Твори что хочешь

Вот Тате четыре года, они с мамой лежат на диване и выбирают имя для будущего братика или сестренки: еще не знают, кто родится. Не знают, что Тате придется стать гораздо взрослее своих четырех лет, ведь маме нужно будет теперь заниматься еще и малышом, а Тата уже не малыш, хоть и нуждается в маме по-прежнему.

Что было до этого, Тата плохо помнила. Только ясли врезались в память, хоть ей и было тогда всего полтора-два года. Во время тихого часа в садике нельзя было плакать: иначе накажут и унесут «спать на горшок». Это когда тебя отправляют в туалет одного, сажают на горшок и не разрешают вставать — и ты сидишь там один, пока не уснешь, вдоволь наревевшись и умолкнув от усталости. Единственный способ избежать этого страшного наказания — ни в коем случае не плакать, а уткнуться в стенку и спать.

Тата бережно хранит свою память. Она помнит этот лес и эту поляну и приходит туда посидеть на старом, покрытом мхом пне, даже сейчас, уже будучи взрослой женщиной, — в своих воспоминаниях, в те самые моменты, когда ей не хватает маминой земляники. Сейчас этой поляны уже, наверное, не существует, но семилетняя Тата на верхушке липы знает: пока что эта поляна все еще там, и от этого ей хорошо. Она держит во рту соломинку, медленно пускает через нее капельку слюны и смотрит, как та пузырится на выходе. Тата представляет, что она уже взрослая и курит сигарету. Тут, на дереве, она чувствует себя восторженно живой, особенно когда кто-то внизу идет и даже не замечает ее. Это так здорово, когда для взрослых тебя как будто нет. Но ты-то знаешь больше них! Ты знаешь, что ты точно есть. Точно-точно! Потому что вот же ты. А они не знают. И ты можешь не думать о том, как себя вести и каким быть. Ты можешь просто быть.

А вот Тата идет в школу зимой после долгой болезни. Учительница заставляет ее встать при всем классе и слушать. Она кричит, что Тата не сдала какие-то поделки, которые они готовили на уроке труда, но Таты же не было в школе, Тата болела. Она пытается это сказать, но учительница не слышит, потому что гнев захватывает ее всю целиком. Девочка замолкает, опуская в пол глаза из-за жгучего стыда и обиды. Целый вечер они с мамой готовят поделки, которые нужно сдать. Тата уверена, что она виновата, ведь учительница так кричала. А даже если не виновата, то все равно виновата и нужно во что бы то ни стало все исправить — иначе будет стыдно, как тогда, в классе, когда ей хотелось просто исчезнуть, лишь бы только не было этого позора и горьких слез после.

Подумаешь, драма! Все так жили, и нормально было. Однако массовость явления вовсе не делает его нормальным. У всех детей, которые были сделаны в СССР в это время, помимо одинаковых колготок, одинаковых шапок на резинке, спортивных костюмов, трусов и маек, книжек и игрушек, были еще и одинаковые душевные раны. А кроме стандартного набора, у каждого был еще свой индивидуальный.

— Ты любишь кататься на лошадке? — спросила врач пятилетнюю девчушку. — Мы сейчас с тобой поедем кататься. Я заверну тебя вот так в простынку, и мы поедем. Хорошо?

На самом деле никто не ждал от Таты согласия. Ее просто замотали в какую-то пеленку, как в смирительную рубашку: крепко стянули маленькие ручки за спиной, туго обмотали ноги и усадили в кресло. Она плохо помнит, как именно ее держали, пока она извивалась как червячок, ощущая дикий животный страх. Ей открыли рот и сунули туда нож. Она помнит, как больно и страшно скребло в горле, с каким звуком кровь лилась в белый металлический поддон. Помнит свой крик, свое бессилие; помнит, как крик этот захлебнулся в крови и превратился в стон; помнит железный привкус во рту, рвотный рефлекс и то, как она выплевывает в поддон куски самой себя. Все закончилось быстро, кроме боли и страха из-за связанных за спиной рук и тотальной беспомощности.

Пару лет спустя Тата лежала в больнице с гайморитом, и доктор решила, что девочке нужно снова вырезать аденоиды. Тата сказала тогда, что ее не нужно связывать, она сама будет держать поддон. Она спокойно села в кресло, взяла поддон маленькими ручками, подставила его под голову и открыла рот. Снова был стон и рвотный рефлекс, снова она выплевывала куски себя с кровью. Но в этот раз никто ее не связывал, никто не принуждал, она все сделала сама, как взрослая. Это не они делали с ней что-то ужасное. Это она сама делала что-то ужасное с собой. Так было спокойнее.

— Настоящий боец! Молодец! — похвалили ее врачи прямо при маме, когда та пришла навестить Тату в больнице.

С тех пор Тата многое могла сама с собой сделать: поставить себе укол; вскрыть и вычистить нарыв на пальце, удалив полногтя, при помощи ножниц и бутылки водки; вправить самой себе вывихнутое колено. Она могла многое выдержать, стиснув зубы, если ей удавалось убедить себя, что сейчас так надо и что она молодец. А иногда ей казалось, будто она заслужила боль своей плохостью.

Советская школа художественной гимнастики предполагала, что каждая спортсменка, даже если ей и не суждено стать олимпийской чемпионкой за неимением данных, все равно должна страдать так, будто из нее выйдет толк. Чем громче орала тренерша, чем более извращенные методы использовала, тем больше она могла выбить из своих подопечных медалек и красоты. Возможно, были и какие-то другие тренеры, но Тата видела только таких. Когда ей было шесть лет, тренеру по гимнастике стало ясно, что чемпионки из этой девочки не выйдет. Тогда Тату забрала к себе в танцевальный коллектив другая тренерша, проводившая занятия в той же спортивной школе. Бывшая гимнастка, а позже солистка знаменитого танцевального ансамбля, сделавшая собственную карьеру и наверняка прошедшая через многое сама, тренировала как умела. По ее мнению, создать из сборища маленьких детей звездный танцевальный коллектив без эмоционального давления и битья было невозможно. Это был бы уровень самодеятельности в пионерлагере или в лучшем случае середнячок.

— Посмотри на себя! Ты что, у бабушки все лето кашу жрала, что ли? Задницу свою от пола оторвать не можешь! Выше давай! — орала тренерша. — Отрастила себе. Посмотрите на нее все! Тата, ты суперпупс у нас теперь?

Восьмилетняя Тата заливалась краской. Снова как тогда, в школе. Все сорок человек смотрели на нее и, как ей казалось, презирали. Хотя нет, не все. В коллективе еще оставались девочки, которые почему-то продолжали с ней общаться, несмотря на ее тупость и бездарность. Но это просто они были такие хорошие и добрые, а она этого совершенно не заслужила, ей просто очень повезло, что они есть.

Все девочки были такие красивые, а она была какой-то не такой. А чтобы стать такой, как они, ей надо было терпеть. Все терпели, и она решила терпеть. Ведь на того, кто лучше, меньше орут, и ему не так больно, когда его тянут. А ей очень больно. Вот Тату вместе с остальными девочками укладывают на пол лицом вниз, и все они послушно складывают руки в замок на затылке, как маленькие арестанты. Тренерша двигается от одной девочке к другой. Тата ждет. Ее очередь приближается. Тренерша подходит, берет ее за локти и сгибает назад, головой до самой попы. Кричать в таком положении невозможно: это не крик, а сдавленный тихий вой. Пусть это и больно, но зато поможет быстро стать гибкой и красивой. А чтобы растянуть поперечный шпагат, Тату сажают на пол спиной к опоре спортивного коня: одну ногу заводят за вторую опору коня, а другую ногу тянут сколько вздумается. Тата кричит и пытается высвободиться, но ничего не получается. Тренерше безразличны ее крики и слезы, которые все равно быстро высохнут. Слезы всегда быстро высыхают, если речь идет о маленьких упертых девочках, которые изо всех сил стараются стать лучше, чтобы взрослые наконец уже их похвалили.

Родители не знали, что происходило на тренировках. А если бы узнали, то забрали бы Тату оттуда немедленно. Но она никогда им не рассказывала об этом, ведь они гордились тем, какая она спортивная. Да и вообще, все нормальные дети чем-то занимаются. Чем она хуже? Ей было бы ужасно стыдно рассказать им, что она вечно недотягивает, потому что, по выражению тренерши, он кривая и деревянная, как Буратино. Нет, родители никогда не обвиняли ее в том, что она какая-то не такая. Просто это один из самых распространенных выводов, которые делает маленький ребенок, сталкиваясь с отвержением. Точнее с тем, что он воспринимает, как отвержение, даже если оно таковым не является. Порой это всего лишь объективная необходимость родителей быть в эмоциональном контакте с кем-то еще, например с младшим ребенком. Или необходимость зарабатывать деньги или переживать свое личное горе. Одни дети могут это переварить, а другие — нет.

Вот Тате исполняется девять лет. Это ее день рождения, и в их квартире собралась куча-мала из детей и взрослых. Праздник уже давно в разгаре. Взрослые в гостиной, они выпивают, танцуют, смеются, дети дурят в одной из комнат, — у каждого поколения свое место и своя светская жизнь. В комнату входит мужчина, он пьян. Он говорит детворе, что на столе в гостиной появились сладости. Все срываются и наперегонки выбегают из комнаты. Тата всех пропускает вперед и уже собирается вынырнуть за дверь, но она вдруг закрывается у нее перед носом. Мужчина берет ее за руку. «Иди ко мне, посиди у меня на коленках немножко», — говорит он. Взрослых надо слушаться. Это знали все советские дети. Пусть внутри есть смущение, нежелание и страх, но показаться непослушной — куда хуже. Тата не помнит, сколько времени она просидела на тех мерзких коленях, помнит только, что была парализована. Отвращение, ужас, сжимающий все внутри, стыд, гнев и растерянность — гремучая смесь из чувств не дает ей даже шевельнуться. Или это его рука так крепко ее держит? Через какое-то время в комнату заглядывает женщина. Мужчина ослабляет хватку. Кажется, женщина понимает, что происходит. Она быстро хватает Тату за руку и уводит к взрослым и сладостям. «Этого не было, ничего не было!» — говорит сама себе Тата и забывает об этом на двадцать шесть лет. Но однажды она вспомнит, когда будет уже взрослая и сможет выдержать это.

А пока внутри маленькой Таты, станет будто бы две Таты, а с годами — целое множество. И потому вся окружающая реальность будет восприниматься ею не целиком, а в зависимости от того, какая из ее частей с этой реальностью взаимодействует. И потому у нее не будет никаких внятных ответов на вопросы: кто я и чего хочу, какая я, что мне нравится, что я чувствую. Ответы будут звучать в ней многоголосьем, в шуме которого нельзя расслышать ничего конкретного.

Каждый день после уроков Тата с одноклассницами проходила мимо киоска с пирожными и смотрела, захотят ли они пирожное и какое. И если «нормальные» девочки покупали себе заварные, то Тате было куда проще повторить за ними, чем задавать себе вопрос, ответа на который она не знала. Раз они хотят заварные, то и она, наверное, хочет заварное? Ведь так? Признаться им, что она не знает, чего хочет и хочет ли вообще, было стыдно. Но девочки все равно замечали, что она все время копирует их, а Тата замечала, что они замечают и хихикают. Иногда они даже издевались над ней, предательски быстро меняя свои желания прямо на ходу, и в такие моменты Тата ужасно терялась. Поэтому ей очень хотелось стать взрослой: взрослые, как ей казалось, точно знают ответы на все вопросы. Им не нужно стыдливо прятать настоящих себя и проглатывать пусть и сладкое, но не ими самими выбранное пирожное.

С чувствами своими ей тоже было сложно. Она могла так глубоко и ярко проживать смерть аквариумной рыбки или лягушонка, на которого случайно наступила, перебираясь через небольшой ручей, что родители начинали опасаться за нее. Она как будто слишком драматизировала, но нет, она на самом деле так чувствовала. Родители старались научить ее контролировать свои эмоции, но ворох чувств от этого никуда не девался. Тата просто складировала их в дальние углы сознания, никак не научаясь с ними быть и совершенно не умея их распознать. Со временем она почти совсем перестала их слушать и оттого чувствовала себя дезориентированной. Как если бы обладателя острого слуха, который не может спокойно выносить громкие звуки, лишили бы слуха совсем.

Несмотря ни на что, Тата старалась научиться хоть как-то понимать себя и свои желания, и со временем у нее стало получаться. Хотя, если быть точнее, она постепенно начинала лучше понимать не свои желания, а распознавать то, чего она не хочет, и что ей точно не подходит. Скажем так, в какой-то момент ей начинали претить упомянутые заварные пирожные, и тогда она переставала их есть. Что ж, тоже рабочий способ получить какую-то определенность. Иногда, чтобы стать настоящим собой, не нужно делать ничего особенного — нужно для начала просто прекратить делать все то, чем ты не являешься, и то, что тебя разрушает.

Одним из событий, подтолкнувшим Тату к таким изменениям, стала болезнь деда Николая. У него случился инсульт: его частично парализовало. Он был доставлен в ближайшую больницу, а все родственники моментально мобилизовались для оказания помощи. Семья Таты срочно выехала в поселок, где жили родители папы, чтобы помочь с выпиской, закупкой лекарств и уходом за лежачим человеком. В итоге Тата пропустила воскресную тренировку по танцам. А это была самая важная тренировка на неделе: только в воскресенье коллектив мог собраться полным составом для прогона всех танцевальных номеров, поскольку дети учились в школах в разные смены.

Утром понедельника, печальная и уставшая после тяжелых выходных, Тата пришла на тренировку. Она немного опоздала, еще и замешкалась в раздевалке и вышла оттуда последней. Закрыла раздевалку ключом, прошла в тренировочный зал, поздоровалась и положила ключ на стол, за которым стояла тренерша.

— Ты где вчера была, корова?! С какой стати ты пропустила тренировку? — спросила тренерша без всякого приветствия.

Тата подняла глаза и взглянула на тренершу сверху вниз, будто внезапно поднявшийся внутри нее гнев вдруг сделал ее выше ростом. Она выдержала короткую паузу. И неожиданно для самой себя громко ответила, с достоинством глядя тренерше прямо в глаза:

— Сама ты корова! Пошла ты на хрен!

Тренерша опешила.

Руки и ноги дрожали, но Тата сделала уверенный шаг вперед, взяла со стола ключ от раздевалки и вышла из зала. И уже в коридоре, от волнения оперевшись на стену, она вдруг снова почувствовала себя маленькой. В этот зал она больше никогда не вернулась.

Небо. Отдел сопровождения жизни

В тот день, когда Архангел Михаил зачерпнул горсть белоснежных пылинок и вдохнул душу внутрь маминого живота, на Небе в отделе сопровождения жизни из небольшого радужного яйца вылупилась точная копия души Таты. Она была легка, как души всех детей, рождающихся на Земле. Но, как и сами дети, все души в отделе сопровождения жизни были разными. Тот набор качеств, который требовался Тате на Земле для воплощения большой задумки Неба, предполагал ее повышенную воздушность. На Земле эта воздушность воплощалась через хрупкость и особую чувствительность, а на Небе это означало, что она в любой момент может улететь высоко в пространство небытия, что было расположено этажом выше, и потерять связь с собой земной. Если только ее не закрепить надежным образом.

Архангел Михаил поспешил в отдел сопровождения жизни, чтобы отдать нужные распоряжения. Вокруг души Таты было создано несколько защитных оболочек, внутри которых она должна была спокойно расти, а оболочки придавали ей вес. И теперь, пока душа не вырастет и не наберет собственную массу, она будет держаться за жизнь при помощи этой нехитрой конструкции.

— Душа по Небу и душа по Земле — это суть одно и то же, только существующее в разных мерностях, — терпеливо объяснял Архангел молодому Ангелу. — Одно является отражением другого и наоборот, а потому одно без другого не может существовать. Они связаны друг с другом и знают друг о друге все, потому что это знание является для них одновременно знанием о самих себе.

Они бродили по отделу, где молодому Ангелу еще не случалось побывать. Отдел представлял собой огромное светлое пространство, которому не было конца и края. Повсюду парили ангелы-хранители, бережно следящие за вверенными им человеческими душами, и молодой Ангел смотрел на них с восторгом.

— Так душа по Небу может проживать опыт, доступный душе земной, находясь при этом в ином пространстве, — продолжал Архангел. — А душа земная всегда имеет доступ к знаниям души небесной и может видеть все происходящее с ней самой через Небо, оставаясь при этом в человеческом теле.

Молодой Ангел вдруг остановился и пригляделся, будто заметил кого-то знакомого в толпе.

— Да-да, это она, душа Таты, — улыбнулся Архангел Михаил.

Молодой Ангел восхитился и взглянул на Архангела с удивлением.

— Она подросла!

Тот засмеялся.

— Конечно. Небесная душа растет, когда земная душа обретает опыт.

— Но она же скоро упрется в свою оболочку! — заволновался Ангел. — И тогда не сможет расти дальше!

— Да, и будет вынуждена ее разорвать.

Молодой Ангел снова вопросительно посмотрел на своего учителя.

— При помощи любви, — развел руками Архангел. — Без любви ни одна душа не выйдет за пределы защитных рубежей. Смотри! — сказал он молодому Ангелу, а сам устремился вниз.

Там, на Земле, в большом танцевальном зале стояла маленькая Тата. Архангел аккуратно приподнял ее над полом, примерно на метр.

— Сама ты корова! Пошла ты на хрен! — прокричала она от всей души и вышла из зала…

Молодой Ангел перевел взгляд на небесную душу девочки. Она вдруг начала расти и в считаные секунды увеличилась до такого размера, что первая ее оболочка лопнула, как воздушный шарик. Ангел даже вздрогнул от неожиданности. Он хотел было снова посмотреть вниз, но Архангел Михаил тут же возник рядом с ним.

— Она впервые сделала такой серьезный выбор в пользу самой себя и не пошла на поводу у своего страха. Отказалась делать себе больно, понимаешь? — пояснил Архангел, опережая вопросы своего подопечного.

— Получается, и это тоже любовь? — как-то по-детски наивно спросил молодой Ангел.

— И это. И есть еще очень много разных ее форм и проявлений.

В этот день в небесной канцелярии был большой праздник. Соучастники творения Таты отмечали прорыв первой оболочки и позвали всех, кто пробегал мимо. Радости не было предела. А чему им там, на Небе, еще радоваться, если не человеческим победам? Они за людскими жизнями наблюдают, как болельщики за ходом футбольного матча. Только если на поле — две команды, то тут игрок один, и борется он сам с собой.

Молодой Ангел задумчиво стоял немного в стороне от шумной толпы божественных существ и пытался осмыслить увиденное им сегодня.

— Я все смотрю на людей и размышляю, не слишком ли много они думают? — почему-то вслух спросил он неизвестно у кого. — Ведь человек по природе своей не должен же соглашаться терпеть насилие? Это же какая-то мысль заставила ее это делать. И тогда выходит, что ум людям часто мешает?

Рядом вдруг появилась богиня Исида.

— Он им не мешает, они им просто пользоваться поначалу не умеют, — сказала богиня, поправляя подол платья. — Я вот помню, когда тебя летать учила, тоже думала: зачем тебе крылья дали? А потом вроде ничего, разлетался.

Архангел Михаил, заслышав их беседу, решил вмешаться.

— Исида, дорогая, вы сегодня пассивно-агрессивны, что случилось? — улыбнулся он.

— Я не пассивно, я активно агрессивна, дорогой Архангел. Это у вас природа чисто ангельская, а мы, в отличие от вас, боги человеческие, на Земле родились. И характер у нас тоже вполне себе людской: можем иногда и в эмоции провалиться. Вот, Осирис у меня опять куда-то пропал, — жаловалась Исида. — И ведь просто на рыбалку ушел. А я все думаю, что опять где-то там лежит расчлененный, собирай его потом по болотам Египетским.1

— Исида, ну вы же давно не на Земле, с вами ничего нового произойти не может, вы же знаете, — подключился к разговору Святой Николай.

— Ах, дорогой Николай! Я травмирована своим вечным прошлым! И в этом заключается мое служение до сих пор, — гордо ответила Исида и по-доброму улыбнулась.

Возможность пококетничать и общее участие сделали ее мягче. Архангел Михаил нежно приобнял за плечи взволнованную богиню.

— А хотите мы вас, Исида, к Тате отправим? Она же у нас психологом будет в свое время, если решится, конечно.

В общем, праздник прошел весело. Даже Исида расслабилась и перестала волноваться, а к вечеру подтянулся и сам Осирис. Ангелы порвали два баяна, пока пели свои ангельские песни. Египетский бог войны Анхур трижды порывался повыдирать кому-нибудь перья, но ему пригрозили, что позовут богиню Кали, и она отрежет ему голову.

— Ну я же не со зла, а забавы ради! — возмутился Анхур.

— Она тоже! — рассмеялись ангелы.

Глава вторая.

Взрослая жизнь

Внутренний голос

Тата выросла. Она с успехом окончила школу, потом бакалавриат по экономике, поступила в магистратуру одного из ведущих университетов России и переехала из города П. в Москву. Вместе с большой компанией однокурсников она поселилась в общежитии в районе заповедника Лосиный Остров. И хотя в Москве ей бывало непросто с бытом и учебой, она чувствовала себя гораздо лучше, чем в детстве. Тате казалось, что у нее отлично получилось стать нормальным человеком. Она хорошо училась, в вузе ее уважали, родители были ею довольны, и в личной жизни все тоже было очень даже неплохо. И так бы она и не вспоминала про свою ненормальность, если бы не одно происшествие.

Это был сентябрь 2006 года: в Москве стояла яркая и теплая осень. В заповеднике находилась небольшая конюшня и школа верховой езды, где Тата брала уроки. До школы нужно было идти минут сорок через лес по широким красивым просекам. Там обычно было много людей, особенно в такую хорошую солнечную погоду, как тогда: гуляли мамочки с колясками, пробегали спортсмены, проезжали велосипедисты, прогуливались дедушки с бабушками под ручку.

В день, о котором пойдет речь, Тата торопливо собиралась, поскольку уже сильно опаздывала на урок. Она схватила телефон и деньги, выскочила из комнаты, добежала до лифта и нажала кнопку. Лифт долго не ехал, и она ругалась на него. Но в тот момент, когда двери открылись, она уставилась в пустую коробку лифта и совершенно четко услышала внутри себя: «Возьми нож». Ну как услышала? Это не было голосом — это была мысль, настолько ясная и внезапная, что на миг заглушила все остальные. Однозначная, как приказ.

Тата побежала обратно в комнату, нашла небольшой складной нож, раскрыла его, завернула в носовой платок и побежала обратно к лифту. Опаздывала она теперь еще больше. На время урока она отдала телефон и нож инструктору, который всю дорогу смеялся и говорил, что работает здесь уже много лет, но еще никогда не слышал, чтобы в местном лесу водились маньяки, от которых следует отбиваться ножом.

После занятия Тата отправилась обратно в общежитие, болтая по телефону с другом. Просека была длинная, прямая, и оттого просматривалась далеко вперед. Навстречу ей проехал мужчина на велосипеде: они встретились глазами, слегка задержавшись взглядами друг на друге, но оставаясь при этом каждый в собственных мыслях. Тата закончила разговор и убрала телефон в карман, а нож, завернутый в носовой платок, продолжала держать в руке.

Неожиданно она обнаружила, что просека стала совсем пустой и тихой. Тата обернулась. Вдалеке по просеке бежал мужчина. Она почувствовала: здесь что-то не так. Он не был похож на спортсмена, бегающего на большие расстояния, и одет был не так, как одеваются на пробежку. И возник он как-то внезапно. Фигура приближалась, и Тате вдруг показалось, что он очень похож на того велосипедиста. Она отошла на обочину просеки, решив пропустить его вперед. Что-то не позволило ей снова повернуться к нему спиной. Вся обочина была усыпана желтыми листьями, они прели на мокрой земле под солнцем и делали ее очень скользкой. Сама обочина довольно резко шла под уклон, превращаясь в небольшой овражек. Тата ждала.

Когда мужчина был уже совсем близко, она поднесла носовой платок к лицу и притворилась, что вытирает им нос. Мужчина, не сбавляя скорости, двигался вдоль той же стороны просеки, где стояла она. Поравнявшись с ней, он резко развернулся, сделал прыжок в ее сторону, обхватил руками и попытался повалить на землю. «Ты меня любишь?!, — закричал он. — Ты меня любишь?!» Как она устояла на скользких листьях, еще и на склоне? Она сделала шаг назад, а он, повиснув на ней, продолжал всем весом валить ее вниз. И повторял только одно: «Ты меня любишь? Ты меня любишь?»