Аль-наср

Так, день за днём, пустота после огня начинала заполняться. Не быстро. Не ярко. Тихими, почти неуловимыми действиями: ударом молота, касанием плеча, деловым поручением, уроком в сумерках. Из пепла выполненного долга медленно, противясь самой своей природе, начинала прорастать новая жизнь – не такая яростная и одержимая, как прежняя, но, возможно, более прочная. Потому что она держалась уже не на слепой жажде мести, а на чём-то более хрупком и более крепком одновременно: на тихой ответственности за тех, кто пришёл после. И на мучительном поиске ответа на вопрос, который теперь стоял перед каждым из них: «А что дальше?».

Именно в эти дни, когда новые, едва заметные ростки только пробивались сквозь шлак старой боли, старый кузнец Ахмед, чьи лёгкие давно пожирала скрываемая болезнь, впервые за много лет не смог подняться к горну. Кахиль, почти нежно, силой отвёл его в лазарет. А через неделю старик тихо угас, не в бою, а в постели, под шёпот лекаря и запах сушёных трав. Его смерть стала ещё одним уроком – о том, что даже самый крепкий металл однажды берёт усталость. И что наследие – это не только клинки на стене, но и молот в руках у мальчика, который стоит у горна и смотрит на тебя с тем же суровым пониманием, с каким ты когда-то смотрел на своего учителя.

Круг замыкался. Один долг был исполнен. Другой – только начинался.

ГЛАВА 16: КЛЮЧ И ЗАМОК

Часть первая: Кахиль и загадочный механизм

Кузница Кахиля всегда была его царством. Но в последнее время рядом с наковальнями и мехами появился новый, странный стол, заваленный не слитками металла, а диковинами. Обрезки странной кожи, кусочки лака, тончайшие иглы, привезённые с востока, и главное – несколько круглых, чуть больше монеты, устройств с пятью выступами.

Торговец, продавший их, бормотал что-то про «Сосуд Двух Дыханий», где яд и противоядие хранят в одном месте, и только знающий комбинацию может получить нужное, не отравившись. Кахиля зацепила не тайна, а механика. Простота и хитроумие. Две полости, разделённые тончайшей перегородкой, пять выступов-ключей, и лишь один открывает нужную сторону. Нажмёшь не тот – перегородка ломается, содержимое смешивается, и… конец.

Он разобрал одно устройство, изучая его часами. Его ум, заточенный на понимание силы и прочности, с наслаждением погрузился в задачу тонкости и обмана.

И вот, во время чистки очередного клинка, его осенило. Он отложил точильный камень, взял разобранный механизм и подошёл к Джафару.

Часть вторая: Предложение Кахиля

Джафар сидел над отчётами. Кахиль без лишних слов положил перед ним устройство и его разобранные части.

– Видел? – спросил он.

– Вижу. Игрушка.

– Не игрушка. Печать. Кровавая.

Кахиль взял иглу от восточного компаса, что валялась среди его диковин.

– Видишь выступы? Пять. Можно сделать так: каждый воин Ордена получает своё. Свою комбинацию. Знает только он и командир. Если нужно передать слово через чужую территорию, через плен, через… что угодно, – Кахиль ткнул пальцем в один из выступов, – нажимаешь свой выступ. Внутри – игла. Она выскакивает, колет палец. Кровь попадает в полость, смешивается с… ну, с чем-нибудь, что там будет. Краской. Спецпорошком. Не важно. Получается клеймо. Уникальное. Его нельзя подделать, не зная комбинации. А если пытаться вскрыть силой или нажать не тот выступ – всё разрушается. Никаких доказательств. Никакого слова.

Джафар медленно поднял взгляд с механизма на Кахиля. В его глазах мелькнуло сначала недоверие, потом – интерес.

– Ты предлагаешь нам стать… шпионами? «Выслеживающие» с игрушками?

– Я предлагаю дать нашим словам вес, который нельзя оспорить, – поправил Кахиль. – Если Фарис пришлёт весть с Запада, как мы убедимся, что это он, а не враг, который вырвал у него язык? Если наш человек попадёт в плен и его заменят двойником… Как мы поймём? А так… – он щёлкнул по механизму, – кровь не соврёт. Или умрёт, пытаясь соврать.

Джафар взял устройство, повертел в руках. Оно было изящным и смертоносным, как ядовитая змея.

– И ты сможешь сделать такие? На всех?

– Да. Нужно время. И материалы. Но смогу. – Кахиль помолчал. – Мир меняется, Джафар. Враги теперь не приходят с криком и мечом. Они приходят с улыбкой и кошельком, как тот Эвандрос. Нам нужно учиться играть в их игры. Или… создавать свои.

Это был редкий момент, когда Кахиль говорил не как солдат, а как стратег. Джафар кивнул, откладывая устройство.

– Делай. Начни с малого. Для совета и командиров отрядов. Назовём это… «Ключом Правды». Пусть кровь будет печатью, а боль – гарантией.

Кахиль взял механизм и ушёл, уже обдумывая, как усилить пружину и сделать иглу острее. В его душе, всегда стремившейся к ясной, прямой силе, зародилось новое, странное чувство – удовольствие от хитрости. Он всё ещё был молотом. Но теперь он учился быть ещё и отмычкой.

ГЛАВА 17: ДЫХАНИЕ И СТАЛЬ

Часть первая: Гонец из камня

Пустыня не прощает слабости. Она – великий уравнитель. Под солнцем, что выжигает память, были равны и могущественный род, и жалкий караван беженцев. Закон здесь был прост: либо ты часть племени, либо пища для шакалов. Между этими полюсами цеплялись за жизнь разрозненные поселения – островки в море песка, где каждый день начинался борьбой за воду и заканчивался молитвой о том, чтобы завтра стены устояли.

Это был мир, пропитанный не только жаром солнца, но и жаром человеческих пороков: алчности, что толкала на набег за скудным скотом соседа; тщеславия, заставлявшего вождя бросать вызов более сильному ради звучного имени; гордости, которая не позволяла отступить, даже когда отступление было единственным путём к выживанию.

Именно в это пекло, ранним утром, когда последние звёзды ещё цеплялись за бархат неба, в Каср аль-Абьяд («Белый Дворец») ворвался, словно призрак, покрытый пылью и потом, гонец. Конь под ним пал у ворот, испустив дух.

Каср аль-Абьяд стоял посреди бесконечных песчаных барханов, там, где караванные тропы, протоптанные сотнями лет, сходились в одну узкую жилу, как вены к сердцу. Это был не дворец и не крепость в привычном смысле – это была огромная груда необработанного известняка и глины, слепленная так, чтобы ветер и солнце сами её охраняли. Стены сияли холодным, мертвенно-белым светом – оттого и название: в утреннем и закатном солнце они горели, как кости, выбеленные пустыней. Никакой резьбы, никакой лепнины, никаких украшений – только прямые, тяжёлые линии, высокие зубчатые парапеты и узкие щелевидные бойницы, похожие на прищуренные глаза ястреба.

Ворота – массивные, из толстых пальмовых стволов, обитые потемневшим железом, без единого орнамента. Лишь выжженный на створках знак сокола – грубый, резкий, будто нанесённый ударом раскалённого клинка. Этот знак не красовался – он предупреждал: здесь живёт тот, кто не прячется за стенами, а сам становится стеной.

Внутри не было ни просторных дворов, ни фонтанов, ни ковров. Только тесные переходы, вытоптанные до блеска земляные полы, покрытые грубыми циновками из пальмовых листьев, низкие залы с очагами, вокруг которых всегда пахло дымом, кожей седел и конским потом. Потолки держали необтёсанные стволы пальм, стены оставались голыми – лишь кое-где висели трофейные щиты, копья и рваные знамёна побеждённых родов. Не для красоты – для памяти. Чтобы каждый, кто входил сюда, помнил цену власти.

Здесь не жили ради наслаждения. Здесь жили ради контроля над тропами, над водой, над жизнью и смертью тех, кто осмеливался пройти мимо. Всё вокруг говорило одно: этот человек не нуждается в золоте и шёлке, чтобы править. Ему достаточно песка, камня и собственной воли.

В этом белом, грубом, обожжённом солнцем сердце пустыни и принял Халид ибн Рашид гонца от Бану Дарра. Голос посланца, сорванный долгой скачкой через барханы, звучал хрипло, но слова падали, отчеканенные отчаянием:

– О, Халид ибн Рашид, Повелитель Караванных Троп, хранитель колодцев и союзов, Белый Сокол своего народа… К тебе взывает Бану Дарра. С востока, из земель, где солнце встаёт над солёными болотами, движется на нас Шакур ибн Лазиз… Наш вождь, твой друг Наджиб, отошёл в мир предков две луны назад. Власть принял его сын, Харрис. Ему тридцать две зимы… Шакур чует слабость. Он идёт не за добычей – он идёт за нашими землями, чтобы вплотную придвинуться к твоим границам.

Часть вторая: Решение Хранителя

Халид поднял взгляд с лица гонца и посмотрел на карту. Земли Бану Дарра были стратегическим буфером. Если Шакур сомнёт молодого Харриса, следующей остановкой его армии будут зелёные долины самого Халида.

– Если падут Бану Дарра, – тихо, но чётко произнёс Халид, – то Шакур упрётся в наши восточные ворота ещё до того, как созреют финики… Молодой Харрис… Ярость хороша в схватке, но не в осаде. Ему нужен не меч в руку. Ему нужен щит за спиной и совет в уши.

Он обвёл взглядом своих советников.

– Это не просто помощь. Это превентивный удар по амбициям шакала, который решил, что наш дом осиротел.

– Гонец, – обратился Халид к посланцу. – Твой новый вождь будет услышан. Но помощь придёт не в виде армии у твоих стен. Она придёт из тени. Отвези эту весть в «Аль-Уквува». Скажи Джафару ибн Рашиду: «Два глаза видят угрозу. Четыре – находят её слабое место. Шесть – окружают и гасят, не дав вспыхнуть пожару». Он поймёт.

Часть третья: Зов с гор

В Ордене весть была встречена с привычной, ледяной сдержанностью. Джафар, выслушав гонца и взвесив на ладони свиток с печатью Халида, долго смотрел на пламя в жаровне. Смерть старого вождя. Молодой наследник. Враг у ворот. Это был не просто вызов. Это была головоломка, где сила в лоб означала бы глупое самоубийство.

Орден создавался как машина личной мести, затем – как инструмент правосудия в пустыне. Но то, что просил Халид… Это была стратегия. Война, где их роль – не сломать врага в честном бою, а деморализовать, дезорганизовать, ударить по нервным узлам, пока молодой Харрис держит удар на своих скалах. Умудрённый Умар, возможно, отказал бы, увидев в этом отход от кредо Ордена – быть орудием, а не игроком.

Но Умара не было. Был Джафар. Хранитель, который всё чаще видел в Ордене не только кузницу мстителей, но и братство, способное стать острым инструментом в руках союзника. Это был шанс. Шанс показать – себе, Халиду, всему миру – что «Аль-Уквува» может нечто большее, чем карать. Что их дисциплина, их умение быть тенью – это стратегический актив.

– Талиб, – сказал Джафар, когда тот вошёл в шатёр, почуяв перемену в воздухе. – Мне нужен отряд. Не весь Орден. Лучшие из лучших. Тихие, выносливые, те, кто умеет неделями жить на воде и ячмене, двигаться по камням, не оставляя следов, и драться не в строю, а в тесноте ущелья. Три десятка. Не больше.

Талиб, чей сарказм был броней от мира, на этот раз лишь кивнул. Его тяжёлый взгляд говорил: «Наконец-то дело, где можно размять не только кулаки, но и голову».

– Кахиль, Аль-Наср, Малик, Муслим, Фарис, – перечислил он без колебаний. – И я.

– Нет, – мягко, но с той непреклонностью, что не оставляла места для спора, парировал Джафар. – Ты останешься здесь. Будь моими глазами, моими ушами и моей волей, пока меня не будет. Орден не может осиротеть полностью. Если что-то пойдёт не так… тебе решать, что делать дальше.

Талиб фыркнул, но протестовать не стал. Он понимал логику. Знал её цену.

В течение дня отряд был собран без суеты, без напутствий. Каждый проверял оружие, запасы, подковы коней. Ли, получив приказ, подготовил не только их коней, но и трёх выносливых мулов для груза – в горах даже «ас-саики» могли оказаться беспомощными.

Тем временем Халид действовал с холодной, расчётливой скоростью. Он не стал собирать всё войско. Он выделил сто пятьдесят человек – сотню отборных всадников и пятьдесят пеших ветеранов, закалённых в стычках. Их задача была иной: не идти в горы, а занять позицию у подножия, на границе своих земель и владений Бану Дарра. Демонстрация силы. Чтобы Шакур, глядя вниз с перевалов, видел не беззащитные тылы, а готовую к удару армию Халида. Чтобы он знал: даже если он возьмёт скалы, спуститься ему будет некуда.

На рассвете третьего дня две силы встретились не для совместного похода, а для последних указаний у ворот касра Халида. Воины эмира в полированных доспехах и люди Ордена в своих выцветших плащах. Контраст был разителен, но в воздухе висела не вражда, а холодная, деловая синергия.

Халид вышел вперёд и подошёл к Джафару. Он не стал вдаваться в тактику – он доверял. Вместо этого он положил руку на плечо Хранителя и произнёс слова, которые звучали не как приказ сюзерена, а как напутствие равному:

– Ступайте. И помни закон пустыни, который старше всех наших родов и всех наших обид. Будь как дыхание: вдыхай холод ясности, выдыхай жар действия. И ни одно из них не одолеет тебя.

Джафар встретил его взгляд и кивнул. Ничего лишнего. Он повернулся к своему отряду – тридцати теням, уже готовым раствориться в предрассветной дымке, – и просто сказал:

– На восток. Бану Дарра ждёт. А Шакур… даже не знает, что уже ждёт его.

Они двинулись разными путями. Сто пятьдесят воинов Халида – широкой, видимой колонной к границе, поднимая столбы пыли, чтобы их видели. Тридцать человек Джафара – отдельно, бесшумно, используя овраги и высохшие русла, чтобы их не видели.

За их спинами оставались стены Ордена, где Талиб уже брал бразды правления в свои грубые руки; каср Халида, где эмир вновь смотрел на карту, просчитывая ходы; могила Умара под скалой; и пепел давней деревни, из которого когда-то выросли эти люди.

Впереди лежала чужая война на чужой земле. Война, которая должна была доказать, что из пепла личной мести может родиться не просто орудие, но новая логика силы в пустыне. Силы, которая защищает не по праву крови, а по праву долга, стали и холодного, безошибочного расчёта.

Они подошли к поселению Бану Дарра на исходе дня, когда длинные тени скал уже накрывали узкую долину. Не было высоких стен – вместо них высились природные бастионы: скальные выступы, словно нарочно созданные для обороны, перегороженные грубой каменной кладкой и частоколом из сухого, колючего тамариска. Воздух здесь был другим – не пыльным и выжженным, а прозрачным, острым, пахнущим полынью и холодным камнем.

Война. Бойня? – вопрос, от которого Аль-Наср отмахивался всю дорогу, вновь встал перед ним во всей своей нагой простоте. Угроза – да. Риск смерти – да. Риск не справиться, подвести своих, увидеть, как падают те, кого он за долгие годы начал считать… семьёй? – и это тоже. Но ради чего? Умирать ради камней, которые никогда не видел? Ради людей, чьих имён не знаешь? Ради вождя, который лишь месяц как принял власть?

Политика, – шептал ему внутренний голос, звучавший чужим, насмешливым тоном. – Ты стал пешкой в игре Халида. Оружием в руках Джафара, который хочет доказать что-то миру. Разве для этого тебя спасли? Разве для этого ты копил ярость все эти годы? Ты – не солдат. Ты – мститель. А здесь некому мстить. Здесь только чужая земля и чужая ссора.

Мысли метались, как перепуганные птицы в клетке, но бились об одно – о непоколебимый маяк. Джафар. Тот, кто вытащил его из-под ноги убийцы. Кто молча хоронил его родителей, дав последнее достоинство. Кто годами был стеной, законом, тихим присутствием, заменявшим отца. Ему Аль-Наср доверял абсолютно. Если Джафар ведёт их сюда – значит, здесь есть смысл, даже если сам Аль-Наср его не видит. Может быть, смысл не в политике, а в долге иного рода? Не перед мёртвыми, а перед живыми, которые могут стать мёртвыми, если никто не встанет на их сторону? Мысль была новой, непривычной и тревожной.

Их встретил Харрис лично. Он вышел за укрепления с десятком мужчин – не парадной стражей, а такими же, как он, людьми с руками, покрытыми ссадинами и мозолями, с лицами, выветренными горным воздухом. На нём не было дорогих одежд – прочный, поношенный плащ, простая рубаха, на поясе – прямой, без изысков клинок. Он был высок, широк в плечах, и в его стойке читалась не поза правителя, а готовность к работе. Его глаза, тёмные и быстрые, мгновенно оценили пришедших, задержавшись на Джафаре, на суровых лицах орденцев, на их простом, но смертоносном снаряжении.

– Джафар ибн Рашид, – голос Харриса был низким, без придыхания и лести. – Твой гонец предупредил. Ждали. Спасибо, что пришли. Отца бы твоя решимость порадовала. Меня – тоже. Проходи.

Он повернулся и широким жестом указал на узкий проход в скалах, ведущий к ядру поселения. В его движениях не было ни страха, ни показной храбрости – только ясность необходимости и тихая благодарность за то, что они пришли.

Здесь, в тени чужих гор, начиналось новое испытание. Испытание не только их боевых навыков, но самой сути «Аль-Уквува» – останутся ли они братством мстителей или станут чем-то большим? Ответ должен был дать не совет в шатре, а грядущая ночь и сталь, которая в ней зазвенит.

ГЛАВА 18: ГОЛОВА ЗМЕИ

Часть первая: Язык дела

К полудню войска Шакура, подобно стальной саранче, расположились именно там, где их предсказал взгляд Джафара – на плоском каменистом плато, откуда поселение было видно как на ладони. Харрис, наблюдая с частокола, сдержанно кивнул в сторону Джафара: «Мне стоит больше слушать». Признание, вырванное у самого себя.

Лагерь врага рос на глазах – упорядоченные ряды палаток, частокол из щитов, расчёты лучников. Пять, а то и шесть сотен. Не орда, а машина. Каждая минута их подготовки отливала свинцом в сердцах защитников. Они возвели всё, что могли: углубили ров перед плетнём, натаскали камней для баррикад. Но каждый знал: это лишь отсрочка, а не спасение.

И тогда, когда солнце коснулось края земли, из стана противника выползли два огненных зрака. Два факела в багровеющих сумерках. Для одних – проблеск надежды на переговоры. Для других – зловещий отсвет грядущей резни.

Гонцов провели в шатёр к Харрису. Стояли они прямо, без страха и унижения.

– Харрис ибн Наджиб, – отчеканил старший, отбрасывая все титулы. – Шакур, Повелитель Стального Вихря, даёт тебе выбор. Откажись от пустого мужества, сохрани свой народ. Присягни.

Гонец положил на грубый столик простой, отточенный нож с рукоятью из чёрного дерева.

– Если дух твой не согнётся, – голос его стал холодным, как ночной песок, – этот клинок облегчит решение. Он милосерднее нашей стали.

Они ушли. В шатре повисла тишина, которую тут же разорвали голоса.

– Они измотаны дорогой! – крикнул один из воинов Халида, сжимая рукоять меча. – Надо бить сейчас, пока не окопались!

– Или держаться за стены! – парировал другой. – Пусть ломают зубы о наш частокол!

И тогда, сквозь гул разгорячённых споров, прозвучал голос Кахиля. Негромкий, но прорезавший шум.

– Их строй я видел. Их дозоры. Это не разбойники. Это легион. Они не пойдут на приступ толпой. Они раздавят нас методично, как кузнец разбивает руду. Стоять здесь – значит подписать смертный приговор всем.

Он перевёл тяжёлый взгляд на Джафара. – Есть иной путь.

Джафар поднялся, и его фигура в свете светильника отбросила на стену огромную, неподвижную тень.

– Он говорит правду. Мы не можем биться с ними на их поле. Мы должны биться на своём. На поле умения, доверия и воли. На том поле, где «Аль-Уквува» не знает себе равных.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

– Этой же ночью. Одна группа войдёт в их лагерь не как воин, а как тень. И срежет стебель, на котором держится этот стальной цветок. Шакур должен умереть.

– Бред! – хрипло вырвалось у старого воина из поселения. – Он в центре лагеря, как паук в паутине! К нему не подступиться!

– Поэтому нам нужна не одна тень, а две, – спокойно продолжал Джафар. – Одна – чтобы резать. Другая – чтобы ослеплять. Чтобы все глаза в том лагере смотрели не в свою темноту, а на наш огонь.

И тут его взгляд, тяжёлый и неумолимый, остановился на том, кто стоял, прислонившись к столбу у входа, будто весь этот шум и ярость были ему не более интересны, чем полёт ночной моли.

– Малик.

Тот вздрогнул, словно его окликнули по имени в безлюдной пустыне. Он медленно выпрямился и шагнул в круг света. Его лицо, всегда бледное, сейчас казалось высеченным из лунного камня, а глаза смотрели сквозь людей, в какую-то иную реальность.

– Самой ночью тебя давно зовут в этих стенах, – без лести, как о погоде, сказал Джафар. – Ты стал ею. Что она тебе шепчет о лагере там?

Малик не ответил сразу. Он прикрыл глаза на мгновение, и казалось, он видит то, что другим не дано: узор часовых, тропы между палатками, мерцание углей у центрального шатра.

– Она шепчет о цели, – наконец выдохнул он, и голос его был шелестом песка по камню. – Всё остальное – шум. Чтобы услышать цель, шум нужно отвести в сторону.

Он посмотрел на Джафара. – Мне нужно пять. Тишина в ногах, сталь в руке, лёд в сердце. И нам нужен громкий шум здесь. Очень громкий. Чтобы все их уши оглохли для наших шагов.

Кахиль вышел вперёд, его широкая грудь преградила свет.

– Шум будет. Мои люди и я. Мы выйдем с факелами. Будем рыть, таскать, кричать команды. Мы построим им спектакль подготовки. Они будут видеть суету, слышать стук – и ждать вылазки там, где мы её покажем. Их взоры будут прикованы к нам.

И вот тогда, в наступившей паузе, заговорил Фарис. Он вступил в круг света, и его голос, тихий, но отчеканенный, заставил всех обернуться.

– За правителя не мстят, – сказал он, и слова падали, как капли в бездонный колодезь тишины. – В бой идут либо по долгу крови, либо по приказу. У этих воинов нет долга к Шакуру. Их долг – к знамени, к жалованью, к цепи команд. Отрубите голову – и тело ослабнет. Оно может ещё дёргаться в агонии, но без единой воли не ринется в самоубийственный штурм ночью. У них останутся командиры, но не останется приказа. А без приказа железо – просто груда металла.

В этих словах не было поэзии мести. В них была железная логика власти, чуждая фанатикам, но кристально ясная каждому, кто хоть раз отдавал приказ или ждал его. Это был последний, неоспоримый аргумент, перевесивший сомнения.

Харрис, до этого мрачно молчавший, перевёл взгляд с Фариса на Джафара, потом на решительное лицо Кахиля. Он был человеком прямой схватки, и вся эта паутина из теней и обмана претила его природе. Но он видел расчёт. Видел холодную ярость в глазах людей Ордена. И видел безысходность в глазах своих людей. Он тяжело, как бы нехотя, кивнул. Решение было принято.

Схема была выкована:

– Гром (Кахиль): Демонстративная, шумная активность у южного сектора поселения. Цель – быть единственным, на что смотрит враг.

– Тишина (Малик): Шесть человек (Малик, Аль-Наср, Фарис, Муслим и двое лучших «Выслеживающих») просачиваются с абсолютно противоположной, северной стороны, пользуясь ослеплённостью противника.

– Удар: Ликвидация Шакура. Не геройский бой, а быстрое, беззвучное убийство.

– Ставка: Всё. Обнаружение группы Малика – смерть и немедленный разгром. Неубедительность «Грома» – провал и гибель.

Подготовка заняла считанные минуты. Настрой был делом не слов, а взглядов.

Малик выбрал своих молча. Взгляд на Аль-Насра – кивок в ответ. Взгляд на Фариса – твёрдое смыкание губ. Взгляд на Муслима – готовность, как у пружины. Взгляд на двух ветеранов-теневиков – почти незаметное движение бровей. Они сняли всё лишнее, вымазали лица и руки сажей и землёй, проверили кинжалы и короткие клинки.

Кахиль собрал отряд из двадцати человек. «Вы – не воины сейчас, – сказал он им просто. – Вы – декорации. Ваша жизнь зависит от того, насколько убедительно вы сыграете страх и суету. Гремите, но не переступайте черту выстрела».

Когда последний отсвет заката умер, ночь приступила к работе.

Юг. Вспыхнули десятки факелов. Загремели голоса, застучали «копья» о щиты (на самом деле – брёвна), заскрипели будто передвигаемые повозки. Кахиль отдавал чёткие, громкие команды, создавая полную иллюзию авральной подготовки к ночной стычке или обороне. С вражеских позиций было отлично видно это огненное месиво.