архангел Михаил

Каждое лето Тата проводила в деревне у бабушки Дарьи и деда Михаила, а иногда приезжала еще на новогодние каникулы. Это было время, полное всяческих чудес. Например, на чердаке дома жила Золушка! Да-да, самая настоящая. Ее туфельку они с двоюродной сестрой нашли среди кучи вещей, хранившихся в коробках. По вечерам, когда Тата выходила в сени, бывало, что Золушка с ней разговаривала через щель в потолке, сквозь которую с чердака сыпались сухая солома и листья, использовавшиеся в качестве утеплителя. Это позже Тата поняла, что сестра ее разыгрывала, но тогда, в детстве, Золушка казалась ей настоящей.

А в хлеву жили козы. Зимой, когда наступали холода, новорожденных козлят приносили спать в дом, к теплой печке. Они всю ночь смешно стучали маленькими копытцами по фанерному полу и тоненько-тоненько повторяли свое «ме-е-е». К лету козлята подрастали и становились самыми прыгучими существами на планете. Когда выпадала очередь деда Михаила пасти все деревенское стадо коз и овец, — а это, на минуточку, пара сотен голов, — Тата обязательно шла с ним. Всю дорогу то тут, то там над мерной рекой из полусонных животных, качающих мордами, взметались озорные головки и хвостики козлят, соревнующихся в прыжках. Дедушка всегда вел стадо на самые дальние пастбища: трава там росла такая высокая, что Тату в ней порой было даже не видно. Они с дедушкой вытаптывали себе небольшую полянку, усаживались на подстилку и доставали обед: термос с чаем, хлеб, соль, вареные яйца, пару огурцов и сушки. Из зеленой стены травы, стоявшей вокруг них, то и дело высовывались головы животных, почуявших запах свежего хлеба. «Ой! — воскликнула однажды Тата удивленно, увидев большие любопытные глаза, глядящие на нее. — Это же не коза!» Глаза тут же исчезли. Тата с дедушкой быстро вскочили на ноги, и дед мигом поднял маленькую Тату на плечи, чтобы она могла смотреть поверх травы. Молодая олениха улепетывала от них в сторону леса, сверкая копытами и беленьким хвостиком.

А еще в жаркие июльские дни дедушка и бабушка ходили к пчелам в ульи за медом. После они ставили в бане большую медогонку, и мед лился тоненькой струйкой, со звоном укладываясь на дно большого эмалированного ведра. Тата приходила в баню, садилась рядом и пальцем ловила золотистую сладкую жидкость, от которой во рту немного горчило. Мед получался такой теплый и красивый, что остановиться было невозможно. Бабушка обожала мед, это было ее любимое средство от всех на свете болезней. Дарья считала, что только благодаря меду она и смогла дожить до глубокой старости в относительном здравии.

Все детство Таты Архангел Михаил приглядывал за девочкой, как и обещал. Время ее больших испытаний еще не пришло, но нужно было как-то наладить с ней связь. Ту связь, которую она постоянно пыталась разрушить, стараясь стать такой же, как все. Она еще не знала, что многие люди, оказывается, точно так же как и она, прячут эту связь от окружающих, чтобы не чувствовать себя странными.

Одним летом, когда Тате было четырнадцать, от нечего делать, как бы в шутку она училась у соседской ведьмы гадать на игральных картах. Ну как у ведьмы? Просто у молодой красивой женщины, живущей в соседнем доме, но красивой и вправду как ведьма.

По вечерам Тата запиралась в любимом чулане — темном, пахнущем сыростью, — где хранились в шкафах и сундуках старые, а оттого волшебные вещи. Да что там вещи! Сам по себе старинный сундук вмещал в себе столько магии, сколько не было даже в сказочных книжках, — пусть и набит он был всего-навсего вековым запасом новых кальсон, постельного белья, ночных сорочек и кухонных полотенец, которые так никому и не пригодились.

Рядом на стеллаже лежали рулоны цветной бумаги. Бабушка говорила, что их нельзя трогать, потому что это специальная бумага, из которой будут делать цветы для похоронных венков. Она, как это свойственно, пожалуй, всем деревенским бабушкам, очень заботилась о своих будущих похоронах, чтобы никому из семьи не пришлось ничего искать и покупать. Она как будто забыла, что время страшных советских дефицитов закончилось, а потому все в ее доме запасалось наперед не только для себя, но и для детей и внуков. Бумага эта была закуплена так давно, что успела выцвести даже в темном чулане, но ее берегли и не выкидывали.

В старом кухонном шкафу, стоявшем у дальней от входа стены, хранились остатки посуды и прочая мелочовка, о существовании которой все давно забыли: в чулан этот мало кто заглядывал, а в шкаф вообще никто, кроме Таты, не совался уже несколько лет. В стене было малехонькое окошко, почти полностью загороженное стеллажом. Да и без этого стеллажа свет едва ли просочился бы сюда даже днем, потому что окно это было покрыто пылью и паутиной с обеих сторон. Еще и огромные кусты ирги снаружи почти полностью закрывали его от солнца.

Зато в чулане стоял торшер, старый, как и все в доме, и со сломанным набалдашником. Он тоже жил в этой волшебной комнате уже не один десяток лет, но светил исправно. Тата включала его и накидывала сверху прозрачный кусок ткани, отчего свет становился мягким и теплым. Медовые лучи ложились на неровные обои и освещали часть кровати, стоявшей у стены.

Здесь, в своем маленьком мире, Тата чувствовала себя по-настоящему хорошо — это было особенное место, принадлежавшее только ей. А ведь это так важно знать, что у тебя есть свое отдельное место. Тут она играла, фантазировала вслух и разговаривала сама с собой. Порой ей казалось, что духи старого дома подслушивают ее, и тогда она рассказывала им сказки, придуманные на ходу, чтобы им не было скучно. И даже став почти взрослой, она приходила в этот чулан, когда хотела остаться наедине со своими мечтами и мыслями.

В один из таких дней Тата сидела на кровати, держа в руках игральную колоду рубашкой вверх, и пыталась угадать, какой будет следующая карта, которую она вытащит. Нужно было угадать не только номинал, но и масть.

— Крестовый валет, — подумала Тата и вытащила крестового валета.

— Десятка пик, — нашептывал ей кто-то сверху.

— Десятка пик, — повторила Тата и вытащила именно ее.

— Бубновая шестерка, — снова сказал знающий все наперед голос.

— Бубновая шестерка, — произнесла вслух девочка, переворачивая следующую карту и удивляясь очередной удаче.

После десятой подряд угаданной карты Тата вдруг отложила колоду. На самом деле она, конечно же, не слышала никакого голоса. Правильнее будет сказать, что знание просто загружалось в нее, становясь ее собственным. Впоследствии почти все, что ей надо будет знать, будет поступать ей либо так, либо во снах, и она к этому постепенно привыкнет. И даже в какой-то момент научится почти без страха говорить об этом людям, но сейчас она испугалась. Ведь одно дело в шутку гадать на жениха, а другое дело — вот так. Да и вообще, чертовщина какая-то.

«Слышит», — подумал Архангел Михаил и улыбнулся. Проверка связи прошла успешно. Но он знал, что связь эта хрупкая и с легкостью будет заглушена даже самыми тихими сомнениями Таты в своей нормальности.

Вообще, надо сказать, Архангелу приходилось непросто: воспитанная настоящими бойцами, рассудительная, обладающая логическим мышлением девочка отчаянно сопротивлялась этой своей необычности. Нет, она ее признавала, но билась с ней насмерть, ведь из-за упертости сродни дедовой сдаться ей она просто не могла.

И как при этом Тате удалось сохранить незримую связь с Архангелом? Ведь как правило, ум боится всего необычного: чудеса рушат логику, на которую он привык опираться. Именно поэтому в чудеса всегда верят сердцем, а не головой. А тот, у кого есть сердце, пренепременно и обязательно верит в чудеса, даже если и прячет эту веру от самого себя.

Земляника

Казалось бы, жизнь Таты была весьма благополучной: она росла в полной семье, родители заботились о ней, ее любила вся родня. И наполненное сказками детство должно было уверить ее в том, что жизнь прекрасна. Но все было не совсем так.

Внутренний мир Таты был раздроблен на фрагменты, из которых она пыталась себя собрать, совершенно не понимая, какая она на самом деле. Вот она, семилетняя девочка с ободранными коленками, сидит на верхней ветке большущей липы возле деревенского дома бабушки с дедушкой. Дед Михаил посадил эти липы сразу после войны. Они стали крепкими взрослыми деревьями, и теперь их сладкий летний аромат обволакивал всех, кто шел мимо по деревянному тротуару. Тата смотрит, как медленно садится солнце, сползая с неба за окраину поселка, далеко-далеко за темнеющий лес, в котором полно грибов, заячьей капустки и оводов. Там, в лесу, есть земляничная поляна, а посреди поляны — старый пень.

Вот Тате лет шесть, на ней сарафан, красный в белый горошек, переделанный мамиными руками из собственной юбки. В пояс вставлена резинка, юбка натянута на грудь и перевязана шнурком на талии. Вуаля! — сарафан готов. Тата сидит на пне, а мама собирает землянику в ладошку и приносит ей горсти мелких ягод, засыпает сладость в смеющийся детский рот, измазанный соком, и снова идет собирать для нее красные ароматные бусинки. Яркое, как сарафан, воспоминание. Наверное, мама тогда сыпала Тате в рот не ягоды, а целые пригоршни своей любви, в которой так нуждается каждый ребенок на свете. Это было одно из самых счастливых мгновений ее детства, когда мама принадлежала только ей, ведь после рождения младшего брата мамы стало вдруг очень мало.