Аль-наср

Кахиль стоял, опустив голову. Он смотрел не на Джафара, а в земляной пол шатра. Его могучее тело, закалённое в огне и боях, было неподвижно, но по его щекам, покрытым пылью и сажей, молча, беззвучно, текли слёзы. Они падали вниз, делая пол в его глазах мутным, расплывчатым. Но в этой дрожи не было слабости – была собранная, чудовищная ясность. Каждая мышца, каждый шрам знали, что будет. И как будет.

Джафар положил табличку на карту, ткнув пальцем в точку у скалистого ущелья.

– Здесь. Ущелье Мёртвого Ветра. Лагерь. Пятнадцать-двадцать душ. Главаря зовут Хамад аль-Асфар. Рыжий. Со шрамом через всё лицо – шрамом от камня.

Он поднял взгляд, встречаясь поочерёдно с глазами братьев.

– Он хвастался историей. Как много лет назад раздавил деревню кузнецов. Как убил кузнеца. А потом его жену, когда та кинулась на него с камнем. Как… чуть не прикончил двух мальчишек.

В шатре воцарилась вакуумная тишина. Всё – годы тренировок, боль, пустота после первой мести, тихие вечера у костра – всё это вдруг свернулось в тугую, раскалённую пружину.

– Это ваш долг, – безжалостно и чётко произнёс Джафар, разрушая последние намёки на надежду о помощи. – Не Ордена. Ваш. И нет у вас в этом никого. Только вы двое. Только ваша воля, ваш клинок и ваша боль. Поняли?

Его слова были не жестокостью, а последним даром – даром абсолютной чистоты мести. Он отдавал им их боль, ни с кем не разделяя ответственности. Долг, наконец, обрёл имя, лицо и место на карте. Он перестал быть призраком. Он стал мишенью. И стрелками были только они.

Часть третья: Благодарность и уход

Джафар положил табличку на карту, ткнув пальцем в точку у скалистого ущелья. Его слова, холодные и чёткие, высекли в тишине шатра приговор и долг. Воздух сгустился, наполнившись свинцовой тяжестью двадцати трёх лет ожидания.

Кахиль стоял, опустив голову. Он смотрел не на Джафара, а в земляной пол шатра, но видел не его. Он видел пыль двора, тёмное пятно на песке, широко раскрытые глаза матери. Его могучее тело, закалённое в огне и боях, было неподвижно, но по щекам, покрытым пылью и сажей, молча, беззвучно, текли слёзы. Они падали вниз, делая пол в его глазах мутным, расплывчатым. Но в этой дрожи не было слабости – была собранная, чудовищная ясность. Каждая мышца, каждый шрам знали, что будет. И как будет.

Аль-Наср стоял рядом, его лицо было бледным, но спокойным. В его глазах, обычно таких внимательных и скрытных, бушевала тихая буря. Боль, которую он годами запечатывал в глубине души, наконец обрела форму, направление, имя. Хамад аль-Асфар. Рыжий. Шрам от камня. Это было не призрачное воспоминание, а координата на карте. Конец пути, который начинался у пепелища «Новой Жизни».

Джафар закончил. Его последние слова – «Только вы двое» – повисли в воздухе, как обет и приговор одновременно. Он смотрел на них, и в его глазах, обычно таких непроницаемых, мелькало нечто неуловимое – та же усталая тяжесть ответственности, смешанная с тревогой и… гордостью? Сомнением? Он отдавал им их боль, ни с кем не разделяя. Это был последний, самый тяжкий урок.

И тогда Кахиль поднял голову. Его взгляд, полный слёз и ярости, встретился со взглядом Джафара. Он видел в этих глазах всё: и того воина, что вытащил их из ада, и наставника, что выковал из сломанных мальчишек сталь, и человека, что сам нёс на плечах невыполненный долг. Субординация, устав, дистанция – всё это рассыпалось в прах перед простой, животной правдой этой связи.

Кахиль шагнул вперёд. Не как ученик к командиру. Как сын к отцу. Он обхватил Джафара мощными, покрытыми шрамами руками и обнял. Жёстко, почти грубо, но с такой силой благодарности и признания, что у Джафара на мгновение перехватило дыхание. В этом объятии было всё: спасибо за спасение у кузни, за суровые уроки у наковальни, за молчаливую опеку в долгие годы. За то, что стал дверью в мир, где боль можно превратить не только в ярость, но и в силу. В мир мужества, страшного и единственно возможного.

– Спасибо, Джафар, – прохрипел Кахиль, его голос сорвался на низкой, сдавленной ноте.

Джафар не ответил. Не сразу. Он лишь на миг закрыл глаза, позволив тяжести лет спасть с плеч, и легонько, почти невесомо, похлопал Кахиля по спине. Разрешение. Благословение. Прощание.

Аль-Наср стоял позади, наблюдая. Он смотрел на Джафара точно так же, как когда-то, маленький испуганный мальчик, смотрел на него у костра в пепелище – с немым вопросом, доверием и надеждой, что этот незнакомец в белом знает, куда идти. Теперь он знал сам.

Ни слова больше не было сказано. Всё, что нужно было сказать, уже прозвучало – в приказе, в слёзах, в объятии. Братья развернулись и вышли из шатра, их шаги были быстрыми, уверенными, не оставляющими сомнений.

Часть четвёртая: Дорога крови

На плацу их спешный и целенаправленный шаг не остался незамеченным. Малик, стоявший у тренировочных столбов с группой юнцов, поднял глаза. Взгляд его, острый и всё подмечающий, скользнул по их лицам – по влажным следам на щеках Кахиля, по каменной решимости Аль-Насра, по той особой, звенящей тишине, что их окружала. И он понял. В Ордене это понимали без слов. Дия. Кровная месть. Их час пробил.

Ни тени прежней насмешки или обиды не было в его глазах. Только холодное, профессиональное уважение и, как ни странно, гордость. Такие моменты здесь были священны. Они напоминали всем, ради чего существует «Аль-Уквува». Они укрепляли тех, чей час ещё не пришёл, давая им силу ждать. Малик лишь едва заметно кивнул им вслед – жест брата по оружию, понимающего тяжесть и чистоту предстоящего пути.

Братья направились к коновязи. Ли, уже почуявший незримую бурю, сменявшую привычный ритм дня, встретил их у входа в конюшню. Ему не нужно было ничего спрашивать. Он взглянул на их лица, на сжатые кулаки Кахиля, на отстранённую сосредоточенность Аль-Насра – и всё стало ясно. Спешные выезды были частью его дней, и кони у него всегда были наготове.

– Три дня, – отрывисто сказал Джафар, подойдя следом. Его голос был ровным, но в нём звучал отзвук только что пережитого.

– Три дня, – повторил Кахиль, уже проверяя подпруги на своём светлом жеребце.

В этот момент к ним подбежал Фарис. Его лицо, всегда внимательное к настроениям братьев, выражало смесь тревоги и решимости.

– Я поеду с вами, – заявил он, глядя на Аль-Насра.

– Нет. – Ответ прозвучал не из уст Аль-Насра, а из самой глубины его существа, отразившись в его взгляде. Он повернулся к Фарису, и в его глазах, обычно таких тихих, горел холодный, абсолютный огонь.

– Это наш долг. Наша кровь.

Этих слов было достаточно. Фарис замер, затем медленно кивнул. Он понял. Понял ту непереходимую грань, что отделяла общую боль братства от личного ада семьи. Он отступил, уступая дорогу.

Ли подвёл Аль-Насру чёрную, как ночь, Лейлу. Кобыла встретила хозяина тихим ржанием, будто чувствуя бурю в его душе. Ещё минута – и братья, не оглядываясь, вынеслись за ворота «Аль-Уквува», подняв за собой облако рыжей пыли. Они скакали на юг, навстречу своему прошлому, чтобы наконец-то дать ему настоящее – в виде стали и расплаты.

Позади оставалась крепость, долг, братство. Впереди была только пустыня, память и человек по имени Хамад аль-Асфар. Годы, выжженные в памяти как клеймо, подошли к концу. Начиналась охота.

Когда братья скрылись в облаке пыли, Джафар не сразу вернулся в шатёр. Он нашёл Талиба у кузни, где тот, прислонившись к тёплому камню, будто ждал его.

– Свершилось, брат мой, – тихо сказал Джафар, подходя. – Долг наконец нашёл их. Слишком долгая зима для этих двух вот-вот закончится.

Талиб повернул к нему своё каменное лицо. В его глазах не было удивления, лишь глубокая, знакомая грусть.

– А ты не думал о том, кем они вернутся? – спросил он, и его голос прозвучал хрипло. – Что будет после? У них будет выбор, формально. Но мы с тобой знаем, что выберут они. – Тень ухмылки скользнула по его губам. – Единственно возможное. Кровь.

– Лёгкий выбор ведёт к трудной дороге, – пробормотал Джафар, глядя туда, где исчезли всадники. – В этом я убедился, глядя на людей, что существуют уже без цели и не знают, к какой прицепиться.

– Ты прав, – просто сказал Талиб. – Ими всегда двигал этот огонь. Он обжигал им души, но был, на мой взгляд, единственным, что делало их живыми. По-настоящему живыми.

Джафар глубоко вздохнул, пустынный ветер остужал лицо.

– Я надеюсь, что для них это не конец, а лишь остановка в пути. И пусть их дорога будет длинной, как эти бескрайние дюны. Пойдём, оттрапезничаем вместе. Слишком много мыслей для пустого желудка.

Талиб хрипло фыркнул, отталкиваясь от стены.

– Пойдём. А то болтовня нагоняет аппетит – эту битву я всегда проигрываю.

Он бросил эту реплику как обычно, сухо и с налётом сарказма, стараясь разрядить давящую тяжесть момента. Они пошли к общему очагу, два друга, воина, наставника, оставивших позади один долг и проводивших в путь другой, понимая, что легче от этого не станет никому.

ГЛАВА 14: ОГОНЬ ОЧИЩЕНИЯ

Месть – это не право. Это долг. Долг перед памятью. Долг перед её тишиной.

– Устав «Аль-Уквува»

Прошло не три, а два дня. Братья уже были за милю от лагеря. Вечерело.

Их было немного – прокажённые от бесчестия разбойники, готовившиеся ко сну. Состав лошадей остался позади; чутьё Аль-Лейлы, обычно чуткое к опасности, могло предупредить хозяев о возможной угрозе с тыла.

Аль-Наср обдумывал вариант боя, оценивая силу противника.

– Нет, – сказал Кахиль, не дав высказаться брату. – Мы пойдём не как змеи, не с краю. Мы зайдём туда, за ними.

Аль-Наср был удивлён, и в какой-то миг его привычная осторожность покинула и его, сгорев в холодном пламени нетерпения. Кахиль посмотрел на него, и в его взгляде была нечеловеческая ясность.

– Как бы нас ни учили, как бы ни тренировали… Никто из этого лагеря не уйдёт. Никто.

Это был приговор всем, кто находился там. Возможно, женщинам. Возможно, детям. Эта тёмная ночь должна была стать ярким огнём их боли – огнём, который не пощадит никого. То, что было совершено далёким прохладным утром, оказалось незамеченным для этих людей. Но эта ночь станет для них яснее ясного неба.

И они двинулись.

Впереди, у входа, дремали трое дозорных. Никакой дисциплины, лишь усталость от безделья. Аль-Наср метнул нож точно и без шансов для жертвы. Пока первый беззвучно оседал, брат уже стремительно настиг второго, коротким движением перерезав горло. Кахиль набежал на третьего. Тот, хрипя от неожиданности, дёрнулся за клинок, но Кахиль яростным махом рассёк его оружие пополам и прорубил самого разбойника от подбородка до грудины. Кровь хлынула на Кахиля тёплым потоком. Запах соли и железа – верный знак для кузнеца.

Они вошли в лагерь.

Заходя в каждую палатку, встречая удивлённые и сонные взгляды, братья вершили расправу. Жестокую. Беспощадную. Из главного шатра не вышел никто, несмотря на крики и вопли, на ржание перепуганных лошадей. Братья не старались делать тихо – наоборот. Они делали всё небрежно, оставляя жертв захлёбываться собственной кровью и испускать предсмертные хрипы. Это был не рейд. Это было излияние.

Зайдя в шатёр после всей бойни, братья казались абсолютно неуставшими. Их лица и одежда были залиты чужой кровью, но дыхание было ровным, а взгляды – чистыми, как лезвия.

На подушке для сидения, в центре шатра, сидел старик. Крупный, но обессиленный, с рыжевато-седой бородой и тем самым шрамом, носимым как клеймо, через всё лицо. Это был он. Убийца. Цель. Их долг.

Рядом стоял вооружённый мужчина помоложе – его старший сын, и парнишка лет шестнадцати – младший, со смертельным страхом в глазах, но с обнажённым клинком в трясущихся руках. Там же были две женщины – их роли были неизвестны. Они смотрели на братьев с немой, леденящей ненавистью, но нарушить тишину не смели.

Её нарушил старик.

– Я знал, что вы придёте, – его голос был глухим, уставшим. – Это был вопрос времени. Я стар, чтобы оказать сопротивление. Заберите меня. Отпустите моих детей. Дайте им шанс… какой был дарован вам.

Кахиль перебил его, и его голос прозвучал как удар молота по наковальне:

– Ты не умрёшь, пока не увидишь кровь своей семьи. То, что видел я… увидишь и ты.

Аль-Наср не стал ждать команды. Он набросился на старшего сына. Тот дёрнулся, доставая клинок, и вступил в бой. Но это не был бой. Это было подавление. Аль-Наср был заточен в боях с воинами «Аль-Уквува», его клинок точился в схватках с равными. Клинок же сына затупился в нападениях на слабых и убийствах беззащитных. Аль-Наср наносил рану за раной, методично, давая почувствовать каждую, давая понять всю пропасть между ними. В отчаянии сын бросился вперёд с размашистым, неистовым ударом. Аль-Наср легко уклонился и проткнул его в лёгкие.

Кровь хлынула ртом и из груди. Он рухнул. Крик – женский, детский – воцарился в шатре. Старший сын, хрипя, пополз к отцу, пытаясь что-то сказать, попрощаться… но из уст выходила только алая пена.

Младший с воплем бросился на Аль-Насра. Его рывок прервался ударом Кахиля – могущественным, сокрушительным. Удар, который шёл от земли, через всё тело, разорвал плоть и сломал кости от плеча к шее. Агония настигла и его. Старец обрызгался кровью сыновей, будто омылся ею.

Женщины выхватили кинжалы, но стояли неподвижно, парализованные ужасом.

Братья подошли к подавленному старику, который безумно вглядывался в лица умирающих сыновей. И, не сговариваясь, по очереди, они искромсали его своими клинками. Беспощадно. Медленно. Убедительно.

Затем они повернулись к женщинам. Но глядели сквозь них. Голод крови был утолён. В нём не осталось места даже для финальной жестокости.

Кахиль взял из костра в шатре горящую головню.

– Спастись от огня… или быть рядом со своими мужьями. Ваш выбор, – произнёс он безразличным тоном, словно констатируя погоду.

Они бросили угли в сухие ткани и вышли. Пламя, алчное и быстрое, начало расти за их спинами, поглощая шатёр, крики, запах смерти.

Они не оглядывались. Уцелели ли женщины или нет – было уже неважно. Они оставляли за собой огонь. Огонь очищения. Огонь, который принёс, наконец, то самое призрачное чувство – не покоя, нет. Но завершения. Пустоты, в которой не осталось ни долга, ни ярости. Только тишина и запах гари.

И бескрайняя, тёмная пустыня впереди.

ГЛАВА 15: ПЕПЕЛ И ПУСТОТА

Возвращение в Орден заняло три дня. Всю дорогу они молчали. Изредка один из них бросал в тишину камень сомнения: «Не слишком ли мягко?» или «Не слишком ли быстро?». Ответом было лишь новое молчание, густое, как пыль на их плащах. Не было в их душах ни ликования, ни облегчения – только огромная, зияющая тишина, в которой эхом отдавался хруст костей и шипение крови на раскалённом железе.

Вернувшись, они не увидели празднеств или чествований. Здесь такое не принято. Их увидели. Кивнули. «Долг выполнен» – говорили эти взгляды. И все занялись своими делами. Месть была не поводом для пира, а тяжёлой работой, которую, наконец, сдали. В воздухе повисла неловкость – никто не знал, как говорить с теми, кто только что ступил в ту самую реку, к берегам которой все они так долго шли.

Но была в этом молчании и иная грань. Когда братья сошли с коней, воины, чистившие оружие у бараков, замерли на миг. Подростки, таскавшие воду, остановились, глазами провожая их к шатрам. Даже ветер, казалось, стих, уступая дорогу их тяжёлой, мерной поступи. Это было не просто внимание. Это было признание. Признание выполненного долга такой цены, что обычные слова для него были кощунством. Воздух вокруг них сгущался немым, безоговорочным уважением. Они ничего не сделали здесь и сейчас. Они просто вернулись. И этого было достаточно, чтобы всё пространство лагеря перестроилось вокруг них, отдавая дань.

Данияр видел это. Стоя в тени кузни, он смотрел, как проходят Кахиль и Аль-Наср. Он не видел в их глазах торжества. Он видел пустоту, глубже и страшнее любой ярости. Но он видел и то самое сгущение воздуха, тот немой поклон реальности перед свершившимся фактом. В Данияре не вспыхнула зависть. Он был честен с собой – слишком честен для своих лет. Он захотел этого. Не славы, не восхищения. Этого немого, безоговорочного признания, которое не просишь, а которое тебе отдают, потому что иначе нельзя. Потому что твоё существование после содеянного становится фактом природы, таким же неотвратимым, как закат.

Именно в таком состоянии – с этой новой, жгучей и чистой жаждой в груди – он пришёл на вечернюю тренировку.

Часть вторая: УРОК В СУМЕРКАХ

Малик только что вернулся с короткой вылазки. Пыль дороги ещё серой пеленой лежала на его плаще. Лицо – застывшая маска усталости, но в глазах – привычный, бдящий холод.

Малик медленно снял плащ, не сводя глаз с мальчика. Бросил его на скамью. Звук грубой ткани был громок в тишине зала, где столбы-манекены уже отбрасывали длинные, искажённые тени.

– Ну, – голос Малика был низким, без эмоций, как скрип двери. – Показывай, что делало твоё время, пока я отсутствовал. Основная стойка. Перемещение.

Данияр рванулся, как выпущенная стрела. Но сегодня в его движениях была не только ярость. Была отчаянная попытка дотянуться. Каждый удар по манекену он наносил с мыслью о той пустоте в глазах вернувшихся братьев и о том густом уважении, что витало вокруг них. Он не тренировался – он доказывал, вперёд, в никуда, что он тоже может этого достичь.

Малик наблюдал. Неподвижно. Минуту. Две. Тень чего-то – не разочарования, а признания – скользнула в угол его рта. Он видел новый огонь в мальчике. Огонь, разожжённый не болью прошлого, а жаждой будущего.

– Стоп.

Данияр замер, грудь ходила ходуном.

– Ты видел их? – неожиданно спросил Малик, кивнув в сторону, где скрылись братья.

Данияр, задыхаясь, кивнул.

– И что ты увидел?

– Пустоту, – выдохнул Данияр.

– Не только, – поправил Малик. – Ты увидел результат. Конец пути. Они шли к этому двадцать три зимы. И теперь, когда они дошли, там не оказалось ничего. Ни ярости, ни радости. Тишина. И это – цена. Понимаешь? Долг, когда он выполнен, не оставляет внутри ничего, кроме выжженного поля. А уважение, которое ты видел вокруг, – это не награда. Это памятник на этом поле.

Он подошёл вплотную.

– Ты хочешь такого же? – спросил Малик, и его взгляд буравил мальчика. – Хочешь, чтобы воздух гнулся перед тобой? Чтобы тебе кланялись, не глядя в глаза? Тогда забудь о ярости. Ярость сгорает первой. Учись быть неотвратимым. Как закон тяготения. Как восход. Чтобы твоё решение было уже свершившимся фактом, прежде чем ты сделаешь шаг. Чтобы страх опережал тебя на десять шагов. Этому не научишься, ломая дерево. Этому учатся в тишине.

Он сделал паузу, дав словам впитаться в сумрак зала.

– Я скажу тебе одну вещь, Данияр. Не как наставник. Как человек, который видел, как рушатся троны. – Его голос стал тише, почти шёпотом, полным странной, суровой горечи. – Сколько искренних душ в этом мире не нашли понимания в обществе, несмотря на всю свою искренность. И сколько же лицемеров завоевали сердца, несмотря на свою ложь.

Данияр замер, поражённый. Мир за стенами, который он почти не помнил, предстал перед ним не как место, а как жестокая механика, где правда – слабость.

– Твоя искренность – твоя боль, твоя ярость – здесь они ценны. Здесь из них куют сталь. Но там, – Малик махнул рукой в сторону невидимого горизонта, – там искренность разбивают, чтобы пустить на украшения для лжи. Ложь же удобна. Она побеждает не в бою, а за трапезой, в постели, в шёпоте на ухо правителю. Я учу тебя быть не искренним. Я учу тебя быть неотвратимым. Чтобы твою правду признали только тогда, когда отрицать её будет уже невозможно. Когда она будет вонзаться между рёбер, не оставляя выбора. Для этого нужна не сила кулака. Нужна сила присутствия. Чтобы тебя боялись, даже когда ты спишь.

Малик встал. Урок был окончен. Но в воздухе повисло его последнее слово, страшное и освобождающее одновременно. Это был не урок фехтования. Это был урок власти в самом чистом, безжалостном её виде.

Данияр сидел, обнимая колени, и впервые его ярость сменилась не покоем, а леденящей, взрослой ясностью. Он увидел дорогу. Трудную, одинокую, ведущую через пустоту. Но ведущую туда, где воздух покоряется сам, без просьб. Где уважение – не просьба, а данность. Он видел лицо Малика – человека, который давно сделал этот выбор. И этот выбор пах одиночеством, пылью и холодной сталью, которую не согнуть никаким чувствам.

С этого момента что-то в нём переключилось. Он больше не просто хотел стать сильным. Он хотел стать необходимостью. Частью уравнения этого мира, без которой оно не сходится. И его учитель, этот циничный, одинокий человек, был единственным, кто знал, как этого добиться. Это понимание родило в Данияре не любовь, а абсолютную, железную преданность того, кто увидел его истинную, недетскую жажду и указал на неё пальцем, не дав ни капли ложной надежды на лёгкий путь.

Часть третья: ВОЗВРАЩЕНИЕ К КОРНЯМ

Пока Данияр замирал в озарении, Аль-Наср первым нарушил новый, тягостный ритм общего молчания. Он подошёл к Джафару и попросился чаще выходить на рынки – «слушать ветер». Джафар, внимательно глянув на его слишком спокойное, почти прозрачное лицо, лишь кивнул. Он понял: брату нужно было не задание, а отвлечение. Бегство от внутренней тишины к внешнему шуму, где можно хотя бы на время забыть эхо хруста костей.

А тем временем, на другой день, Кахиль зашёл в кузню. Сабир стоял у горна. Увидев наставника, он не бросился к нему, не задал вопросов. Он молча протянул ему новый молот. Рукоять была идеально обточена, боёк ровно закалён. Работа мастера. Кахиль взял его, ощутив в ладони вес и баланс. Он посмотрел на Сабира. Мальчик смотрел прямо на него, и в его глазах не было ни упрёка, ни радости. Было понимание. Кахиль кивнул. Ни слова. Это был их первый разговор после долгой разлуки. В этом молчании, в этом куске выкованного металла, была та самая, новая почва, на которую можно было встать, когда старая – выжжена дотла.

Аль-Наср же отправился на коновязь. Ли, увидев его, молча кивнул в дальний угол, где под навесом сидел Амир. Аль-Наср медленно подошёл, опустился на корточки. Амир не смотрел на него. Аль-Наср долго молчал. Потом тихо сказал:

– Я вернулся.

Амир не шелохнулся. Но через несколько минут его рука, лежавшая на колене, медленно разжалась. Он не посмотрел на Аль-Насра, но его плечо чуть заметно коснулось плеча наставника. Это было не объятие. Это был мост, перекинутый через пропасть пустоты, которую оба носили в себе. И для Аль-Насра этот едва ощутимый контакт был громче любых слов. Он означал, что даже в самой густой тьме есть нить, за которую можно зацепиться, чтобы не потеряться окончательно.

Через несколько дней в Орден доставили часть отбитого у разбойников товара. Его следовало вернуть законному владельцу – одному из мелких правителей в городке на севере. Джафар, обдумывая поручение, остановил свой выбор на Фарисе. Вызвал его и отдал приказ кратко, по-деловому.

Фарис принял задание без радости, но кто стал бы спорить? В его поклоне была привычная дисциплина, но в глазах – тень. Ему поручали то, что всегда делал Аль-Наср: быть связным с внешним миром, который когда-то был его миром. Это было напоминание о двойственности его пути – ни свой до конца здесь, ни там.

Проходя мимо тренировочного поля, он увидел Язира. Мальчик отрабатывал стойку, его движения были точны, но в глазах – всё та же отстранённая пустота. Фарис остановился.

– Видишь их? – сказал он, кивком указывая в сторону жилых бараков, где у своих очагов теперь сидели братья. – Они выполнили долг. А теперь внутри у них – выжженное поле. Учись у них не только как убивать, Язир. Учись, как пережить то, что будет после. Ищи не только месть. Ищи то, что останется, когда месть закончится.

Язир кивнул, не до конца понимая, но ловя интонацию. Фарис ушёл, оставив его с этой новой, неудобной мыслью. А сам отправился собираться в дорогу – в мир, где ему тоже приходилось искать, что останется после, балансируя между долгом перед братством и призрачными узами с отцом, который был ему уже не правителем, а… союзником. Странное, неуютное слово, которое, однако, было единственным мостом через пропасть прошлого.