Аль-наср

Так у каждого из них появилась своя тень. Не ученик в привычном смысле – а живое напоминание, осколок чужой трагедии, который теперь нужно было нести, обтесать, вплести в ткань братства.

Кахиль нашёл своего там, где и следовало ожидать – у огня. Мальчишку лет восьми с руками, уже привыкшими к грубой работе, но с глазами, в которых плавала недетская, густая скорбь. Он пытался собрать разбитый молот, и в его движениях была не ярость, а отчаянная попытка вернуть миру утраченный порядок.

– Сабир, – отозвался мальчик на вопрос. – Отец был кузнецом.

Кахиль не стал расспрашивать дальше. Он кивнул на горн:

– Угли нужно перебрать. Жирные – в сторону, лёгкие – на розжиг. Неправильный жар ломает сталь.

Так начался их диалог – без слов о потере, но на языке огня, удара и формы. Кахиль учил его не забывать боль, а вплавлять её в металл, делать её частью закалки, а не её врагом. В строгом лице Сабира он видел отражение самого себя – того, кто предпочёл молот слезам.

Аль-Насру поручили самого молчаливого. Амир, пять лет от роду, был найден в разграбленном караване – единственным, кого смерть пощадила, но разум отверг. Мальчик не говорил, не плакал, не смотрел в глаза. Он существовал в пузыре абсолютной, непробиваемой тишины, будто его душа осталась там, в песке, рядом с теми, кого он не смог назвать.

Аль-Наср, глядя на него, видел самого себя в те первые дни после кошмара, когда мир распался на осколки и единственным спасением было уйти вглубь себя. Он не пытался растормошить. Он просто присутствовал. Садился рядом, когда Амир часами смотрел в стену, клал перед ним тёплую лепёшку, принесённую с рынка, или ветку полыни, пахнущую ветром и свободой. Их общение было беззвучным диалогом двух ран – одной затянувшейся, но знакомой со своей болью, другой – свежей, кровоточащей и онемевшей. В этой тишине Аль-Наср впервые почувствовал не груз долга, а тихую ответственность за чужое завтра.

Но самой странной и показательной была история Данияра – мальчика, который не был похож ни на кого в Ордене.

Орден «Аль-Уквува» был местом, которое обходили стороной. Его стены, даже на солнце, казались холодными, будто вытягивающими из взора всё светлое, всё яркое, оставляя лишь сухую, выжженную суть. Сюда не приходили – сюда добирались, выплёвывая песок и боль. Данияр приполз сам. Ему было лет девять или десять, может даже и больше – он и сам не знал точно. Мать всегда видела в нём кого-то младше, слабее, хрупкого, отказываясь признавать, что её мальчик мог расти. А потом пришли работорговцы. Забрали мать. На него же лишь бросили презрительный взгляд – слаб, хрупок, не вынесет дороги, обуза – и отшвырнули в пыль, как ненужный довесок.

Именно это стало его самой страшной раной – отверженность миром, который не нашёл в нём даже ценности вещи. Он шёл к стенам Ордена через колючки и камни, падая и поднимаясь на разбитых коленях, с криком матери в ушах и рёвом несправедливости в груди. Он шёл туда, где из боли ковали сталь. Туда, где даже слабость считали не приговором, а сырьём.

Малик, к которому его приставили, не проявил снисхождения. Увидев худое тело и слишком большие, слишком понимающие глаза, он лишь хмыкнул:

– Приполз, чтобы стать сильным? Здесь сильным не становятся. Здесь выжигают слабого. Готов?

Это был не вопрос. Это была констатация. И в этой жестокости был странный шанс. Малик предложил не жалость, а печь переплавки. И Данияр шагнул в неё, потому что за спиной у него оставалась только пустота, а впереди – единственная возможность перестать быть тем, кого даже рабом не взяли.

Фарис не выбирал – он столкнулся с последствиями чужой жестокости. Мальчика, которого привели в Орден, звали Язир. Ему было десять лет, но выглядел он на все сто – не от возраста, а от усталости.

Его история была длинной дорогой потерь. Родителей он не знал. Его мир когда-то держался на старшем брате, ушедшем искать труд (не заработки, а именно труд – честное дело для своих рук) и не вернувшемся, и двух сёстрах, которых увели чужие мужчины. В дырявой хижине остался он один. Слишком мал, чтобы понять. Слишком мал, чтобы выжить.

Его подбирали путники, передавали из рук в руки, пока не обменяли торговцу на провизию. А потом на караван торговца напали разбойники у самой границы владений местного правителя. Воины, высланные на перехват, нагнали бандитов. В суматохе боя, среди криков и лязга стали, они заметили мальчика.

Он не бежал. Он сидел на камне среди разбросанного добра, смотрел в пустоту. Это была не храбрость. Это была окончательная капитуляция. Он встал, чтобы наконец отдохнуть. Чтобы наконец остановиться. Чтобы остаться на одном месте – даже если этим местом будет смерть.

Воины, разбив разбойников, не могли оставить ребёнка. Они подобрали его, думая, он из их земель, может, чей-то потерявшийся. Несли с собой, делились скудным пайком, пытались расспросить. Язир скупо, обрывками, рассказал им свою дорогу. Воины, у которых в домах ждали собственные дети, сжимали зубы, и напряжение дрожью проходило по их телам. Они принесли его в каср правителя – не как добычу, а как живой укор миру, который позволяет такому случиться.

Но правитель, выслушав советника, лишь хмуро взглянул на мальчика.

– Здесь не нашлось места моему сыну, – произнёс он, и каждое слово падало, как камень. – И не найдётся места этой… дворняге.

Слово «сын», брошенное с такой горечью, было напоминанием самому себе – о Фарисе, о том выборе у ворот Ордена. Мальчика отвели прочь. Не выгнали в пустыню – его отвели. Указали дорогу к скалам, где дымились костры «Аль-Уквува». Последний, безличный жест: пусть разбираются те, кто собирает подобный хлам.

Так Язир оказался у частокола. Он не просился. Он просто стоял, глядя на ворота тем же пустым взглядом, каким смотрел на воинов и на правителя. Он исчерпал лимит отвержений.

Фарис, увидев его, узнал не свою судьбу, а её отражение в кривом зеркале. Тот же каср, те же холодные взгляды. Но если Фариса отвергли, чтобы закалить, то Язира отвергали, потому что не видели в нём даже потенциала для закалки. Он был не сыном, не рабом, не сиротой в привычном смысле. Он был человеческим нулём, местом, откуда все ушли.

Фарис подошёл к нему. Не спросил «чего ты хочешь». Спросил иначе:

– Ты устал искать, куда тебя возьмут?

Язир медленно кивнул.

– Здесь не «берут». Здесь остаются. Если выдержишь. Место здесь не дают – его занимают. Раз и навсегда. Сможешь занять?

Это был не вызов. Это было предложение договора с самой реальностью. Ты больше не проситель. Ты – претендент. Со всеми правами на поражение, но и – впервые – с правом иметь своё место в иерархии боли.

Язир посмотрел на Фариса. В его выветренных глазах что-то дрогнуло – не надежда, а проблеск знакомой логики. Логики, где есть правила, долг, цена.

– Смогу, – выдохнул он.

Именно с этим новым, хрупким пониманием – что он теперь отвечает не только за себя, но и за того, кого мир считал нулём, – Фарис отправился на встречу с отцом.

Часть вторая: Фарис и Отец

Встреча произошла в нейтральных землях, в шатре, где не было ни роскоши дворца, ни аскетизма Ордена. Халид, эмир оазисных земель, постарел. Седина стала преобладать в его бороде, а в глазах, привыкших командовать, появилась глубокая, неприкрытая усталость.

– Сын мой, – сказал он, и голос его, всегда такой повелительный, дрогнул. – Десять зим. Десять зим я смотрел на пустое место рядом со своим курси и слушал, как твои сёстры спрашивают, вернётся ли когда-нибудь их брат.

Фарис стоял перед ним. Не на коленях. Не с опущенной головой. Он стоял прямо, как воин, как мужчина. Но в его осанке не было вызова – была уверенность, которую не купишь и не получишь по наследству. Её можно было только выковать.

– Я здесь, отец. Я жив. Я… стал тем, кем ты хотел, чтобы я стал.

– Не таким, – покачал головой Халид. – Я хотел, чтобы ты стал правителем. Сильным, мудрым. Но я думал, этому учат в библиотеках и на советах, а не… в каменных стенах братства мстителей.

– Там учат самому главному, – тихо сказал Фарис. – Ответственности. Не за клочок земли или титул. За человека, который идёт за тобой. За брата, который прикрывает твою спину. Там научили, что сила – чтобы защищать, а не чтобы подавлять. Разве не этому должен учиться правитель?

Халид молчал, глядя на сына. Он видел шрамы на его руках, твёрдый взгляд, спокойную мощь в плечах. Видел, что мальчик, которого он бросил в пыль, исчез. На его месте стоял мужчина, и в нём не было ни капли страха перед отцом. Было уважение, но не подобострастие.

– Ты прощаешь меня? – спросил Халид, и это был самый трудный вопрос в его жизни.

– Я… понимаю тебя, – ответил Фарис не сразу. – Тогда, у ворот, я думал, что ты меня возненавидел. Теперь я вижу – ты возненавидел слабость, которую боялся увидеть во мне. И совершил жестокость из… любви. Самой тёмной её формы. Я не могу сказать, что простил. Но я перестал носить эту обиду как камень. Он слишком тяжёл для пути, который мне предстоит.

– Какой путь? – встрепенулся Халид. – Ты возвращаешься домой? Престол ждёт тебя! Твои сёстры…

– Нет, отец. – Голос Фариса был тёплым, но непоколебимым. – Мой дом теперь там. Моя семья – там. У меня есть братья, у которых, как и у меня, нет другого дома. И есть долг – защищать землю, которая стала нашей. Нашей в самом настоящем смысле – потому что мы проливали за неё кровь и пот, а не унаследовали её.

Халид откинулся на подушки, и его лицо исказила гримаса боли.

– Значит, я потерял тебя навсегда.

– Ты не потерял сына. Ты приобрёл… союзника, – сказал Фарис, и в его словах была политическая мудрость, которой не учили в Ордене. Её дала жизнь между двух миров. – Когда буря с Запада придёт, тебе понадобятся не только твои солдаты. Тебе понадобятся те, кто знает, как воюет враг. Кто умеет биться не в чистом поле, а в тени. Орден будет этим щитом. И я буду тем, кто поможет поднять этот щит над твоими землями тоже.

Это была не просьба. Это было предложение. Предложение от равного – правителя к правителю. Халид увидел в сыне не наследника, а партнёра. И в этой горечи была странная гордость.

– Ты вырос, – прошептал он. – Вырос так, что я уже не могу смотреть на тебя сверху вниз.

– И мы оба от этого только выиграем, отец.

Они говорили ещё долго – о сёстрах, о делах, о тревожных слухах. Но главное было сказано. Фарис уехал обратно в «Аль-Уквува» не с чувством завершённой мести или триумфа. Он вёз с собой мир. Мир с прошлым. И понимание, что его настоящее и будущее навсегда переплелись с судьбой Ордена и двух братьев, которые стали ему ближе крови.

Часть третья: Новшества с рынка

Пока Фарис выстраивал мосты с миром за стенами, Аль-Наср, чьи обязанности «Выслеживающего» всё чаще приводили его на крупные рынки, стал замечать изменения. Мир за частоколом не стоял на месте. Помимо тревожных слухов о войне, по дорогам текли и реки товаров, а с ними – новшества. Не только заморские ткани или пряности, поражавшие глаз буйством красок.

Он видел замысловатые механизмы: водяные часы из Сирии, тикающие неумолимой чередой капель; маленькие замки-головоломки из Персии, где секрет крылся в точности поворота; улучшенные прялки, чьё веретено крутилось быстрее и ровнее. Видел новые сорта зерна с крупными, тяжёлыми колосьями, странные инструменты для врачевания – бронзовые пилки для костей, иглы с ушком тоньше паутинки.

Обо всём этом он рассказывал Кахилю по возвращении. И Кахиль, чей ум, заточенный под молот, наковальню и поведение раскалённого металла, оказался неожиданно пытливым к устройству вещей, загорался. В нём просыпался не только воин, но и ремесленник, видящий в сложном механизме вызов, загадку, которую можно разгадать и улучшить. Он стал приходить на рынок с братом, не как суровый страж, а как любознательный мастер, допытываясь у торговцев о природе сплава, о принципе работы шестерёнок, о том, как устроен клапан, перекрывающий воду.

И что-то они приобретали. Не ради роскоши. Ради пользы. Хитроумный бур для колодцев, собранный из нескольких колен, облегчил жизнь водовозам Ордена. Прочные стальные напильники с чужого края света, не гнущиеся и не сыплющиеся, нашли своё почётное место в кузнице Ахмеда рядом с местным инструментом. Простые, но эффективные лекала для шитья упростили работу кожевников, экономя кожу и время.

Они интегрировали эти вещи в жизнь Ордена тихо, без лишнего шума, почти незаметно. Это был не просто обмен товарами. Это было признание, молчаливое, но оттого ещё более весомое, что мир шире их боли, что даже в суровом братстве, выкованном из мести и дисциплины, есть место для усовершенствования, для пытливой мысли, для тихого, мирного прогресса. И через эти мелкие, бытовые детали в «Аль-Уквува» незаметно, как вода сквозь песок, начала просачиваться новая, ещё не осознанная философия: защищать можно не только мечом, но и умом, а сила – это не только мощь удара, но и способность перенимать лучшее, чтобы стать крепче, умнее, жизнеспособнее.

Для Кахиля эти походы на рынок стали отдушиной. Рядом с молчаливым, наблюдательным братом, среди шума и суеты, он чувствовал не тревогу воина на чужой территории, а азарт первооткрывателя. В купленном механизме он видел не вещь, а принцип, который можно понять, разобрать и, возможно, однажды повторить в своём, более совершенном виде. Это была иная форма созидания – не из разрушения, а из любопытства. И в этом было странное, очищающее лекарство от яда вечной готовности к разрушению.

Контраст был разительным. Раньше Орден был машиной мести, где главным двигателем была личная боль. Теперь он медленно, противясь сам себе, превращался в сложный организм, почти – семью. Где кроме долга перед мёртвыми появился долг перед живыми. Где кроме ярости – зарождалась ответственность. Где кроме стали – пробивалось хрупкое, упрямое чувство: чтобы твоя боль не повторилась в другом, нужно стать для него не только мечом, но и щитом. И, может быть, даже тихой гаванью.

Именно в эти дни, когда новые узы ещё только начинали оплетать старые раны, а в кузнице Кахиля лежали рядом традиционный молот и диковинный персидский напильник, с юга пришли «Выслеживающие». И Джафар, с лицом человека, исполняющего самую тяжёлую и неотвратимую часть долга, вызвал к себе братьев. Никто из них – ни Кахиль, с любопытством размышлявший об устройстве нового замка, ни Аль-Наср, только что вернувшийся с рынка с семенами неприхотливого зерна, – ещё не знал, что часы их старой жизни, жизни только как мстителей, тикают последние мгновения. Что скоро им придётся выбирать между долгом перед мёртвыми, который они носили в себе как второе, израненное сердце, и ответственностью перед живыми, которая только-только начала теплиться в их огрубевших душах, пуская первые, робкие ростки. Выбор, который разорвёт их надвое, прежде чем даст шанс срастись по-новому. Или навсегда оставить шрам, разделяющий «до» и «после».

ГЛАВА 12: ЗАПАХ ИЗ ПРОШЛОГО

Часть первая: Удар по памяти

Как-то раз, обходя привычные места на рынке, Аль-Наср услышал от своего напарника-«Выслеживающего», что тому необходимо отлучиться. Аль-Наср кивнул – его глаза и уха хватит. Он начал неспешно обходить другие ряды, его взгляд, привыкший выискивать угрозы и странности, скользил по лицам, товарам, жестам.

И тут он заметил детей. Маленьких, оборванных, они с визгом и смехом носились между лотками, как воробьи. На мгновение на его губах мелькнула чужая, забытая самим собой улыбка. Дети бежали к одной из торговок, крича: «Тётя Самира! Тётя Самира!»

Аль-Наср перевёл взгляд. Это была женщина – взрослая, но как будто осунувшаяся не от возраста, а от непосильной ноши. Рядом с ней, помогая нести корзины, шла её дочь. Они готовились начать торговлю. Женщина, Самира, продавала простые лепёшки с финиками. И первым делом своего дня она не стала выкрикивать цены, а начала угощать ту самую местную шпану. Раздавала по кусочку, ласково журя за драчливость, поправляя сорванные на бегу тряпки. Её движения были усталыми, но в них была тихая, непоколебимая нежность.

Аль-Насру стало интересно. Он замер в тени навеса, наблюдая. И тогда, решив подойти чуть ближе, чтобы услышать их разговоры, он почувствовал.

Это был не просто аромат. Это был удар. Тёплый, плотный, живой запах свежеиспечённого хлеба, смешанный со сладковатым духом тмина и фиников.

Он замер. Глаза его, всегда такие ясные и внимательные, на миг ослепли, не в силах найти источник в физическом мире. Источник был внутри. Сердце сжалось в груди с такой силой, что ему перехватило дыхание.

Перед ним, не в пространстве, а в памяти, встала мама. Та самая, с зелёно-серыми глазами, что готовила ему идеальной формы лепёшку и нежно заворачивала её в чистую ткань. Он вспомнил то, что был уверен – навсегда забыл. Он услышал её тихое, ласковое напевание у очага. Увидел, как солнечный луч играет в облаке пара над хлебом. Почувствовал тот самый, неповторимый запах тепла, безопасности и безграничной любви, каким был полон их дом до того утра.

Его не было видно. Его не было слышно. Он стоял, окаменевший в тени, в то время как душа его ревела от боли и восторга, от ужаса и ностальгии. Он был готов к бою. К битве. Даже к смерти. Но не к такому звуку из прошлого, пробившему все его доспехи дисциплины и выживания одним-единственным, невесомым запахом.

Вдруг его толкнули проходящие люди. Мир с шумом вернулся: крики торговцев, рёв ослов, пыль. Он оказался снова на базаре, при своих обязанностях. Он глубоко, с трудом вдохнул, собрался. Подтянул потяжелевшие плечи и, накинув капюшон своего серо-тёмного одеяния ещё ниже, подошёл к тому самому прилавку.

Его взгляд скользнул по женщине Самире, а потом – по её дочери. Та была щуплой, почти невидимой под бесформенным одеянием, полагавшимся женщинам в тех краях. Видны были лишь руки, деловито раскладывавшие лепёшки, и… глаза. Когда девочка на мгновение подняла голову, Аль-Наср увидел их. Цвета… чего-то настолько зелёного, что не сразу поймёшь, а зелёным ли назвали зелёное. Изумруды. Два живых, немых камня без граней, смотревшие на мир с детской серьёзностью.

Сердце Аль-Насра снова ёкнуло, но на этот раз по-иному. Он решил пройти мимо. Слишком много. Слишком резко.

Но, отойдя на несколько шагов, он остановился. Обернулся. И тихо пообещал себе вернуться. Не сейчас. Позже. Взять пару тех самых лепёшек. И сесть вечером рядом с Кахилем у костра, разделить с ним хлеб и поделиться не новостями, не опасениями, а сегодняшней магией. Магией, которая пахла домом и смотрела изумрудными глазами маленькой девочки.

Часть вторая: Хлеб слёз

Уже вечерело, когда Аль-Наср вернулся на то место. Он окинул взглядом прилавок: ребятишки, те самые, помогали уставшей Самире и её дочери складывать нераспроданное. Прежде чем они закончат, он решил подойти.

Не говоря ни слова, он достал монету и положил её на прилавок. Самира, удивлённо взглянув на него, сказала:

– У меня остались только три лепёшки… очерствевшие к концу дня. Они уже не так хороши.

– Этого более чем достаточно, сестра, – уважительно ответил Аль-Наср, его голос прозвучал тише обычного. Он взял завёрнутые в чистую ткань лепёшки, кивнул и растворился в сгущающихся сумерках, не дав женщине разглядеть своё лицо.

В Ордене он сразу пошёл искать брата. Его не было в кузне. Аль-Наср нашёл его у пустого тренировочного плаца. Кахиль, уже после дневных трудов, в одиночестве оттачивал движения с тем самым, мерцающе-серым клинком. Его фигура в последних лучах солнца казалась вырезанной из камня.

Аль-Наср подошёл и молча положил руку ему на плечо. Кахиль опустил клинок.

– У меня для тебя кое-что есть, – тихо сказал Аль-Наср.

Кахиль повернулся, уловив в голосе брата необычные ноты. Аль-Наср развернул ткань, открыв три простые, уже остывшие лепёшки. Кахиль нахмурился, не понимая. Но что-то в серьёзности взгляда брата заставило его взять одну. Он отломил кусочек и положил в рот.

И случилось невероятное. Жёсткие, привыкшие к железу и боли челюсти Кахиля медленно разжались, а его глаза, всегда такие ясные и суровые, вдруг наполнились влагой. Он не доел. Он стоял, сжимая в руке лепёшку, а по его запылённой, покрытой старой сажей щеке медленно, против его воли, потекла слеза.

– Как?.. – прохрипел он, голос сорвался. – Это же… Откуда, Аль-Наср?

Он не назвал вкуса. Не нужно было. Вкус был не во рту. Он был в сердце. Это был вкус материнских рук, тёплого теста у очага, безопасности, которая жила в них до того, как мир сломался. Вкус дома.

Аль-Наср не ответил. Он просто смотрел на брата, и в его собственных глазах стояло то же самое, немое, всесокрушающее узнавание. Они стояли друг напротив друга на пустом плацу, двое взрослых воинов, и в их груди бушевала буря из самого нежного, самого хрупкого и самого прочного, что у них осталось.

Их не нужно было обнимать. Их слёзы, тихие и тяжёлые, говорили за всё. В этот миг они поняли страшную и прекрасную правду: их семья не умерла. Она просто ушла вглубь. Она жила в их сердцах, замурованная под слоями стали и долга, и ждала одного-единственного ключа. Этим ключом оказался простой кусок очерствевшего хлеба.

ГЛАВА 13: ПЕРЕДАННЫЙ ДОЛГ

Часть первая: Южный ветер

В последующие обходы рынки перестали быть для Аль-Насра просто точкой сбора слухов. У него появилось своё место – тёплое, незримо отмеченное. Он любил стоять в тени напротив прилавка Самиры и наблюдать. Зная человеческую натуру, он видел, как легко хрупкому миру этих двух женщин угрожает голод, болезнь, чья-то жадность. И в нём, познавшем всю глубину боли, что-то хотело оберечь эту малую семью. Он старался, оставаясь невидимым, не допустить беды к этим двум, уже ставшим для него особенными, людям.

Тем вечером из южных земель прибыли «Выслеживающие». Их лица были серьёзнее обычного. Они уединились с Джафаром в его шатре, и разговор шёл долго за закрытым пологом.

Утром, после тренировок и наблюдения за младшими воспитанниками Ордена, братья вместе с Фарисом пошли к Ли на коновязь. Кахиль хотел показать приспособление для подковки, которое задумал в кузне, – идея была простой и полезной.

Именно тогда к ним подошёл поверенный Джафара.

– Вам велено явиться к Хранителю. Немедленно.

Братья переглянулись. «Наверное, снова в поход на разбойников, – пожал плечами Кахиль. – Дело житейское». Они оставили Фариса с Ли и направились к шатру своего Мурраби.

Часть вторая: Клинок, вынутый из ножен времени

Они вошли. Внутри царила напряжённая тишина. Джафар стоял над столом, уставленным картами, рядом с ним – двое тех самых «Выслеживающих» с юга. В воздухе висело нечто тяжёлое и окончательное.

– Говори, наставник, – первым нарушил тишину Кахиль, его голос прозвучал привычно уверенно. – Где мы нужны – мы там будем. Веди нас.

Джафар медленно, будто превозмогая невидимую тяжесть, повернулся к ним. В его руках была не карта, а потрёпанная глиняная табличка – знак долга, переданного из уст в уста, из сердца в сердце. Аль-Наср, видевший, как это происходило с другими, почувствовал, как земля уходит из-под ног. Неужели сейчас?

Джафар выпрямился. Его взгляд, обычно скрывавший усталость, стал пронзительным и чистым, как лезвие после точильного камня.

– Кахиль ибн Саид, Аль-Наср ибн Саид, сыновья кузнеца из Бану Ламис, – его голос зазвучал с торжественной, неумолимой чёткостью, высекая их имена и род в тишине шатра. – Я видел, как пепел вашего дома стал почвой для вашей ярости. Видел, как вы росли не по зимам, а по шрамам и принятым решениям. Видел, как из сломанных мальчишек пустыня и молот этого Ордена выковали воинов.

Он сделал шаг вперёд, и его слова падали, как удары молота о наковальню судьбы.

– Так примите же от меня теперь не урок, не приказ. Примите ваш долг. Вашу цель. Причину, что отняла у вас всё. Причину, что дала вам то, что вы имеете теперь. Кровь за кровь. Пепел за пепел.

Пока он говорил, братья смотрели друг на друга. Не было нужды в словах. В их взгляде, полном дрожи и немой ярости, читалось одно: «Мы отомстим. За отца. За мать. За нашу семью». Это был договор, скреплённый кровью, которую им предстояло пролить.