Мушкетёры XXI

– Не, я энергию на дело коплю! – Мишаня развалился на стуле, – Она и так быстро расходуется, организм растущий.

– Да ну тебя… Пахан, дай-ка мне ту таборетку, хоть достать до полки попробую.

Я пододвинул Юрке стул. Он взгромоздился на него, встал на носочки и попробовал достать верхней полки. Ему не хватало буквально сантиметров двадцати. Тут я кое-что придумал.

– Юр, подвинься-ка, – я приоткрыл верхнюю дверцу шкафа так, чтобы нижний порожек полки был на уровне коленки Белого, – теперь встань сюда, я тебя подстрахую сзади.

Юрка встал одной ногой на стул, другой на полку. Схватившись руками за край дверцы, он подпрыгнул и теперь крепко стоял на деревяшке, уцепившись руками за верхний край шкафа. Он опёрся на локоть так, чтобы тот удержал его от падения, и стал скидывать нам коробки и мешки.

– Лови!

– Принял! – я опустил коробку на пол, – Миха, помогай.

Мишаня неохотно поднялся со стула. Он никак не ожидал, что Белый так резко опустит на него сверху здоровую коробку с ёлкой, поэтому, ухватив её, чуть не упал.

– Эй аккуратней! Ещё секретер расшибёшь! – пригрозил ему Белый сверху и стал спускаться.

– Ладно, потащили это всё в класс, – я взял у низкорослого Мишани огромную белую коробку и вытиснул её в проход.

Парни взяли по коробке, а девочки прихватили мешок с мишурой. Танька и Катя помогли нам, придержав дверь в коридор.

– Дзякўю, – бросил Белый, и мы зашагали вниз, как сзади послышался игривый голос Таньки.

– Ласкаво просимо, – негромко сказала она, девчонки хохотнули.

Войдя в класс, мы встретили там Зилю, который, не обратив на нас внимания, продолжал распутывать длинный тёмно-зелёный шнур.

– О, Серёга, ты как здесь? Передумал, что ли? – спросил Белый, ставя коробки с игрушками на парту.

– Да Ирина Евгеньевна зацепила на выходе, запрягла гирлянды эти размотать. Их, походу, специально для меня заматывали… – Зиля резко дёрнул провод, но шнур замотался ещё больше, образовав на конце узел.

– Тяжёлая у тебя работа, – заметила Танька.

– Есть такое, – сокрушённо вздохнул Зиля.

– Давай помогу, – я взялся за другой конец гирлянды и стал по проводу выискивать, где он начинается.

Продев конец через петлю, я слегка ослабил натяжение узла и дело пошло чуть легче. Пока мы с Зилей возились, девчонки уже перетащили все украшения, а Белый с Мишаней думали над тем, как открыть коробку с ёлкой.

– Нам бы острое что-нибудь… У кого-то ножницы есть?

– Сейчас, обожди, – Зиля порылся в своём ранце и достал оттуда обрамлённую металлом деревянную рукоятку. Указательным пальцем он надавил на рычажок, выкинув блестящее лезвие.

– Фига себе! – удивился Мишаня, – Да ты опасный человек!

– Отец подарил, французский, под стилет сделан, – гордо заявил Серёга.

– Да уж, ёлка, берегись! – хмыкнул Белый.

Зиля легко разрезал туго намотанный на коробку скотч, парни отогнули картонку и стали выгружать ёлку.

– Ого, дай посмотреть! – Зиля дал Ленке подержать нож. Она заинтересованно вертела его в руках.

– Что, хорош? – спросил Зиля.

– Красивый…

Глядя на Серёгино дешёвое позёрство, я в глубине души даже пожалел, что у меня с собой нет такого же ножичка или чего-то похожего, что могло произвести на Ленку впечатление.

– Серый, ну чё встал, помогай давай! – крикнул Белый, распрямляя пушистые ветви искусственного дерева.

Тем временем девчонки распаковывали пакеты со всеми праздничными украшениями. Танька с Катей раскладывали свалявшуюся мишуру, попутно переговариваясь вполголоса о каких-то девчачьих историях. Рядом с раскрытой коробкой новогодних шаров сидела Инга, поддерживая голову рукой и скучающе катая по кривой крышке парты синий шарик.

– Ну что, тащите сюда всю эту пушнину с шарами, наряжать будем! – крикнул Белый девчонкам.

– Мих, гирлянду пока не подрубай! – сказал Зиля.

– Да я и не думал, положил просто…

– Так, мы вам собрали, вы пока ёлку наряжайте, а мы антуражем займёмся! – заявил Белый.

– Ну как скажешь! – сказала Танька, и они с Катей принялись вешать праздничные игрушки.

Инга будто бы не заметила изменившейся вокруг обстановки. Она всё так же сидела за столом, глядя в какую-то неопределённую точку. На неё это было отнюдь не похоже, и я уже думал подойти к подруге, но приметившая странное состояние Инги Ленка опередила меня.

– Инн, всё хорошо?

– Ай? Да, да, всё супер, я иду… – Инга швырнула шарик в общий ящик, заправила короткие волосы за уши и, схватив короб, подошла на помощь к девчонкам.

Мы же с парнями занимались тем, что вешали новогоднюю надпись на светильники над доской.

– Пахан, дай-ка скотча ещё…

– Вот, держи, – я отрезал кусок липкой ленты и отдал ему, – только пошире клей, а то нам на головы свалится ещё!

– Да знаю, знаю… Вы пока блестяшки клейте сюда, чтоб быстрее.

Серёга отмотал катушку и начал шинковать прозрачные кусочки скотча. Мишаня и я оклеивали серебряным дождиком белую кайму доски.

Девчонки, Танька и Катя, продолжали шептаться о чём-то своём, Ленка изредка встревала в разговор, а Инга держалась особняком, развешивая на двери заднего шкафа новогодние самоклеящиеся плакаты. Да, сплетничающие обо всякой всячине одноклассницы были для Инги не самой лучшей компанией, но она никогда не избегала с ними контакта намеренно, как сейчас. Это было не в её привычном поведении, хотя, откровенно говоря, если бы я был на месте Инги, я бы тоже долго не задерживался рядом с ними, а то можно было ненароком стать участником бесполезных и местами компрометирующих дискуссий.

– А он, короче, знаешь… – долетела речь Таньки до нас.

– Тьфу ты, блин… – Белый на момент оторвался от работы.

– Да бабы, чё ты хочешь, – также вполголоса бросил Зиля.

Юрка наконец закончил наряжать лампы и спрыгнул со стула:

– Паш, на-ка вот, отнеси девчонкам, – он дал мне оставшиеся блестяшки, остановившись взглядом на Таньке. Она сверкнула по нему карими глазами.

– А сам что, боишься? – игриво сказала она, но как-то вполголоса, так что только Белый услышал её и впал в ступор.

– Да чё ты, кого боюсь, тебя что ли… – попытался он отшутиться, но получилось не очень уверенно и смазано.

– Давай дотащу, – я с улыбкой взял у друга пёстрые украшения и понёс их девчонкам. Они приняли их и стали набрасывать на ёлку.

Ленка взяла себе гирлянду, которую мы размотали вместе с Зилей, и подошла к нам.

– Ребят, я у вас скотчу скоммунизжу?

– Да, бери вот, – Зиля отдал Ленке всю катушку, – давай помогу, я режу, ты – вешаешь.

Они подошли к желтоватой стене кабинета. Лена взяла стоящий рядом рабочий стул, который когда-то притащили с лыжной базы. Она вскочила на него, стальной табурет опасно пошатнулся. Я немного напрягся.

– Лен, тебя подстраховать? Как-то ненадёжно ты встала, – я подошёл поближе.

– Да я -то нормально… – заговорила она, но Зиля оборвал её.

– Я подстрахую, если что. Ты Белому с Михой помоги, они там это… – Серый замялся, так как Юрка и Мишаня давно закончили и во всю балагурили.

– Ага, как же, ты вон с ножом стоишь, страховщик! – сказал я и встал справа на случай потери подругой равновесия.

Первую половину Ленка заклеила до конца: гирлянда ровными волнами проходила вдоль стены. Ближе к крайней части шнура начались проблемы – Ленка никак не могла дотянуться, чтобы доклеить конец провода.

– Давай подвину, – предложил я.

– Да не надо, всё нормально… – не успела она закончить, как вдруг случилось то, чего мы за Ленкиной аккуратной работой предвидеть никак не могли: болт, закреплявший верхнюю часть стула на ножках, переломился пополам, Ленка по инерции соскользнула. Мы с Серёгой даже не успели понять, что произошло: он откинул свой стилет в сторону, я же кинулся по траектории падения, чтобы хоть немного смягчить удар собой. Неожиданно для себя, я подхватил подругу, удержав от удара об парту – Ленка упала мне на грудь.

– Уф, ч-чёрт… Ты цела? – спросил я.

– Д-да, спасибо, я как-то это… разравновесилась… – она смущённо заулыбалась. Её волнистые волосы, отдающие цветочным ароматом, приятно щекотали нос. Хотелось подольше насладиться этим моментом, но нужно было помочь подруге встать.

– Выкинуть надо этот недостул, – Зиля схватил железную табуретку.

– Да, а то ещё не дай бог кто навернётся! – согласилась Ленка.

– К двери пойду снесу, будем уходить – захватим, – буркнул Серый и отошёл к выходу.

– Так, – Ленка посмотрела на свисавший конец гирлянды, – доделать всё равно ведь надо. Паш, дай-ка мне стул с того ряда…

– Э нет, не нужно нам больше падений, – остановил я её, – давай лучше я сам!

– Блин, да я справлюсь…

– Не спорь со мной! – шутливо пригрозил я.

Я взял первый попавшийся под руку стул, подставил поближе к стене и, вскочив на него, прилепил свисающий хвост.

* * *

Часам к четырём игрушки блестели и переливались с разноцветными дождичками на ёлке, на оконных стёклах красовались бумажные снежинки, а вдоль стены протягивался длинный шнур гирлянды, расстояния между волн которого были украшены отдельными праздничными безделушками. Наверное, наш класс теперь был самым красивым из всех наряженных в школе. Хотя, если бы это было не так, то все наши старания попросту пропали зря!

Попрощавшись с друзьями, после всех трудов я шёл домой в приподнятом настроении. Несмотря на то, что на улице уже темнело, в животе было пусто часов с двенадцати, Тонтту был не выгулян, а уроки не были выучены, какая-то лёгкость ощущалась на душе, будто бы меня изнутри грело что-то тёплое и бодрящее.

Зайдя в квартиру, я скинул с себя ушанку, шарф и куртку. Тонтту с радостным лаем выбежал мне навстречу. Я присел, чтобы погладить его, как вдруг заметил, что дверь в нашу антресоль была распахнута. «Интересно, с чего это мама взялась за такие глобальные разборки?» – подумал я, расшнуровывая ботинок.

– Ма-ам? – крикнул я. Из большой комнаты вышла мама в хозяйственных перчатках.

– Привет! Ну, как школа?

– Да нормально всё, класс наряжали… а ты чего такую разборку затеяла?

– Да понимаешь, у нас миксер сгорел, когда я тесто мешала. Потом вспомнила, что у нас наверху где-то запасной завалялся, ещё с бабушкиных времён. Хочу отыскать, да всё кругом хламом разным забито.

– О, ну давай вместе поищем, так ведь быстрее, – предложил я.

– А уроки как же?

– Ой, да там делать-то, всего ничего… – отмахнулся я.

– Ну смотри мне! – пригрозила мама, – Раз так, ты переоденься в то, что не жалко, а то ведь там пылища, и стаскивай вниз всё.

– Понял, сейчас…

Я залез на раскладную лестницу и всунул голову в открытые дверцы. Из антресоли потянуло запахом сырых обоев и бабушкиной квартиры, всё, как и во всех антресолях обычных хрущёвок. Я подцепил два небольших мешка с каким-то шмотьём и опустил к маме вниз.

– Вот, бери, мам.

– Ага, – она составила их к стене, где лежало немного вытащенных ею вещей.

Спустив ещё одну коробку, я немного освободил пространство и стал откапывать тот злополучных миксер с пингвинами. Мама отнесла мешавший ящик в комнату и начала разбирать древние пожитки. Я поднялся на одну ступеньку и залез поглубже в хлипкую трубу. Взяв скопом несколько коробок, я передвинул их ближе к себе – в них оказалось что-то стеклянное, по всей видимости, какие-то стаканы. Показалась знакомая коробка с ёлкой и мешки с украшениями.

– Мам, кажись, нет здесь миксера… – не успел я договорить, собираясь уже лезть вниз, как внезапно в тёмном углу накренилось что-то громоздкое в пакете. Оказалось, что остался ещё один мешок, в котором, скорее всего, и была та вожделенная мешалка.

До него было трудно дотянуться самому, поэтому я решил воспользоваться ложкой для обуви. Зацепив пакет за ручки загнутым концом, я потянул его на себя и вытащил на свет. Он оказался на удивление лёгким. Развязав узел, я обнаружил, что внутри лежала… планшетная сумка. Такие или похожие носили с собой всякие офицеры и милиционеры, патрулирующие город. На вид она была довольно потрёпанной, будто хозяин таскал её с собой везде больше десяти-пятнадцати лет: сточенная и стёртая кожа на углах, потерявшая блеск застёжка и потрескавшийся от времени ремешок выдавали приличный возраст сумки.

Я надавил на кнопку. Она поддалась, туговато выйдя из-под железной скобы. Открыв кожаный клапан, я увидел то, чего от такого артефакта, провалявшегося на антресоли, по всей видимости, с десяток лет, я никак не был готов ожидать. На секунду я подумал, что сейчас из-за подкосившихся коленей свалюсь с лестницы… На шершавой коже чёрной ручкой была выведена надпись: «Ст Л-т Щерба. 1985 г.» Слегка покачнувшись на шаткой стремянке, я слез вниз. Когда я окончательно стащил с сумки пакет, мне удалось детальнее рассмотреть надпись при хорошем свете в коридоре. В памяти почему-то снова всплыло то загадочное слово из моего сна, о котором я уже думал и не вспомнить – «Гухип». Что это могло значить? Просто совпадение? Но это ведь… папина сумка.

* * *

Мама вошла в комнату, победоносно держа в руках откопанную из-под груды тряпья коробку с выцветшей надписью «Метеор-2», в которой лежал тот самый миксер.

– Вот, гляди, откопали наконец… то… – она застала меня, сидящего на кровати и разглядывавшего старую планшетку, – ох, так вот, где она была… Думала, там осталась, а она вот…

– Мам… ведь столько лет прошло… – тихо сказал я.

Мама присела рядом со мной. Я отщёлкнул замок на боковинке и разложил планшетку. Внутри оказались как будто только что заточенные карандаши, ручка и зелёный кусочек ластика, в отдельных колечках был закреплён небольшой перочинный ножик. Всё выглядело так, будто канцелярские принадлежности вовсе не использовались. Если бы не потёртая карта со множеством полустёртых пометок, вставленная в прозрачное отделение, можно было бы подумать, что сумку к чему-то подготовили, да так и забыли открыть.

– А ведь восемнадцать лет всего прошло, надо же… – задумчиво сказала мама.

Я немного покопался внутри. Там лежало, по ощущениям, множество всяких бумажек, я нащупал самую твёрдую и выцепил. Это была старая отцовская фотокарточка. На ней он был совсем ещё молодым, можно сказать, почти мальчишкой: гладко выбритый крепкий подбородок, густые тёмные волосы, светло-серые, по-доброму смотрящие глаза на улыбчивом лице. На нём была старая военная форма, похожая чем-то на афганскую Мама взяла фотографию, чтобы получше рассмотреть.

– Молодой был, красивый… – мама прижала её к груди, печально опустив голову.

– Мам, послушай, – я отложил в сторону планшетку, встал с кровати и присел перед мамой на колени, взяв её за руку, – я знаю, мы редко про это говорили раньше… Но я ведь до сих пор всей правды не знаю. Ты говорила, что он погиб там, в Таджикистане, но ведь… всё не так было, верно?..

– Ох, сынок…

– Может быть, у папы тёмное прошлое или вроде того, и ты не хотела меня сильно в него погружать, но… сейчас я правда готов, поверь. Прошу, не бойся, расскажи мне о нём всё. Я обязан всё знать…

Мама какое-то время колебалась, но длилось это не долго. Видимо, она поняла серьёзность моих намерений.

– Эх… Ладно, ты прав. Лет тебе уже не мало, поэтому расскажу всё, что знаю…

* * *

Про то, что отец мой, Щерба Артём Валерьевич, родился в тысяча девятьсот шестьдесят пятом году в селе Дубки, откуда потом переехал в Минск, я знал. Знал я и про то, что служил папа в воздушно-десантных войсках, где получил звание старшего лейтенанта, а после службы, вернувшись в город, спас одну девушку от уличных хулиганов. Той девушкой была моя мама. Вскоре они поженились и переехали в отцовский дом, где я и родился. Помню рассказы мамы о том, что у папы дела пошли в гору, из-за чего он должен был часто ездить в Минск решать «важные вопросы», помню многочисленные заграничные сладости, дорогие игрушки и те самые пищащие часы, которые своим будильником будят меня до сих пор. Ясно почему-то не могу вспомнить только тот день, когда папа так и не вернулся с работы, и нам с мамой пришлось продавать наш большой дом, бросить всех деревенских друзей и знакомых и переехать в отдалённый от центра спальный район столицы… Теперь мама действительно рассказала мне всё, что помнила и знала сама.

Молодым вернулся мой отец из армии в родной Минск. Первую неделю, как положено дембелям, он кутил, гулял с друзьями, в общем, наслаждался жизнью. Всё было спокойно до того момента, пока один из его знакомых, Серёга Дербень, не поведал товарищам о том, что теперь ведёт какие-то дела на местном Комаровском рынке и имеет там большой вес. Ясное дело, в свои дела он сразу друзей не мог вовлечь, поэтому предложил им устроиться грузчиками по хорошей ставке в двести долларов. Они, само собой, согласились. Вскоре какие-то другие группировщики старого формата решили накатить на людей Серёги Дербеня, поставив ультиматум: либо они платят им дань и остаются на плаву, либо отходят от дел. Дербень попросил друзей о помощи. Они собрали свою артель из сослуживцев-вэдэвэшников и как следует прижали «стариков», спустив их со счетов и окончательно утвердившись на рынке.

Так отец впервые попал в преступный мир. С парнями они первое время крышевали ларьки, стригли деньги с незадачливых торговцев и всё в этом роде. В скором времени их бизнес потребовал развития.

После у отца закрутились какие-то дела в оружейном бизнесе, который вёлся под прикрытием торговли антиквариатом. С этого момента мама уже утеряла нить единого рассказа, так как в подробности своих дел отец её не погружал. Да и ни к чему ей это было знать.

– Помню только, что упоминал часто какого-то Яна. Не знаю, имя это или фамилия…

– Хмм… Слушай, мам, а не знаешь ли ты… вот этого человека, – я достал из блокнота визитку с номером и именем Шилецкого. Мама, вчитавшись, выхватила у меня её.

– Как? Кто тебе это дал? – воскликнула она.

– Да он же и дал…

– Где, как вы встретились?!

– Да где ж ещё, на пуст… – я чуть не проболтался, но мама, видимо, всё поняла.

– Господи… нашёл-таки…

– А с ним что не так? Постой, он что, как-то причастен к тому, что папа…

– Да нет, не в этом дело, – оборвала меня мама, – тут немного другая история. Понимаешь, – она замялась, – после того, как папа твой пропал с концами, мы с тобой бедные остались, совсем одни. Я всё думала, где деньги достать, чтобы жизнь заново начать, чтобы ты в школу пошёл, и было всё, как у людей. Тут этот Лёша объявился, говорил, что помочь готов деньгами, ну и всё в этом роде. Но я этих бандитов с их играми, которые у меня мужа отняли, а у тебя отца, послала, куда подальше. Не хотела я, чтобы ты, сынок, с ними связывался, правда. Да, видно, прошлое за нами само вернулось…

Мы сидели молча. Мама перебирала в руках карточки, я водил пальцем по планшетной застёжке.

– Мам, но послушай, – начал я, – ведь столько лет прошло… ты даже не попыталась хоть что-то выяснить, узнать что-то о папе?

Мама тяжело вздохнула, покачала головой:

– Паш, он нас с тобой бросил, понимаешь? На произвол оставил! Это я всё время думала, как нам с тобой прокормиться! Это я наш дом продала, лишь бы деньги появились, чтобы поближе к городу перебраться! Это я тебя лечила, делала с тобой уроки, разбиралась с учителями! Ты мой сын, пойми! А твоему отцу, о котором ты вдруг правду захотел узнать, дела оказались дороже, чем будущее своего ребёнка! – мама уронила голову на руки. Я обнял её:

– Прости пожалуйста, мам… прости, правда, я ведь не хотел…

Мама просидела так ещё немного. Потом, чуть успокоившись, она ожила.

– Ладно… всё хорошо… прости и ты, что так раскричалась. Я люблю тебя, сынок, правда, всем сердцем люблю. Не хочу, чтобы отцовская жизнь на тебе отразилась, ты ведь гораздо лучше его растёшь… Пусть так и будет дальше…

– Всё будет хорошо, мам. Всё будет хорошо… – я прильнул к ней сильнее и погладил по голове.

– Конечно, сынок… по-другому и быть не может… – стараясь окончательно прийти в себя, мама протёрла влажные от подступивших слёз глава, ещё раз обняла меня и облегчённо вздохнула.

– Эх, ладно… пойду, что ли, миксер запущу, а то тесто уж засохло, наверное…

Она встала и ушла на кухню. Я тайком сложил фотографию папы и брошенную мамой визитку в сумку и убрал её подальше за шкаф.

Глава VII.

«… В которой всё идёт

своим чередом…»

В кабинете труда стоял гул: часть ребят работала за станками, некоторые что-то чертили в тетрадях, облокотившись об край парты, кто-то сметал с верстака накопившиеся от шлифовки деревянных цилиндров горы стружки.

Усатый Михал Василич, не обращая внимание на перманентное гудение машин, сидел за столом, по привычке подперев висок двумя пальцами и читая какую-то газетёнку. Попивая настоявшийся за целый день прегорький чёрный чай, он спокойно сидел на своём мягком стуле и то и дело поправлял съезжавшие на строгий нос квадратные очки.

Он работал в нашей школе уже достаточно давно, скорее всего, ещё с самого её основания, однако за всё это время он так и не смог добиться нормального положения в учительском коллективе. Напротив, все считали его немного странноватым: говорил он всегда как-то тихо и невнятно, жуя слова, будто хотел, чтобы все от него поскорее отстали. Из-за этого на уроках его было практически невозможно слушать: он, конечно, пытался специально для нас говорить погромче, но это приводило не к улучшению качества речи, а лишь к усилению звука старческого гундежа, лившегося из-под его рыжих усов. Чаще всего мы на его уроках не мастерили и не строгали, а записывали многотомную технику безопасности, которую нужно было заучивать слово в слово и пересказывать на оценку. Ясное дело, что это портило многим четвертные, но, слава богу, ниже тройки оценки по его предмету опускались редко. Хотя, всякое бывало.

Своих учеников он почему-то недолюбливал. Не знаю насчёт остальных классов, но нашим ребятам доставалось даже за малейшие косяки: если не до конца была заточена ножовка, или ты не мог спилить вросший сучок, или рассохшаяся заготовка раскалывалась прямо в руках, Михал Василич мог порой устроить целую сцену. Один раз мне попался хреново заточенный рубанок (заточка которых, кстати, должна была де-факто находиться в ведомости самого Михал Василича для безопасности учеников), и, когда я стал им строгать, заготовленная деревяшка начала портиться и неровно стачиваться. Я попытался переложить её, но и тогда ничего не вышло, а из-за того, что я стал рубать против волокон, откололся здоровый кусок, который расцарапал мне руку. На это обратил внимание Михал Василич и подошёл ко мне, но не для того, чтобы оказать помощь, а для того, чтобы резко выхватить рубанок, стукнуть им об верстак, начеркать на листке стрелку и выпалить на весь класс: «Направление движения понятно?! Вот и рубай, бездельник!» Я тогда ещё был в пятом классе и до слёз расстроился, равно как и все, кому приходилось терпеть такое от трудовика, но теперь мы уже спокойно относились к таким его выпадам.

Белый доточил на станке деталь и вырубил гудящий мотор. Сняв с трезубца аккуратно выточенный деревянный стакан-вазочку, он стал дошлифовывать его наждаком вручную.

– Юр, слушай, у тебя лишней шкурки нет? – спросил у него белобрысый верзила Генка.

– Ась? Не, нету. Спроси, может, у Михал Василича найдётся.

Генка подошёл к трудовику, который при появлении ученика даже не переменил своей позы.

– Михал Василич, у вас шкурки не найдётся?

– Шо? – спросил он, сощурив сероватые глаза.

– Шкурки у вас не найдётся?

– Шкурки? Шкурка, товарищ Гойда, у вас на четвёртой точке, а на трудах это называется наждачной бумагой! – язвительно сказал Михал Василич, ребята в классе это услышали, и по кабинету прокатился смешок.

– Извиняюсь, был не в курсе… – в деланном смятении басом выдал Генка, все в классе снова засмеялись, – значит, найдётся шкурка? Наждачная бумага, то есть?

– Тьфу ты… возьми поди, в ящике вон, – трудовик махнул на деревянную коробку в конце класса, массивный Генка направился к ней.

– Спасибо большое! – громко сказал он.

– Давай, работай! Бездельник… – нервно проворчал Михал Василич и снова уселся за газету, поправив очки.

Я доточил свой стакан, поставил на верстак и стал сметать в совок мелкую стружку. Убравшись окончательно, я уложил учебник и пенал в портфель, взял тетрадь с технической картой и дневник и направился к кафедре демонстрировать свою работу трудовику.

– Михал Василич, я всё, закончил.

– Угу… Давайте техкарту… – пробормотал он, даже не обратив внимание на выточенную мной деталь. Я поставил поделку на стол перед ним.

– Так, ну что ж… угу… – он поводил желтоватым пальцем по усам, – тут всё понятно…

– Там чертёж на другой странице, вот, – я указал на соседний лист. Михал Василич, достав откуда-то из-под стола деревянную короткую линейку, стал дотошно измерять выточенную мной вазочку. «Ну всё, – подумал я, – зря сказал, сейчас придерётся к какой-нибудь фигне…»