Я нарисую на тебе свое имя

Виолетта моргнула, а потом вдруг звонко рассмеялась.

— Боюсь вас расстроить, Григорий Васильевич, но эти «клоповники» — скорее всего, лучшее, что у нас нашлось. Это не Москва и не Эмираты. Отелей с пятью звездами тут не водится. Вам лучше снять квартиру посуточно. Это будет самый лучший вариант.

— Думаете?

— Уверена на двести процентов.

— Ясно. Значит, придется снова довольствоваться клоповником. Искать квартиру, обзванивать хозяев и ездить на просмотры мне банально некогда. У меня полная запись, я закончу поздно вечером.

Глаза Виолетты внезапно загорелись. Она отпустила дверную ручку и сделала шаг обратно в кабинет.

— Я могу помочь! — оживилась она с таким энтузиазмом, будто я только что предложил ей выиграть в лотерею. — То есть, у меня все равно выходной. Могу найти вам нормальную квартиру, съездить всё проверить и привезти ключи прямо сюда.

Я посмотрел на нее с легким сомнением.

Доверить свой быт женщине, которая способна устроить скандал на ровном месте из-за фразы на приеме? С другой стороны, альтернативой были продавленные матрасы и сомнительное постельное белье в местной гостинице «Заря».

— Если вам не сложно…

— Ни капли! Вы спасли мою половую жизнь. И не только ее. Найти вам чистую кровать — это вообще малое, что я могу сделать в ответ!

Формулировки Ланской всегда балансировали где-то на грани здравого смысла и фола.

— Вы за мою работу щедро заплатили в кассу клиники, смею вам напомнить.

— Деньги — это бездушно! — отмахнулась она, доставая из кармана кардигана телефон. — А это — личная благодарность. Давайте ваш номер, напишу, как только будут варианты. Диктуйте.

Виолетта быстро вбила цифры, деловито кивнула мне и скрылась в коридоре, пообещав обязательно написать.

Именно в этот момент я должен был осознать, что совершил огромную, просто фатальную ошибку.

Потому что, как оказалось в скором времени, Виолетта Ланская совершенно не знала полумер ни в чем.

К восьми часам вечера, когда я, выжатый как лимон после тридцати пациентов, наконец-то снял халат и достал телефон из кармана, экран призывно светился.

Я разблокировал аппарат.

От нее было ровно шестьдесят сообщений.

Глава 13

Григорий

Квартира, порог которой мы переступили полчаса назад, оказалась неплохой. Я бы даже сказал — отличной. Просторная студия в новом доме, свежий минималистичный ремонт, никаких советских ковров на стенах, запаха нафталина и продавленных диванов, которые я морально готовился увидеть.

— Выбирала поближе к больнице, — сказала Виолетта, проходя вглубь комнаты. Она по-хозяйски окинула взглядом пространство и зачем-то поправила край идеально висящей шторы. — Были еще варианты, но вы не отвечали. А звонить я не стала, чтобы не отвлекать.

— Не мог ответить, потому что работал, — ровно произнес я, бросая дорожную сумку у входа. — У меня был сплошной поток пациентов.

— Я так и поняла.

Она развернулась ко мне. Повисла тишина.

Я снял пальто, повесил его в шкаф, ожидая, что сейчас она попрощается и уйдет. Но Виолетта не двигалась с места. Она стояла посреди гостиной, переминаясь с ноги на ногу, и смотрела на меня своими огромными глазами.

И почему не уходит?Чего же ты ждешь, Виолетта?

Достал телефон, открыл банковское приложение и показал ей экран с подтверждением перевода.

— Я деньги вам перевел. За аренду и вашу комиссию как риелтора.

Она мельком взглянула на экран и кивнула.

Снова тишина. Она сунула руки в карманы своего кардигана.

— Что-то еще, Виолетта? — спросил я, чувствуя, как внутри начинает подниматься знакомое раздражение пополам с совершенно неуместным любопытством.

— Не хотите выпить?

— Что?

— Ну… мне скучно, — она пожала плечами с такой обезоруживающей небрежностью, будто мы были старыми друзьями, обсуждающими планы на вечер. — Выпить со мной не хотите? Я, кстати, вам ужин принесла. В холодильнике всё.

Перевел взгляд на зону кухни, затем снова на нее.

— Зачем?

Она вздохнула, будто объясняла очевидные вещи непонятливому ребенку.

— Подумала, вы будете голодным после работы. Прием до восьми, пока доедете, пока заселитесь… Кафе тут рядом нормальных нет, доставка долгая. Ну и…

— Голодный, но не стоило так утруждаться.

— Просто скажите «спасибо».

— Спасибо.

— Не за что, — она довольно улыбнулась.

Стоит. Ждет.

— Чего вы хотите, Виолетта?

— Выпить. Я же сказала. У вас проблемы с восприятием речи на слух?

— С восприятием у меня всё в порядке. У меня проблемы с пониманием вашей логики. Вы находитесь в закрытой квартире с малознакомым мужчиной. Вечером. И предлагаете ему выпить.

— Вы не малознакомый мужчина. Вы мой врач. Вы видели меня в таком состоянии, в котором меня даже собственная мать не видела. Какая уж тут недосказанность?

— В кабинете я — врач, а здесь, Виолетта Максимовна, я просто мужчина. Уставший, голодный мужчина на чужой территории. И я не ваш друг, чтобы скрашивать вам скуку под вино.

Ее улыбка слегка померкла.

Она сглотнула, и я заметил, как ее пальцы нервно сжали ткань кардигана.

Я ждал, что сейчас она смутится, покраснеет, как это было в Москве, буркнет извинения и сбежит.

Но это была Ланская. Женщина, у которой инстинкт самосохранения работал с серьезными перебоями.

— А вы что, маньяк?

— Нет.

— Приставать ко мне будете?

— И в мыслях не было.

— Ну вот и отлично, — она решительно прошла мимо меня на кухню. Открыла холодильник и достала оттуда два пластиковых контейнера и бутылку красного сухого. — Тогда мойте руки, Григорий Васильевич. Там мамин борщ, домашние котлеты и пюре. И если вы сейчас откажетесь из-за своих непробиваемых личных границ, я сочту это личным оскорблением.

Я смотрел на ее спину, на то, как она деловито ищет по ящикам штопор, и чувствовал себя так, словно меня только что снесло ураганом.

Ольга, моя бывшая, однажды устроила мне истерику из-за того, что я не захотел нарушать свои правила.

Большинство женщин предпочитали либо подстраиваться под мой холодный тон, либо уходить в закат.

А Виолетта Ланская просто привезла мне маминых котлет и внаглую осталась в моей временной квартире.

— Один бокал и вы едете домой.

Она победно улыбнулась, ловко вкручивая штопор в пробку.

— Договорились, доктор. Мойте руки. И тарелки достаньте, они в верхнем шкафчике.

Я пошел в ванную, включил ледяную воду и долго смотрел на себя в зеркало.

Держи дистанцию. Она твоя пациентка. Она ходячий хаос. И она тебе категорически не подходит.

Глава 14

Виолетта

Сама не понимаю, что творю.

Зачем я притащила сюда этот ужин?

Зачем купила вино и, главное, с какого перепугу настояла на том, чтобы остаться?

У меня определенно проблемы с головой, и это уже не лечится ромашкой и отдыхом. Интересно, а Разумовский может посоветовать хорошего мозгоправа?

Да, именно мозгоправа, чтобы жестко и профессионально вправил мне мозги на место.

Егор звонил сегодня несколько раз. Я лишь сбрасывала вызовы, в итоге написала дежурное сообщение, что занята и перезвоню позже. И, естественно, так и не перезвонила.

Вместо того чтобы общаться с нормальным, адекватным мужчиной, который мне искренне нравится, я сижу на кухне в съемной квартире со своим лечащим врачом, пью вино и пялюсь на то, как он ест.

А ест он, к слову, абсолютно нормально. Как обычный, живой мужчина. Никаких тебе оттопыренных мизинчиков, манерных вздохов и пережевывания листа салата по сорок минут.

Хотя, признаться честно, в его кабинете я именно так его себе и представляла — человеком, который питается исключительно эстетикой и воздухом.

Перед тем как сесть за стол, Григорий Васильевич переоделся. Обычная темно-синяя футболка, спортивные штаны. Без своего идеального костюма иврачебного халата он вдруг стал похож на простого земного мужика, а не на божество, в ранг которого я успела его возвести в своей дурной голове. И главное — казалось бы, за что? У меня ведь было много парней…

Так, стоп.

Формулировка так себе.

Я знала много мужчин…

Блин, звучит еще более двусмысленно, учитывая мой недавний анамнез.

— Виолетта, вам не пора? — вдруг спрашивает Разумовский.

От неожиданности вздрагиваю и едва не падаю со стула. Задумалась слишком глубоко.

— Нет, — выпаливаю раньше, чем успеваю включить фильтр здравого смысла.

Он откладывает вилку. Склоняет голову набок. Молчит и просто смотрит на меня своими невыносимыми, проницательными зелеными глазами. В его взгляде нет ни раздражения, ни насмешки. Только тяжелое, внимательное ожидание, от которого по спине бегут мурашки.

— Мы договаривались на один бокал, — спокойно напоминает он, кивнув на мою полупустую посуду. — И на то, что после него вы едете домой.

— А я медленно пью, — демонстративно делаю микроскопический глоток. — К тому же, я должна была убедиться, что вы доели. Мама мне не простит, если столичный гость останется голодным.

— Столичный гость сыт и безмерно благодарен вашей маме за кулинарные шедевры, но мы оба прекрасно понимаем, что дело не в котлетах.

Ставлю бокал на стол. Сердце почему-то начинает биться о ребра чуть быстрее.

— А в чем?

Он тяжело вздыхает, откидываясь на спинку стула. В этой простой синей футболке его плечи кажутся еще шире, а сам он — как-то опаснее, чем в клинике. Там нас разделял стол и медицинская этика. А здесь нас разделяет только пара тарелок и бутылка красного сухого.

— В том, что вы играете с огнем, Виолетта Максимовна. Вы приехали сюда, чтобы сбежать от неловкости, а теперь сами же эту неловкость искусственно создаете. Зачем? Пытаетесь доказать мне, что вас не смущает мое общество? Или пытаетесь доказать это себе?

Попал. Как всегда, прямо в десятку. Этот его талант читать людей бесит меня почти так же сильно, как и привлекает.

— Может, мне просто не хочется сидеть одной в своей старой детской комнате и вообще, вы первый начали. Если бы вы не вели себя как… как нормальный человек, я бы давно ушла.

— Я веду себя как нормальный человек? — уголок его губ едва заметно дергается вверх. — Буквально недавно вы на весь отель обвиняли меня в гнильце и непрофессионализме.

— Я уже признала, что была неправа! — вспыхиваю. — И извинилась!

— Ваша манера извиняться включает в себя незаконное вторжение на чужую жилплощадь и спонсирование меня алкоголем?

— Моя манера включает в себя попытку загладить вину, — подпираю подбородок рукой и смотрю ему прямо в глаза, решив идти до конца. — Григорий Васильевич. Вы же тоже не выгоняете меня взашей. Хотя могли бы. Вы же мастер выстраивать стены. Почему не выставили меня за дверь еще полчаса назад?

Он замолкает.

Смотрит на меня. Долго.

— Потому что, — наконец произносит он своим бархатным тоном, от которого у меня перехватывает дыхание, — иногда даже моим границам нужен выходной.

Замираю.

— Но это не значит, — тут же добавляет он, разрушая магию момента, — что вам стоит проверять их на прочность.

Пропускаю его предупреждение мимо ушей. Сейчас, когда он сидит напротив — расслабленный, в этой домашней футболке, — мне хочется рискнуть.

Чуть подаюсь вперед.

— Почему дерматолог?

Он смотрит на меня пару секунд. Затем медленно, словно издеваясь, ставит локти на стол и подпирает подбородок, копируя мою позу.

Я едва не смеюсь.

— А почему радио?

— Потому что у меня хороший слог и быстрая генерация мыслей.

— Потому что могу, — отвечает, отпуская лицо, и небрежно откидывается на стуле.

Фыркаю.

— Это не ответ. Вы же могли быть, например, терапевтом. Или гинекологом. Стоматологам вообще платят хорошо.

Он даже бровью не ведет.

— Размер зарплаты зависит от места, где ты работаешь, Виолетта, а не от выбора профессии.

— А вы сколько зарабатываете?

Разумовский замолкает. Он тоже прищуривается, и его зеленые глаза сканируют мое лицо с каким-то новым, почти опасным интересом.

— Прощупываете почву?

— Оцениваю рентабельность своего риелторского подвига, — не моргнув глазом, вру, хотя щеки предательски теплеют. — Должна же я знать, сможет ли мой квартирант оплатить следующие сутки, если решит задержаться, или мне придется выбивать долг натурой.

Его брови ползут вверх.

— Натурой? Вы сейчас серьезно, Ланская?

— Исключительно в виде бесплатных консультаций, Григорий Васильевич. А вы о чем подумали?

Он усмехается.

— Поверьте, Виолетта, я смогу оплатить эту квартиру, даже если решу выкупить ее целиком вместе с этим столом.

Делаю глоток вина, не сводя с него глаз.

— Вы так и не ответили. Почему кожа? Не хирургия, не кардиология, где каждый день спасают жизни под драматичную музыку, а дерматология?

— Кожа — это самый честный орган. Она ничего не скрывает. Если внутри у человека стресс, инфекция, генетический сбой или чужая глупость — кожа покажет это первой. Она принимает на себя все удары: и снаружи, и изнутри. Люди часто ее ненавидят за это. Пытаются замазать, содрать, спрятать. А ее нужно просто уметь читать.

Слушаю его и понимаю, что перестала дышать.

— Звучит… поэтично. Почти как тост.

— Это не поэзия, это физиология и ваш бокал пуст.

Он выразительно смотрит на пузатое стекло перед моими руками.

Намек понят. Карета превращается в тыкву, а домашний Разумовский — обратно в сурового доктора.

— Значит, мне действительно пора, — со вздохом поднимаюсь со стула.

Он встает следом.

— Я вызову вам такси.

— Не нужно, я на машине, Григорий Васильевич. Тут ехать десять минут.

— Вы пили вино. Вы никуда не поедете за рулем. Я вызову такси.

— Я выпила один бокал!

— Виолетта.

Ох, этот его голос. Он произносит мое имя так, что спорить становится физически невозможно. Я молча киваю и иду в коридор.

Он идет следом. Пока я обуваюсь, Разумовский достает телефон. Затем открывает шкаф и достает мое пальто.

Замираю. Он держит его на весу, ожидая. Поворачиваюсь к нему спиной и просовываю руки в рукава. Он стоит так близко, что я чувствую тепло его тела и едва уловимый запах его парфюма.

Мой затылок буквально горит от его взгляда.

Он не убирает руки сразу. На какую-то долю секунды его пальцы задерживаются на моих плечах. Просто тяжелое, теплое касание сквозь ткань пальто.

— Машина подъехала. Белая «Киа Рио», номер 482, — его голос звучит прямо над моим ухом.

Я резко оборачиваюсь. Мы оказываемся лицом к лицу. Слишком близко для врача и пациентки. Слишком близко для двух людей, которые утверждают, что между ними только медицинская этика.

Григорий медленно поднимает руку, и его большой палец невесомо проводит по моей нижней губе.

Вижу, как он аж дышать перестает.

Мое собственное сердце ухает куда-то вниз, в район желудка, и начинает биться там в глухой истерике.

— Не делайте так больше.

Я непонимающе моргаю.

— Как? — вопрос озвучиваю на выдохе, мое дыхание окончательно сбивается.

Он наклоняется еще ближе.

Его лицо так близко, что он едва не касается моих губ, и мне кажется, что я сейчас потеряю сознание от напряжения. Уже закрываю глаза, готовая сдаться этому моменту, но…

Поцелуя не происходит.

— Вы — хаос, Виолетта. Яркий, шумный, неконтролируемый хаос. Вы врываетесь, сметаете всё на своем пути и даже не замечаете этого. А моя жизнь подчинена строгому порядку. У меня есть правила, которые я не намерен менять ни ради кого. Вы мне абсолютно не подходите. Поэтому давайте договоримся: мы больше не пересекаемся. Не появляйтесь больше в моей личной жизни. Нам с вами совершенно не по пути.

Замираю.

Внутри что-то болезненно сжимается от унижения.

Он только что практически отверг меня, хотя я даже не успела ничего предложить! Напряжение ситуации настолько велико, что моя нервная система выбирает самую дурацкую, самую защитную реакцию из всех возможных.

Я вдруг нервно смеюсь. Прямо ему в лицо.

— Вы что, «Сумерки» пересмотрели? — выдавливаю сквозь смешок, отступая на шаг назад и вжимаясь лопатками во входную дверь.

Он хмурится. Между его идеальными бровями тут же залегает глубокая складка. Вся магия момента разлетается вдребезги, словно кто-то включил в комнате слепящий больничный свет.

— Простите?

— «Я опасен для тебя, Белла». Серьезно, Григорий Васильевич? Я вам просто котлеты привезла и квартиру помогла снять, а вы мне тут толкаете речь, будто я просила вашей руки, сердца и прописки у вас на кухне.

Он смотрит на меня так, словно я инопланетянка.

— Я говорю с вами абсолютно серьезно, Ланская и пытаюсь быть с вами честным.

— А я честно вызываю вам скорую, потому что у вас передозировка пафосом, — парирую я. Обида всё-таки прорывается наружу, делая мой голос резче. Нащупываю за спиной ручку двери. — Не переживайте, доктор. Я не собиралась брать вашу стерильную коробочку штурмом. Мои границы тоже, знаете ли, не резиновые, и мужчины, которые шарахаются от живых людей, мне не сдались.

Толкаю дверь спиной.

— Борщ можете оставить себе. Контейнеры не возвращайте, просто выбросьте. Как и этот разговор. Спокойной ночи, Григорий Васильевич.

Он не произносит ни слова. Просто стоит посреди прихожей — невыносимо красивый и абсолютно чужой.

Выскальзываю на лестничную клетку.

Спускаюсь по лестнице пешком, игнорируя лифт. Мне нужно движение, чтобы не разрыдаться от банального, чисто женского уязвленного самолюбия. Губа, по которой он только что провел пальцем, горит так, словно у меня там новый химический ожог.

«Вы мне абсолютно не подходите».

Надо же.

А ведь еще две минуты назад на той кухне мне казалось, что его глаза кричали совершенно о другом. Но он прав. Я — хаос, а он — человек-инструкция. И тот факт, что меня тянет к нему, как магнитом, говорит только о том, что мне пора серьезно лечить не только кожу, но и голову.

На улице меня ждет белая «Киа». Я плюхаюсь на заднее сиденье, называю водителю адрес родителей и отворачиваюсь к окну.

Всю дорогу смотрю на мелькающие фонари родного города и пытаюсь заставить свое сердце биться ровно.

Достаю из кармана телефон. В уведомлениях висит сообщение от Егора, которое я проигнорировала несколько часов назад.

«Как дела в провинции? Спасаешь мир или просто отдыхаешь?»

Смотрю на светящийся экран.

Вот он — нормальный мужчина. Без заморочек, без драм в стиле вампирских саг и унизительных отповедей.

Мужчина, с которым легко и понятно.

«И то, и другое», — быстро печатаю ответ, решительно стирая из памяти зеленые глаза Разумовского. — «Завтра возвращаюсь в Москву. Увидимся?»

«Обязательно. Жду».

Глава 15

Виолетта

— Вилочка, ну куда ты срываешься? — мама стояла на крыльце, кутаясь в пуховую шаль, и смотрела на меня с таким укором, будто я оставляла ее в осажденном городе. — Только приехала, толком не погостила! Останься еще на немного. Папа баню вечером истопит, Сашка с Леной обещали заехать… Выходные же!

— Мам, мне правда пора, — я со вздохом забросила дорожную сумку на заднее сиденье своей машины. — У нас на радио форс-мажор, Лерка там одна зашивается. Подкасты сами себя не смонтируют.

Это была наглая, бессовестная ложь.

Лера приказала мне отдыхать минимум до понедельника, но оставаться здесь я физически не могла. Город у нас крошечный. Три приличных магазина, одна центральная площадь и поликлиника. Если я останусь, вероятность того, что я столкнусь с Разумовским у какого-нибудь стеллажа с макаронами, стремится к ста процентам.

А после вчерашнего моего позорного бегства из его съемной квартиры, после его ледяного «вы мне абсолютно не подходите», я предпочла бы встретиться с медведем в лесу, чем с Григорием Васильевичем на узкой улице.

Мне нужно было уехать.

Сбежать.

Вернуться в Москву, нырнуть с головой в работу, сходить на нормальное свидание с Егором и забыть этого надменного столичного сноба, как страшный сон.

— Ну смотри, дело твое, — вздохнула мама, подходя ближе и целуя меня в щеку. — Еды я тебе в контейнеры положила. Пирог на переднем сиденье. На трассе будь осторожнее, там после дождей ямы одни.

— Буду, мам. Пока, пап! — махнула отцу, который ковырялся у ворот.

Вырулив со двора, я включила музыку погромче и вдавила педаль газа.

Всё. Курс на Москву. Курс на спокойную жизнь.

Трасса действительно оставляла желать лучшего.

Наш местный асфальт сходил весной вместе со снегом, а к осени превращался в полосу препятствий для танков.

Я лавировала между колдобинами на привычном автопилоте, подпевая радио и радуясь, что успела выскочить до утренних пробок на выезде из области.

Отъехала от города километров на двадцать, когда увидела впереди на обочине машину.

Дорогущий, матово-черный джип, который на нашей убитой дороге смотрелся как космолет на картофельном поле. У машины мигала аварийка, а возле правого переднего колеса, наклонившись, крутилась знакомая фигура.

Широкие плечи, темные волосы, черная куртка.

Я резко ударила по тормозам.

Да ладно. Серьезно?! Он же собирался остаться на целую неделю! Какого черта он делает на трассе утром?

Мой внутренний голос кричал: «Жми на газ, Виолетта! Просто проезжай мимо! Ты его не видела!». Но нога сама перенеслась на педаль тормоза, и моя машина плавно остановилась в паре метров от его бампера.

Я опустила стекло.

— Нужна помощь?

Григорий резко обернулся.

Его лицо было мрачнее грозовой тучи. Глаза сузились, когда он узнал меня, а челюсти сжались так, что на скулах заиграли желваки.

— Случайно номера эвакуатора нет? — спросил он вместо приветствия.

Я заглушила мотор и вышла из машины. Обошла его джип и присвистнула. Правое переднее колесо было разорвано в клочья, а литой диск погнут так, словно он наехал на противотанковую мину.

— Ничего себе вы ямку поймали, а поменять сами не можете? Запаски нет?

— Если бы мог, не просил бы номер, — прорычал он, выпрямляясь. Он был зол. Нет, он был в абсолютном, концентрированном бешенстве, которое сдерживал из последних сил.

— Нету у нас тут эвакуаторов. Точнее, он один. Дядя Вася. Но он вряд ли к вам поедет. Он за такую дорогую машину не возьмется, побоится поцарапать. Если не умеете колеса менять, так бы и сказали…

— Сука.

Он резко дернул головой, как-то странно, будто у него свело шею, и поморщился. В этот момент ворот его куртки чуть сдвинулся, и я увидела на его коже жуткий, багрово-красный след.

Вся моя язвительность мгновенно испарилась.

— У вас всё нормально?

— Просто великолепно. Езжайте, куда ехали, Ланская, — он отвернулся от меня, открыл пассажирскую дверь своего джипа и опустился на сиденье, тяжело дыша.

— Я могу позвонить брату, он приедет с нормальным домкратом и всё сделает, если вы…

Я осеклась.

Разумовский, сидя боком на сиденье, начал судорожно расстегивать куртку, а затем и рубашку под ней. Его пальцы двигались резко, дергано. Он наклонился, отщелкнул бардачок, достал оттуда спиртовые салфетки, быстро протер руки, а следом вытащил какую-то медицинскую баночку.

Рубашка разошлась на его груди, и я охнула.

О, боже. Что это?

Через всю его шею, ключицу и широкую грудь наискосок тянулась жуткая, ярко-красная, вздутая полоса.

Она выглядела так, словно его со всей силы ударили раскаленным хлыстом. Кожа вокруг пылала, отекла и явно причиняла ему невыносимую боль.

— Что это такое?

Он резко повернул голову в мою сторону. В его зеленых глазах плескалась дикая смесь боли и ярости.

— Я не по-русски говорю? Свали нахрен!

Я аж задохнулась от возмущения. Страх за него мгновенно сменился гневом.

— Ты совсем берега попутал, Разумовский?! Я тебе сейчас так нахрен свалю, всю жизнь меня вспоминать будешь! Давай сюда, тебе не видно и неудобно!

Бесцеремонно нырнула руками вперед и выхватила баночку с мазью прямо из его пальцев.

— Не нужно, я сам! — рыкнул он, попытавшись перехватить мою руку, но поморщился от боли.

— Сам с усам, да не достанешь там! «Я сам» ты будешь у себя в квартире говорить, а тут тебе даже угол обзора не позволяет нормально намазать!

Мы смотрели друг на друга в упор: я — с бешеной решимостью, он — с бессильным раздражением человека, чье тело его предало.

Наконец он закатил глаза, глубоко выдохнул и молча протянул мне новую спиртовую салфетку.

Я быстро и тщательно протерла пальцы.

— Не дави и очень нежно наноси. Едва касаясь.Поняла?