После нашей эры. Книга 3. Новый Порядок

— Ты хотел знать о Нове, — начал зверь. — Я скажу. Но сначала — ты скажешь мне, почему ты убил Маахеса.

Беренгар сжал зубы.

— Он хотел убить всех, кого я люблю.

— Он хотел спасти мир, — ответил Сквор. — И он нёс это в себе до конца. Как ты теперь несёшь свою ношу.

Беренгар не дослушал, лишь перевёл дыхание и перебил:

— Что значит «миллион»? Лев перед смертью сказал: когда миллион лишних душ заселят поверхность, Архитектор придёт снова.

Сквор долго молчал. Его глаза смотрели сквозь путников.

— Это предел, — сказал он наконец. — Предел человеческой расы. После этого числа — смерть всего живого. Не выборочно, не жребием — всех. Мужчин, женщин, детей. Всё, что дышит.

И продолжил, сглотнув:

— Это уже случалось раньше. Мир, который был до нас, погиб не случайно. Люди перешли порог энергии эволюции. А потом пришёл Архитектор. Маахес пытался остановить его. Мы пытались. И проиграли. Теперь мы просто поддерживаем порядок, чтобы порог не был перейдён снова. Вы думаете, жребий — жестокость? Это милосердие. Убивать тысячи, чтобы не убили миллионы.

Он перевёл взгляд на Беренгара.

— Лев не сказал вам, кто такая Нова. Я вижу. Я тоже не скажу. Но помните: если она умрёт — умрёт весь человеческий род.

Сквор поднялся с трона, кожа скрипнула. Он шагнул к псу.

— А я… я хочу умереть. Я устал. Я слишком долго живу. Каждое утро я чувствую запах собственного разложения. Клетки делятся снова и снова, и каждая новая хуже предыдущей. Я не человек, не зверь, не бог. Я — ошибка.

Он протянул псу карту — кусок выдубленной кожи.

— Это безопасная дорога. Идите к югу, к Лисе. Спасайте дочь Льва. Она — последняя надежда вашего рода.

Беренгар взял карту дрожащей рукой. Посмотрел на неё, потом на Сквора — на его руки, всё ещё покрытые кровью. «Я беру карту у того, кто жрёт людей, — подумал он. — Но если я не возьму — Нова умрёт. Если я не возьму — всё, что мы построили, рухнет. Я должен. Даже если это значит, что я буду спать с этим знанием до конца жизни».

— Спасибо, — выдавил он. Голос был чужим, хриплым.

Сквор не ответил.

Эленор взяла его за руку. Они повернулись к выходу.

— Вы голодны. Я вижу. Можете взять с собой. Мяса много. Свежего. — Он кивнул на груду тел.

Беренгар замер. Желудок свело судорогой — они не ели почти сутки. Запах мяса, даже человеческого, ударил в ноздри, заставил сглотнуть. Он почувствовал, как внутри, там, где он прятал свою человечность, шевельнулось что-то тёмное, голодное, готовое на всё.

Эленор сжала его руку. Крепко. Почти до боли. Её лицо было белым, но она покачала головой. Жест: «Нет».

Беренгар выдохнул. Сделал над собой усилие — такое, какое не делал даже в бою.

— Мы не едим людей, — выдавил он сквозь звериный голод.

Сквор усмехнулся. Из пасти вывалился червь.

— Как хотите. Ваш выбор. Но запомните: голод меняет всё. Рано или поздно вы будете есть то, что есть. Или умрёте.

Беренгар не ответил. Они вышли.

На улице, уже уходя, Беренгар обернулся. Посмотрел на город Топи, на его голодных жителей, на детей, которые всё ещё сидели в грязи.

— Я пришлю сюда повозки. С продовольствием. С едой. С одеждой. Мы поможем им. Чем сможем.

Эленор посмотрела на него. Её глаза были сухими, но в них читался вопрос.

— Но я не знаю, — продолжил Беренгар, и голос его дрогнул. — Будут ли они есть ягоды, траву и мясо животных? Или они уже забыли вкус нормальной пищи?

Он замолчал. Эленор не ответила. Только сжала его руку.

Они двинулись к югу, оставляя за спиной город Топи, его голодных жителей и бессмертного барона, который ел человечину, оплакивая того, кого никогда не держал в объятиях.

Эленор шла молча, не отпуская его руку. Беренгар знал — она вспоминала детей. И своего. Лапида. Маленького камня, который не успел родиться.

— Мы найдём Нову, — сказал он. — А потом вернёмся сюда. И попробуем помочь.

Она кивнула.

А когда шаги героев стихли, Сквор остался один. Он тяжело подошёл к стене, где на ржавом гвозде висел чей-то череп, с длинными клыками и трещиной во лбу. Зверь провёл когтем по гладкой кости.

— Мы когда-то были едины, — прошептал он, обращаясь к пустоте. — Все зверолюди. Вместе правили миром, чтобы люди не перешагнули порог. А потом… потом вы ушли за океан. Вы решили, что жребий — это жестокость. Что люди заслуживают свободы. И вы позволили им плодиться без счёта.

Он замолчал. В тишине было слышно, как где-то в углу копошатся крысы.

— Я не сказал им, — продолжил он. — Пусть ищут Нову. Пусть верят, что спасут мир. А когда Архитектор придёт, он уничтожит всех — и вас, и нас. Я был на том берегу. Я видел ваши города, ваши свободные народы, которые уже перешагнули миллион. Порог пройден. Осталось только, чтобы Архитектор проснулся. И забрал всех… и меня… наконец-то…

Он вернулся на трон, опустился на скрипучую кожу, взял с блюда кусок человеческого мяса, поднёс к губам — и замер. В его взгляде, лишённом надежды, застыла тоска.

Сквор надкусил мясо, и по подбородку потекла кровь, смешиваясь с гноем и червями.

ЧАСТЬ 2: «ОСТРОВ ЛЮБВИ»

Нова пришла в себя на шёлковых простынях. Воздух был влажным, прохладным, пах цветами и чем-то сладким — не приторной гнилью царства Сквора, а живым, настоящим. Она лежала на спине, и первое, что увидела, — высокий сводчатый потолок, расписанный золотыми птицами и цветущими ветвями.

Это сон, — подумала она. — Я умерла в пустыне, и это рай.

Но рай не может быть под землёй. А она была под землёй — девушка почувствовала это по далёкому, едва уловимому гулу вентиляции, по ровному, неестественному свету, лившемуся откуда-то сверху, из-за прозрачных панелей, за которыми угадывались лампы Древних.

Рядом бесшумно двигались девушки. Обнажённые, с идеальными телами — у одной были длинные, ниже пояса, пепельные волосы, у другой — короткий ёжик и родинка на бедре, у третьей — веснушки, рассыпанные по плечам, — они были словно вырезаны из слоновой кости. Их лица не выражали ничего. Ни радости, ни печали, ни покорности.

Они поднесли ей серебряное блюдо с фруктами — сочными, не тронутыми гнилью, каких Нова не видела никогда. Подали кубок с прозрачной, холодной водой. Обмахивали веерами, отгоняя несуществующую духоту.

Нова села, огляделась.

Она находилась в огромном зале. Стены были сложены из полированного камня, украшены шёлком и мехами. По полу, выложенному мраморными плитами, были разбросаны подушки и низкие столики с яствами. В центре зала, под открытым небом — нет, под огромным куполом, за которым девушка угадала толщу земли, — плескался бассейн. Вода в нём была такой чистой, что видно было дно, выложенное голубой плиткой. По углам росли настоящие деревья — низкорослые, с изогнутыми стволами, и в их ветвях перекликались живые птицы. Нова не слышала живых птиц с того дня, как ушла из Акрополя. Здесь они пели так же, как там, но от этого казались ещё более чужими. Их пение было тихим, но отчётливым, смешиваясь с плеском воды.

В бассейне, погрузившись по плечи, сидела Лиса. Из воды торчала только её голова — узкая, рыжая, с аккуратными ушами-кисточками и жёлтыми глазами. Она не купалась — она нежилась, прикрыв веки, и вокруг неё в воде толпились женщины. Обнажённые, они подливали ей на затылок холодную воду, массировали плечи, целовали мокрую шерсть на её щеках.

— Госпожа Рене… госпожа Судья… — шептали они, касаясь губами её ушей. — Ты прекрасна… позволь нам служить тебе…

В их шёпоте было благоговение, но глаза оставались пустыми. Ни любви. Только страх — глубокий, въевшийся, как запах тлена в топях бессмертной гиены. Словно каждая из этих идеальных женщин знала: малейшая ошибка, недовольство, старение — и она окажется за воротами, в грязи, среди тех, кому не повезло родиться красивыми.

Нова смотрела на них. На их идеальные тела, на их пустые глаза. Она вдруг поняла: они не живут. Они просто существуют. Как куклы. Как вещи. «Я не хочу стать такой», — подумала она.

А Лиса не смотрела на своих служанок. Её жёлтые глаза, сузившиеся в тонкие щели, были устремлены на девочку. Любопытство, смешанное с ленивым удовольствием.

— Пришла в себя, — сказала она, и голос её был мягким, мурлыкающим. — Хорошо. Я боялась, что ты умрёшь по дороге.

Она поднялась из воды — резко, красиво, откинув голову назад. Вода стекала по её телу — телу женщины, идеального, без единого изъяна. Узкая талия, плоский живот, высокая грудь с острыми сосками. Но ниже пояса — ничего. Только гладкая, золотистая шерсть, скрывающая всё, что у людей считается интимным. Лиса была бесполой — или скрывала свою природу так искусно, что Нова не могла понять.

«Она не может иметь детей, — подумала девочка. — Не может любить. Только судить и коллекционировать. Вечный зритель, который сам не участвует в жизни».

Служанки тут же накинули на госпожу расшитый золотом халат, застегнули тонкие застёжки. Та шагнула к Нове, ступая босыми ступнями по мрамору.

— Ты, наверное, голодна, — сказала она, беря с блюда виноградину и поднося к губам Новы. — Ешь. Здесь не умирают с голоду. Здесь наслаждаются.

Нова сжала зубы. Виноградина упала на пол.

— Не трогай меня, — прошептала она.

Лиса наклонила голову. Её уши вздрогнули.

— Какая смелая. Мне нравятся смелые.

Она села рядом, отодвинув служанку, и взяла гребень из слоновой кости. Начала расчёсывать волосы Новы — осторожно, почти нежно, распутывая колтуны, оставшиеся после пустыни. Потом взяла влажную тряпку и протёрла лицо девочки, смывая грязь и запёкшуюся кровь.