После нашей эры. Книга 3. Новый Порядок

Они выехали за ворота — не на юг сразу, а к востоку, огибая город. Там, на границе, в сутках езды, ждал люк. Личный путь второго командующего.

Милош снова остался один. Ветер гнал песок, в домах гасли огни. Город опустел. Не потому, что ушли все люди. А потому, что ушли те, кто держал его. Беренгар — на запад. Каэл — на юг. Братья разошлись в разные стороны. И Милош не знал, вернутся ли они.

«Седмица, — подумал он. — Всего седмица. А потом они вернутся».

Но он не знал, что седмица станет самой длинной в его жизни.

«Если они не вернутся, — подумал рыцарь, — Акрополь станет моим. И я не знаю, радоваться этому или бояться».

ГЛАВА 3: ТРИ ДОРОГИ

Каждый выбирает свой путь. Но все дороги ведут к одному и тому же — к тому, от чего нельзя убежать.

ЧАСТЬ 1: ПИСЬМО ИЗ ПУСТОШИ

Западная окраина Лунной пустоши встречала путников серой, выжженной тишиной. Земля здесь была не пепельной, как у стен Акрополя, а мертвенно-белой, будто её выварили в извёстке и забыли вынуть. Редкие кусты колючки торчали из трещин — сухие, ломкие, похожие на скрюченные пальцы утопленников. Ветер не дул — воздух стоял плотный, тяжёлый, и каждый вдох давался с трудом, словно лёгкие набивали сырой ватой.

Беренгар остановил лошадь, оглянулся. Эленор ехала в двух шагах, её белая кобыла ступала осторожно, будто чуяла неладное. Лицо девушки было бледным, под глазами залегли тени — последние дни давались тяжело. Она не жаловалась, только иногда касалась жестом его плеча: «Я здесь».

Из-за россыпи камней, откуда-то снизу, послышался хруст. Беренгар вскинул автомат, но тут же опустил — из расщелины выбрался человек в грязном, замызганном плаще. Лазутчик. Не из его отряда — один из тех, кого Руал рассылал по королевствам для сборов сведений.

— Господин, — парень припал на одно колено, тяжело дыша.

— Ты знаешь эту землю? — резко спросил Беренгар.

— Только то, что там, за рекой, — опасно. Говорят, Древние оставили там под землёй какие-то ловушки — наступишь, и разрывает, — лазутчик пожал плечами. — Люди рассказывают разное. Кто-то говорит про невидимую смерть, кто-то — про зверя, который ест живых. Я дальше не ходил.

Пёс молчал. Потом достал из перемётной сумы смятый лист пергамента, угольный стержень. Писал быстро, почти без помарок:

«Милош. Следи за Каэлом. Докладывай тайно, через лазутчиков. Не вмешивайся, только смотри. Беренгар».

Свернул, залил воском, прижал печатью — простым медяком со звездой Акрополя. Протянул парню:

— Передашь в Акрополь, лично Милошу.

Лазутчик кивнул, сунул письмо за пазуху и быстро зашагал на восток, то и дело оглядываясь на запад.

— Ты не спросил его про Нову, — напомнила Эленор жестом.

— Он не видел её, — ответил Беренгар. — Иначе сказал бы.

Он помолчал, собирая слова.

— Лев перед смертью сказал: «Если она умрёт — рухнет всё». Я не знаю, что это значит. А теперь она ушла — и я должен найти её.

Эленор жестом спросила: «Ты боишься за Каэла?»

Беренгар усмехнулся — горько, одними уголками губ.

— Я доверяю брату, — ответил Беренгар. — У него свои дела. У меня — свои.

Он сказал это вслух, но внутри шевельнулось сомнение. Слишком легко Каэл отмахнулся от его вопросов. Слишком много тайн. Но он отогнал эту мысль. Нова была важнее.

— Каэл предал меня однажды. Ушёл на Юг с языком Волка, бросил нас, заставил гнаться за ним через пустыню. Мы тогда потеряли ребёнка. Не знаю, простил ли я его на самом деле. Может, просто терплю, ради Акрополя. А теперь он опять что-то затеял — отряды на Юг, тайные приказы. Я должен был пойти к нему, вытрясти правду. Но я выбрал Нову. Потому что если он предаст снова — я буду готов. А если Нова умрёт — готов не буду никогда.

Эленор взяла его за руку, сжала. Потом показала: «Веришь, что она жива?»

Он посмотрел на запад, где горизонт тонул в белой мути. Ветер, наконец, шевельнулся, принося запах гнилой воды и ещё чего-то — сладковатого, приторного, от чего сводило скулы.

— Должен верить.

Он вскочил в седло, и они двинулись дальше, оставляя за спиной редкие кусты и странно ровные, прямые следы.

ЧАСТЬ 2: ТЕНИ ПРОШЛОГО

Дорога на юг была другой. Здесь, у подножия Лунной пустоши, земля ещё хранила следы древних пожарищ — чёрные проплешины, окаменевшие куски шлака, редкие кости, выбеленные солнцем до белизны. Каэл шёл пешком, ведя лошадь под уздцы. Желан и Тихомир следовали за ним, держа автоматы наготове, хотя вокруг не было ни души.

Каэл шёл и думал о прошлом. О том, как Кот заставил их предать самих себя. Как использовал их слабости — его жажду голоса, Зорянину жажду мастерства. Как отправил их на юг, заставил бросить брата, поставить под удар тех, кого они любили. «Это он, — думал Каэл. — Он нас подставил». Он шёл вперёд, и в его голове крепла мысль: арестовать Ходжу — не только ради спасения мира. Это ещё и месть. За то, что тот сделал с ними. За то, что превратил их в предателей.

Они подошли к чёрному провалу — входу в тоннели Древних. И остановились.

Люк был открыт.

Тяжёлая железная крышка, которую Каэл лично заваливал камнями перед уходом, валялась в стороне, погнутая, будто её срывали с чудовищной силой. Рядом — свежие следы. Не звериные — человеческие, но слишком глубокие, слишком тяжёлые, будто спускался кто-то, чей вес не под силу обычному человеку.

— Кто-то был здесь до нас, — сказал Желан, сжимая автомат.

Каэл молчал. Кот? Зачем ему оставлять следы? Южане? Но они боятся тоннелей. Или… Архитектор? Он отогнал эту мысль. Слишком страшную.

— Неважно, — сказал он наконец. — Идём. Будем готовы ко всему.

Он первым шагнул в темноту.

В тоннеле было сыро и темно. Факелы выхватывали из мрака ржавые рельсы, бетонные стены, капающую воду. Каэл шёл впереди.

— А если господин Беренгар узнает, что мы ушли на юг без его ведома? — спросил Желан.

Каэл усмехнулся — горько, одним уголком рта.

— Тогда объясню. Или не объясню. Он уже знает, на что я способен. Предал я его — не он меня.

Он прибавил шаг, уходя в темноту тоннеля.

На одной из развилок Каэл остановился. На рельсах лежало перо. Крупное, тёмно-синее, с серебристым отливом. Он поднял его, поднёс к лицу. Запах — незнакомый, чужой. Не Кот, не Лиса, не люди. Язык Волка шевельнулся во рту — тревожно, предупреждающе. «Кто-то был здесь. Кто-то, кого я не знаю». Он сунул перо за пазуху и пошёл дальше, но тревога осталась.

ЧАСТЬ 3: ЗОВ

От Лунной пустоши до руин в южных землях Нова шла несколько суток. Она не помнила, когда начался этот путь — очнулась утром на краю пепелища и пошла. Не раздумывая, не выбирая дороги. Ноги сами несли её, обходя западные земли, туда, где из серой мглы вырастали чёрные скелеты древних небоскрёбов.

Когда-то они уходили в небо на сотни метров — стеклянные, стальные, с острыми шпилями, пронзавшими облака. Теперь от них остались только нижние ярусы, вросшие в землю, затянутые паутиной ржавчины и мха. Но то место, куда вело её тело, находилось выше — туда, где ветер гулял по пустым этажам, а бетонные перекрытия помнили шаги Льва.

Нова вошла в пролом стены, перешагнула через груду щебня и начала подниматься. Лестницы были разрушены — приходилось карабкаться по арматуре, цепляясь за выступы, рискуя сорваться в темноту шахты. Но её тело не ведало страха. Оно знало путь.

Она поднималась долго — может, час, может, два. Потолок исчез — над головой разверзлась чернота, в которой терялись балки и обрывки кабелей. Ветер завывал в пустых оконных проёмах, играл с её пепельными волосами, бросал в лицо песок.

И наконец она вышла в зал.

Зал был огромным — когда-то здесь, в эпоху Древних, принимали решения, которые меняли мир. Колонны из чёрного, отполированного камня уходили вверх, теряясь в сумраке. Пол был выложен плитами из тёмного сланца, потрескавшимися, но всё ещё блестящими. В дальнем конце зала, на массивном постаменте из металла, стояли они.

Чёрные кубы.

Каждый был размером с человеческую голову, с цифрами на гранях. Тот самый счётчик, который Лев крутил, сверяясь со списками переписи.

Нова замерла на пороге. Голова закружилась — цифры поплыли перед глазами, складываясь в столбцы, умножаясь, делясь. Она шептала их, не понимая смысла.

Где-то в груди пульсировал холодный, ровный ритм, похожий на тиканье часов. Тело не слушалось — оно само тянуло её к кубам. Она сделала шаг, другой, третий… Рука почти касалась ближайшего куба.

— Стоять, — раздался голос сбоку.

Нова не обернулась. Не остановилась.

Из тени колонны вышла Лиса — Рене, надсмотрщица этих земель. Она двигалась бесшумно, плавно, как кошка, но в каждом жесте чувствовалась сила, которую не спрятать за изяществом.

Лиса была красива — той хищной, опасной красотой, от которой невозможно отвести взгляд. Её шерсть — рыжая, с медным отливом — лежала ровно, переливаясь при каждом движении, будто её ежедневно расчёсывали и натирали маслами. Белые кончики ушей и хвоста были безупречно чистыми, без единого спутанного волоска. Кожа на морде — гладкая, без шрамов и пятен, с аккуратным розовым носом и длинными, загнутыми ресницами. Глаза — жёлтые, с вертикальными зрачками — смотрели насмешливо и чуть устало.

Она не могла сама за собой так ухаживать — для этого нужны были чужие руки. И они были. В её гареме жили только красивые женщины, которые расчёсывали её шерсть, мыли её, подбирали одежду, красили когти охрой. Лиса любила роскошь. Любила, когда ею любуются. И ненавидела всё уродливое — в первую очередь в себе.

— Ты глухая? — спросила она, обходя Нову полукругом. — Я сказала — стой.

Нова продолжала идти. Медленно, неотвратимо. Её пальцы уже касались холодного металла куба.

Лиса нахмурилась. Никто не игнорировал её. Никто не осмеливался.

— Чистая, — сказала она, принюхиваясь. — Девственная. И лицо… тонкое, правильное…

Девочка не отвечала. Её рука легла на куб, и по телу прошла судорога — цифры хлынули в сознание лавиной, ослепляя, заставляя тело выгибаться дугой.

— Ты меня слышишь? — Лиса повысила голос. — Я с тобой говорю!

Нова на мгновение вышла из транса. Её глаза сфокусировались на Лисе, и она прошептала:

— Я — дочь Маахеса. Мой отец придёт за мной.

Лиса замерла. Её рука невольно коснулась левого бока, там, где под шерстью прятался старый шрам — след от когтей Маахеса, который она носила в себе годами. На мгновение в её жёлтых глазах мелькнула тень. «Он мёртв, — сказала она, но голос её дрогнул. — Мёртв. Ты — самозванка». Она отогнала сомнение и схватила Нову.

— Ты издеваешься? — прошипела Лиса, встряхнув её. — Я предлагаю тебе жизнь в роскоши, вечную красоту, защиту от уродства смерти, а ты?

Она занесла руку для удара — но не ударила. Вместо этого подхватила девочку под мышки, перекинула через плечо и быстрым шагом понеслась к выходу из зала. Нова не кричала. Не вырывалась. Только шептала цифры в такт шагам, и её безжизненные глаза смотрели на удаляющиеся кубы.

ЧАСТЬ 4: ПОЛЕ СМЕРТИ

Беренгар понял, что следы ложные, когда они привели к россыпи камней у сухого русла. Отпечатки детских ног — слишком ровные, слишком прямые — просто исчезли, будто их оставил не ребёнок, а взрослый, привязавший к сапогам дощечки.

— Кто-то водил нас за нос, — сказал он, разгибая спину. — Новы здесь нет.

Эленор подошла, посмотрела на него. Жест: «Возвращаемся?»

Беренгар долго молчал. Смотрел на запад, где в серой дымке угадывались чёрные силуэты. Ветер донёс запах — сладковатый, приторный, с нотками гнили.

— Нет, — сказал он наконец. — Новы здесь нет. Но тот, кто оставил следы, — оттуда. Если мы вернёмся ни с чем, мы ничего не узнаем. А если пойдём дальше — может, найдём тех, кто знает, куда её утащили. И заодно уничтожим старый Порядок, если он там есть.

Эленор нахмурилась, но кивнула.

Они пошли к реке.

Река оказалась шире, чем казалось издалека. Вода в ней не текла, а стояла — мутная, маслянистая, с радужными разводами. У берега плавали обрывки ткани, какие-то кости и что-то мягкое, бесформенное, от чего девушка отвернулась.

На том берегу, у кромки камыша, курились дымки — несколько человек в рваной одежде, с автоматами и ножами, грелись у костра.

— Не стрелять, если не будут нападать, — шепнул Беренгар.

Но напали. Очередь из ржавого автомата — пуля ударила в камень. Беренгар ответил, срезав одного. Эленор метнула нож — второй упал. Остальные бросились в реку, переплыли, побежали на запад.

Через несколько секунд раздались хлопки — сухие, звонкие. Кровавый туман взметнулся над землёй. Один из беглецов отлетел на несколько метров — от него осталась только нижняя половина туловища, из которой вываливались внутренности.

— Так вот что это за ловушки Древних, — сказал Беренгар. — Под землёй. Наступишь — и смерть.

Переходить через реку по трупам было омерзительно. Беренгар выдернул из трупа одного из бандитов длинный кусок арматуры, заострил о камень — получился щуп. Теперь они двигались медленнее: тычок в землю, шаг, ещё тычок.

На берегу, привалившись к камню, сидела женщина. Она была ещё жива, но грудь её была разорвана — осколок мины, орудия Древних, попал в живот. Она смотрела на Беренгара мутными, умирающими глазами. Её губы шевелились. Он наклонился, услышал хриплый шёпот:

— Он… Сквор… он не умирает… он ест нас… чтобы жить… бегите…

— Кто это? — спросил Беренгар.

— Барон… Топи… бессмертный… — Женщина захрипела, её глаза закатились.

Беренгар закрыл ей глаза. Поднялся. Сжал щуп.

— Что она сказала? — спросила Эленор жестом.

— Что нас ждёт тот, кого нельзя убить.

Тела взорвавшихся лежали вперемешку — кишки, обрывки одежды, размозжённые головы. Беренгар ступил на первого убитого, перешагнул на второго. Эленор шла за ним, стараясь не смотреть вниз, но ноги то и дело скользили на внутренностях.

Когда трупы кончились, пёс поднял тяжёлый камень и бросил вперёд — взрыв. Ещё камень — ещё взрыв. Так они двигались дальше.

За очередным холмом открылась картина, от которой у путников перехватило дыхание.

Поле смерти простиралось насколько хватало глаз — чёрная, жирная земля, усеянная телами. Не десятками — сотнями. Тысячами. Человеческие останки лежали вперемешку с животными — лошади, коровы, собаки. Некоторые трупы были свежими — кожа ещё не успела потемнеть, из ран сочилась сукровица. Другие — полуистлевшие, с обнажёнными костями. Третьи превратились в скелеты.

Запах стоял такой, что закладывало ноздри. Смесь гниющей плоти, фекалий, формалина и ещё чего-то сладкого, приторного. Эленор отвернулась, её вырвало.

Беренгар остановился за холмом, прислушиваясь к чавкающим звукам, доносившимся из-за гребня. Он вспомнил слова умирающей женщины: «Он не умирает. Он ест нас, чтобы жить». Он сжал автомат. «Значит, пули не помогут. Но я должен попробовать».

В центре этого кошмара, на небольшом возвышении из черепов, сидел он.

Зверочеловек.

Огромный, тучный, с редкой клокастой шерстью, местами вылезшей совсем, обнажая серую, потрескавшуюся кожу, покрытую струпьями и старыми шрамами. Голова — огромная, с тяжёлой нижней челюстью, которая почти волочилась по земле. Пасть приоткрыта, из неё свисали нити слюны, смешанные с бурыми потёками. Зубы жёлтые, сточенные, но передние клыки торчали наружу. Глаза маленькие, глубоко посаженные, белесые с красными прожилками. Вместо ушей — два рваных отверстия, затянутых серой плёнкой.

Он сидел на груде человеческих останков, положив на колени свежий труп молодой женщины. Ел. Отрывал руку — с хрустом, влажным чавканьем, обгладывал пальцы, сдирал кожу зубами. Кровь текла по подбородку, смешиваясь со слюной и гноем из прыщей. На губах болтались черви — трупные, белые, жирные. Один упал в раскрытую рану на груди жертвы, и зверь, не глядя, подцепил его когтем и жадно съел.

Рядом стояли ржавые весы, переполненные отрезанными конечностями — руки, ноги, кисти. Рядом — глиняная миска с тёмной жидкой массой. Зверь макал в неё куски мяса, облизывал и отправлял в рот. Жижа пахла уксусом, гнилью и ещё чем-то — возможно, мочой.

ГЛАВА 4: БАРОН И СУДЬЯ

Красота и смерть — две стороны одной монеты. Только одна из них врёт тебе в лицо.

ЧАСТЬ 1: «ЖАЛКОЕ МЯСО»

Зверочеловек западных земель медленно и лениво взглянул на путников, забрёдших в лапы смерти.

— О, гости, — его булькающий голос прозвучал с ленивым удивлением. — Жалкое мясо, но мясо. Давно я не видел живых на этом берегу.

Беренгар медленно поднял автомат. Палец замер на спусковом крючке, но внутри шевельнулось что-то липкое, давнее. Воспоминания нахлынули, как грязная вода.

Агам с белым флагом. Тогда он тоже не стал ждать. Выстрелил первым. И Бастион рухнул. Сотни погибших. Потом — погоня за Каэлом. Пустыня, жара, кровь Эленор, её живот, разорванный когтями Лисы. Ребёнок, которого он не сберёг.

Он вспомнил слова умирающей женщины: «Он не умирает». И понял: пули бесполезны. Но попробовать стоило.

Пёс нажал на спуск. Очередь свинцовых пуль вошла зверю в голову и грудь. Огромное тело рухнуло в груду костей. Черепа разлетелись, поднялось облако трупной пыли. Мухи взвились роем.

Тишина.

А потом тот поднялся. Медленно, тяжело. Пулевые отверстия затягивались, превращаясь в уродливые багровые рубцы. Одна пуля выпала из щеки вместе с куском гниющей плоти. Зверь подхватил её, посмотрел белесыми глазами и бросил в грязь. Путники смотрели на затягивающиеся раны и впервые за долгое время почувствовали не ярость — бессилие. Это создание нельзя было убить — можно было только сделать ещё более уродливым.

— Ты не умрёшь, — сказал Беренгар, и голос его дрогнул.

— Нет, — ответил Сквор. — Я давно забыл, что такое смерть. Но я помню боль. Она единственное, что осталось настоящим.

Эленор стояла рядом, и её рука легла на плечо Беренгара. Она чувствовала его бессилие. Но она не могла помочь.

— Я не убиваю сам, если не голоден, — сказал бессмертный устало. — А вы мне не нужны. Уходите.

Беренгар опустил автомат. Бесполезное орудие в данном случае. И невольно спросил:

— Ты знал Льва?

Сквор замер. Его глаза на миг ожили, и в них мелькнуло нечто, похожее на боль.

— Знал, — ответил он. — И любил. Безответно. Веками. А вы… вы убили его.

Атмосфера накалилась, но пёс решил продолжить задавать вопросы. Он спросил зверя про девочку: пепельные волосы, худая, на левой щеке родинка. Тот замер. Его белесые глаза расширились, и он прошептал:

— Дочь Льва… Я знаю, о ком ты говоришь. Я видел её. Когда-то давно. Лев привозил её сюда… показать мне. Она улыбнулась мне. Единственная, кто улыбнулся за всю мою жизнь.

А потом его голос сорвался в булькающий, полный ненависти шёпот:

— Вы убили моего короля. Я чую запах его крови на ваших руках. Никогда не прощу.

Он сглотнул — неестественно толстый кадык дёрнулся — и продолжил уже тише, почти безразлично:

— Я не знаю, где она. Но я чую. Её запах ведёт к руинам на Юге, а дальше теряется. Там — земли Лисы. Если Лиса нашла её… Лиса не знает, кто такая Нова. Не знает, какая сила течёт в её крови.

Он помолчал, и в его глазах мелькнуло нечто похожее на предостережение:

— Лиса убивает не по приказу, не по Жребию. Когда захочет. Когда женщина перестаёт быть красивой, когда сопротивляется, когда просто надоедает. Ей всё равно, кто перед ней — дочь Льва или нищенка. Она заберёт девочку в гарем. Будет держать, пока не надоест. А потом убьёт.

Но прежде, чем отпустить героев, зверь предложил им прогуляться по своим землям. Заодно он расскажет, как добраться с его земель до территорий Лисы. Те вынуждены были согласиться.

Зверочеловек-гиена повёл их в своё поселение. Дорога вилась между болот, где вода стояла чёрная, маслянистая, с радужными разводами, и из неё торчали кости. Воздух давил на плечи, заставлял ноги вязнуть.

Город открылся неожиданно — грязные, слепленные из глины и человеческих костей лачуги, узкие улочки, по которым текло жидкое месиво из грязи и нечистот. Люди шарахались от зверя, падали ниц и шептали: «Барон Топи… Хозяин… Сквор…». Их серая кожа обтягивала кости, глаза были пустыми, с красными прожилками.

Беренгар и Эленор пошли за зверем через город к его резиденции. Улочки становились всё уже, лачуги — всё более убогими. Вонь стояла такая, что к горлу подкатывала тошнота. И тут они увидели детей.

Их было пятеро — голодных, грязных, совершенно голых. Они сидели прямо в жидкой грязи у порога одного из домов и смотрели пустыми, ничего не выражающими глазами. Кожа обтягивала рёбра, животы вздулись, а на ногах и руках виднелись язвы. Самый маленький — мальчик лет двух — лежал на боку и не двигался. Он был ещё жив — грудь чуть вздымалась, — но глаза его были открыты и смотрели в небо.

Эленор остановилась. Посмотрела на детей. Её рука медленно поднялась и коснулась шрама на животе — там, где когда-то была надежда, где рос Лапид, которого она потеряла в пустыне. Её глаза наполнились слезами, но она не дала им пролиться. Она просто стояла, глядя на умирающего мальчика.

Беренгар положил руку ей на плечо.

Он хотел остановиться. Хотел подойти к детям, отдать им воду, еду, попытаться спасти хотя бы одного. Но если он остановится сейчас — Нова умрёт. Он знал это. Он чувствовал это. Он продолжил идти, чувствуя, как внутри него что-то ломается.

— Идём, — сказал он тихо. — Мы не можем им помочь. Не сейчас.

Она кивнула. Вытерла глаза рукавом. Пошла дальше, не глядя на детей.

На площади у деревянного помоста стояли старые ржавые весы. Женщина в грязном платке — простая деревенская жрица — выкрикивала имена. Несколько человек вытянули чёрные бирки. Сквор нехотя взвесил каждого — гири показали «легче нормы».

— Мало мяса, — сказал он равнодушно. — Малый паёк.

Жрица зашептала молитвы, люди пали на колени, благодаря. Обречённые плакали, но не сопротивлялись. Палач — тощий мужик с тупым ножом — отделил одного. Беренгар сжал кулак. Он хотел вмешаться. Хотел остановить эту бойню. Он слышал глухой удар, влажный хруст и всхлипы, которые быстро стихли. Эленор коснулась его руки — не останавливая, просто чтобы он знал: она рядом.

— Не вмешивайся, — тихо сказал Сквор. — Это Порядок. Без него они сожрут друг друга за неделю…

Логово зверя находилось в дальнем конце города — бывший скотобойный цех, переделанный во дворец ужаса. Стены из ржавого железа и бетона, кое-где обтянутые человеческой кожей с волосами. Пол залит чем-то чёрным, липким.

Внутри, по углам, лежали останки зверолюдей. Один — с длинной вытянутой мордой, похожей на рыбу, с тремя рядами игл вместо зубов — голова прибита гвоздём через глазницу. Другой — с крыльями, сломанными, прикрученными проволокой к балке. Третий — с панцирем, расколотым надвое. Остальные — только груды костей.

— Трофеи, — сказал Сквор. — Те, кто пытался отнять мои земли или убить Льва. Они восстали против него. Против Маахеса. Я убил их. Ловил, пытал, ел. Предателей не прощаю.

В центре зала возвышался трон из человеческой кожи — разных оттенков, сшитой грубыми стежками. Кости служили опорами, на подлокотниках — кисти рук, сведённые в кулаки. Сиденье обтянуто скальпами, в центре — стеклянная банка с засохшим чёрным сердце.

Сквор опустился на трон, кожа скрипнула. Эленор коснулась шрама на шее — жест «боль» и «память» одновременно. Беренгар кивнул. Она сжала его руку и жестом показала: «Спрашивай».