Я нарисую на тебе свое имя

Кэти Андрес

Я нарисую на тебе свое имя

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ ОТ АВТОРА

Внимание!

Все события и персонажи в этой книге — чистый художественный вымысел, а любые совпадения случайны.

Пожалуйста, помните, что вы читаете романтический роман, а не медицинский справочник!

Все диагнозы, схемы лечения и врачебные манипуляции созданы автором исключительно ради сюжета.

Автор настоятельно не рекомендует повторять эксперименты героини с косметическими средствами без чтения инструкции!

При возникновении реальных проблем со здоровьем обращайтесь к настоящим врачам, а не пытайтесь лечиться по советам выдуманных книжных красавчиков

История написана исключительно для вашего развлечения, смеха и бабочек в животе!

ПОЕХАЛИ!

Глава 1

Виолетта

— Ну, что там? — спрашиваю подругу, с замиранием сердца глядя, как ее лицо искажается гримасой искренней брезгливости.

Лежать перед Машкой в позе распластанной лягушки было тем еще испытанием для моей гордости, но паника оказалась сильнее стыда.

— Ну... — тянет она, щурясь так, будто разглядывает место преступления. — Это... Господи, Ви, это просто мрак.

— Все так плохо?

— Это отвратительно, — выносит вердикт подруга, выпрямляясь. — И дело не в том, что я сейчас смотрю на твою «прелесть», а в том, что там всё... — она неоднозначно взмахивает руками в воздухе и громко выдыхает. — Всё в пятнах, сыпи и опухло. Так однозначно быть не должно.

Я резко встаю с кровати и судорожно свожу ноги вместе, чувствуя, как щеки заливает краской.

— Настолько?

— И даже больше.

Закрываю лицо руками.

Хочется просто провалиться сквозь землю, раствориться в воздухе или отмотать время на неделю назад и никогда не отвечать на сообщение этого придурка.

— Этот урод точно меня чем-то заразил! — скулю сквозь пальцы.

— Однозначно.

Убираю руки и смотрю на нее. В глазах щиплет от подступающих слез обиды и страха.

— Маш?

— А?

— Ты мне подруга или кто?

— Была бы «или кто», в жизни бы не стала смотреть на твою промежность.

С мучительным стоном падаю обратно на кровать, раскинув руки. Потолок расплывается перед глазами.

— Это точно конец. Моя личная жизнь официально завершена, даже не успев нормально начаться.

Машка со вздохом падает рядом на матрас и бросает мне на бедра подушку, милосердно прикрывая пострадавшую «прелесть».

— Сходи к гинекологу, подруга, и не скули раньше времени, — она хлопает меня по плечу. — Может, просто натерла.

Поворачиваю голову и смотрю на нее тяжелым, немигающим взглядом.

— Ты думаешь, ТАК — натирают?

Машка поджимает губы, честно обдумывая мой вопрос, и наконец качает головой:

— Нет. ТАК не натирают.

***

К моему постоянному гинекологу, Елене Павловне, я влетела через два часа, чудом вымолив в регистратуре «окошко» по острой боли.

Елена Павловна была женщиной с двадцатилетним стажем. Я была уверена, что за годы работы в женской консультации она видела всё: от забытых тампонов до экзотических инфекций, привезенных с курортов. Удивить ее казалось невозможным.

До этого момента.

— Так, Виолетта, сползаем ниже, к самому краю, — привычно скомандовала она, когда я вскарабкалась на кресло-вертолет и дрожащими ногами уперлась в холодные подставки. Расслабляемся…

Она включила свою яркую лампу на гибкой ножке, направила свет куда надо, придвинулась на стульчике и осеклась.

Повисла гробовая тишина. Я услышала, как врач сделала резкий вдох, а затем тяжело, с присвистом, выдохнула.

— Матерь божья… — тихо пробормотала Елена Павловна, забыв про врачебную этику.

Мое сердце рухнуло куда-то в район желудка и там остановилось.

— Это сифилис? Я сгнию? Елена Павловна, только честно!

— Спокойно, — врач мгновенно взяла себя в руки, хотя ее брови все еще прятались где-то под медицинской шапочкой. Она надела вторую пару перчаток. — Сифилис так быстро не цветет. Но картина, прямо скажем, впечатляющая. Жжет?

— Невыносимо.

— А чешется?

— Если бы я не боялась стереть там всё до костей, я бы чесалась не переставая! Это началось вчера вечером, а сегодня утром я проснулась, пошла в душ и чуть в обморок не упала. Что это?!

Елена Павловна осторожно, едва касаясь, провела ватной палочкой по воспаленной коже. Я зашипела сквозь зубы.

— Так, половым путем здесь пахнет едва ли, — задумчиво протянула она, отодвигаясь и стягивая перчатки. — Одевайся, Виолетта. И рассказывай. Был контакт?

— Был, — я сползла с кресла, чувствуя себя так, словно меня только что пропустили через мясорубку.

— Презерватив использовали?

— Конечно!

— Какой? С пупырышками, с анестетиком? Смазку дополнительную брали? — гинеколог строчила что-то в карте, поглядывая на меня поверх очков.

— Ну… — я замялась, натягивая белье с такой осторожностью, будто это была колючая проволока. — У него была какая-то своя смазка. Согревающая. С ароматом корицы, кажется. И презервативы какие-то модные, цветные.

Елена Павловна остановила ручку и посмотрела на меня долгим, выразительным взглядом.

— Корица. Согревающая. Модные презервативы, — медленно повторила она. — Поздравляю, Виолетта. Твой кавалер — идиот, а у тебя — жесточайший острый аллергический контактный дерматит. И, судя по отеку и гиперемии, вдобавок еще и химический ожог слизистой от этой самой «согревающей» дряни.

Я моргнула.

— Дерматит? То есть… это не инфекция?

— Я возьму мазки ПЦР для твоего успокоения, но на 99 процентов уверена, что это острая аллергическая реакция, — она оторвала листок от блока и начала быстро писать. — Кожа просто взбесилась. Нарушен эпидермальный барьер, пошел сильнейший отек.

— И что мне делать? Выписывайте свечи, мази, я куплю всё!

— Нет, моя дорогая, — гинеколог покачала головой. — Тут я умываю руки. Я лечу женскую флору. А у тебя проблема сугубо по части дерматологии. Причем проблема серьезная, запущенная. Обычными мазями тут не обойдешься, нужно подбирать гормональную и снимать отек, пока не пошли язвы. Тебе нужен узкий специалист.

Она протянула мне листок.

— Иди к Разумовскому.

Я тупо уставилась на бумажку, где размашистым врачебным почерком было выведено: «Клиника кожных патологий. Разумовский Г.В.»

— А в нашу поликлинику к дерматологу нельзя?

Идти к какому-то светиле и показывать ему этомне совершенно не хотелось.

Елена Павловна усмехнулась.

— В нашей поликлинике дерматолог тебе зеленкой помазать посоветует. Иди к Григорию Васильевичу. Он врач от бога. Будет смотреть тебя так, словно ты хрустальная ваза. Мужик суровый, педант страшный, но кожу спасет. Записывайся на сегодня, скажешь, от меня по острой необходимости.

Спрятала направление в сумку, чувствуя, как внутри всё сжимается от перспективы снова лезть на кресло перед незнакомым мужиком.

— Спасибо, Елена Павловна.

— Иди-иди, — махнула она рукой. — И выбросьте вы эти согревающие смазки! Тоже мне, экспериментаторы…

Глава 2

Стоять ровно было физически невозможно.

Я застыла посреди коридора элитной клиники, широко расставив ноги, словно ковбой, готовящийся к дуэли. Правая нога жила своей жизнью, монотонно отбивая каблуком по идеально залитому глянцевому полу: тук-тук… тук-тук…

От нервов я начала остервенело грызть ноготь большого пальца, попутно мысленно проклиная саму себя.

Маникюр был совсем свежим, сделанным только позавчера.

Зараза! Да сколько там можно возиться?!

Я бросила полный отчаяния взгляд на часы. Прошло уже тридцать минут моего ожидания под дверью с табличкой «Разумовский Г.В.». Тридцать минут сущего ада, в течение которых мне казалось, что на мне надето белье из стекловаты.

И ровно в тот момент, когда я была готова взвыть, дверь кабинета наконец-то открылась.

В коридор вышла ухоженная женщина лет пятидесяти. Следом за ней раздался мужской голос — глубокий, бархатистый, с такими успокаивающими интонациями, что у меня по спине пробежали мурашки:

— …и не забывайте про SPF-защиту, Инна Викторовна. Никакого открытого солнца в ближайшие две недели, иначе пигментация вернется. Мазь наносите строго на ночь. До свидания.

А затем в дверном проеме появился он сам.

Мое сердце споткнулось, а челюсть предательски поползла вниз.

Ну неееет…Ну почему? По-че-му он такой красавчик?! Вселенная, ты что, издеваешься надо мной?

Высокий, широкоплечий, в идеально сидящем белоснежном халате и темных брюках. Темные волосы чуть тронуты небрежностью, а на лице — выражение абсолютного, непрошибаемого спокойствия.

Он окинул взглядом пустой коридор, затем его глаза остановились на мне. На моей нелепой ковбойской стойке и пальце во рту.

— Вы по cito? — вдруг спросил доктор, чуть приподняв бровь.

— А? — вытащила палец изо рта, чувствуя себя полной идиоткой.

— По срочному талону?

— Да. У меня это… боли.

Он чуть сощурил свои темные глаза, сканируя меня с ног до головы, и коротко кивнул вглубь кабинета:

— Проходите.

Я на негнущихся, широко расставленных ногах поплелась следом за ним.

Кабинет был огромным, светлым и пах... ментолом?

Разумовский обошел стол, опустился в свое кресло и тут же уставился в монитор компьютера, даже не глядя на меня.

— Фамилия, имя, отчество?

— Ланская Виолетта… Максимовна.

В кабинете повисла тишина, прерываемая только быстрыми, ритмичными щелчками клавиатуры. Он печатал. А я стояла посреди кабинета, боясь даже присесть на стул для пациентов, потому что любое соприкосновение с поверхностью грозило мне искрами из глаз.

Я переступила с ноги на ногу, смотрела на его идеальный профиль, на длинные пальцы, порхающие по клавишам, и паника накатывала на меня удушливой волной.

Как я ему это покажу?

Как я вообще скажу вслух, что у меня там… пожар?

Может, сбежать, пока не поздно?

Купить таз, налить туда ромашки и сидеть до скончания веков?

Разумовский медленно повернулся ко мне.

— Слушаю.

Я сглотнула.

— Виолетта… — он скосил глаза на монитор.

— Просто Виолетта.

— Хорошо, просто Виолетта. С чем ко мне пришли?

Я зажмурилась, набрала в грудь побольше воздуха и выпалила на одном дыхании:

— Жжется, чешется, болит и опухло всё.

Он молчал.

Молчала и я.

Мы смотрели друг на друга секунды три.

— Где жжется, чешется, болит и опухло всё?

Он издевается, что ли?

— Я была у своего гинеколога, у Елены Павловны и она отправила меня к вам, сказав, что вы — лучший.

Смотрю на его лицо, ожидая хоть какой-то реакции, но ни один мускул не дрогнул.

— И она права.

Он плавно поднялся из-за стола, указав рукой куда-то мне за спину.

— Что ж. Раздевайтесь, ложитесь на кушетку.

Я округлила глаза, вцепившись пальцами в ремешок сумки.

— Зачем?

Вопрос был феноменально тупым, но он вырвался сам собой.

Разумовский остановился. Он был выше меня на целую голову. Склонив голову набок, он посмотрел на меня сверху вниз, словно на очень сложного, но не слишком сообразительного ребенка.

— Я правильно же вас понял, что жжется, чешется, болит и опухло всё у вас именно там?

Я почувствовала, как мои щеки вспыхнули так сильно, что могли бы осветить этот кабинет без электричества.

— Да, — процедила сквозь стиснутые зубы.

Доктор Разумовский развел руками в стороны.

— Рентгеновского зрения у меня нет. Так что прошу.

Я на деревянных ногах доковыляла до кушетки. Раздеваться перед этим мужчиной было сродни пытке, но зуд напоминал о том, что гордость сейчас неуместна. Кое-как стянув с себя шорты и белье, я забралась на дерматиновую поверхность и судорожно попыталась натянуть край короткой футболки как можно ниже.

Разумовский подошел ближе. Паника накрыла меня с головой.

— А… скажите, у вас в клинике нет женщины-врача?

Он остановился.

— Женщины-врача?

— Ну да! Пусть бы она посмотрела, а вам потом на словах рассказала, как там всё… выглядит. И вы бы назначили лечение!

В глазах Разумовского мелькнуло что-то отдаленно похожее на снисхождение.

— Нет. Сегодня в смене только я, но если я вас так смущаю, могу направить вас к Александру Борисовичу. В соседний кабинет. Ему шестьдесят два, он отличный специалист с огромным опытом.

Перед внутренним взором тут же нарисовался образ пузатого дедушки с лупой в руках, который кряхтя склоняется над моей пострадавшей зоной бикини.

— Еще не хватало мне старого извращенца… — в ужасе мотнув головой, пробормотала я.

И тут же мысленно отвесила себе звонкую оплеуху. Блин.

Бровь Разумовского медленно, очень выразительно поползла вверх.

— Значит, молодой извращенец вас устроит больше?

Вскинула на него ошарашенный взгляд, чувствуя, как краснею уже не только лицом, но и всем телом.

— А вы извращенец?

Уголок его губ дрогнул в едва заметной, дьявольски привлекательной усмешке.

— Ну, судя по тому, с какой легкостью вы только что наградили этим клеймом моего уважаемого коллегу — видимо, да. Выбора у вас всё равно нет, Виолетта. Придется довериться мне.

***

Лежу на кушетке, пока у меня между ног находится охренительно сексуальный мужчина. Вот только повод совсем не тот, и мне ужасно неловко.

— Елена Павловна сказала, что это не венерическое. Сто процентов, — зачем-то выпаливаю я.

Приподнимаю голову и смотрю на мужчину. Он медленно поднимает взгляд, и мы встречаемся глазами.

Матерь божья… А глаза-то у него какие! Не темные, как мне показалось в коридоре, а зеленые, с глубокой темной окантовкой радужки. И такие густые, длинные ресницы, что внутри шевельнулась чисто женская зависть.

Вот бы мне такие — не пришлось бы время и деньги тратить на наращивание.

— Я вижу.

— Ну, раз видите, сделайте что-нибудь! Или так и будете смотреть? — цежу сквозь зубы, сгорая от стыда.

— Пожалуй, еще посмотрю, — невозмутимо парирует он и снова опускает взгляд.

Всё мое нутро кричит благим матом, что этот невероятно, потрясающе сексуальный… подлец! Да, подлец! Он сейчас просто издевается надо мной. Это вообще профессионально?! Он же врач!

Пока я мысленно предаю его анафеме, Разумовский тянется к металлическому столику. Сухой треск вскрываемой бумажной упаковки бьет по натянутым нервам. Он методично натягивает тонкие синие перчатки. Раздается тихий, влажный хлопок резины, от которого у меня почему-то перехватывает дыхание.

— Я смотрю, Виолетта, не из праздного любопытства. Мне нужно оценить границы эритемы, глубину поражения тканей и понять, пошли ли микротрещины по слизистой.

Он придвигается чуть ближе. Я рефлекторно дергаюсь назад, но он кладет руку в перчатке мне на внутреннюю сторону колена.

— Не дергайтесь. Я буду предельно осторожен.

Его тон не терпит возражений. Он аккуратно, но уверенно разводит мои ноги чуть шире, и я впиваюсь ногтями в края дерматиновой кушетки, зажмурившись до цветных пятен перед глазами.

Его прикосновения… это нечто невообразимое. Несмотря на мои страхи, он не причиняет боли. Его пальцы скользят по воспаленной коже невесомо, едва касаясь, но каждое это легкое движение отзывается во мне настоящим электрическим разрядом. Острое жжение от аллергии вдруг смешивается с чем-то совершенно иным — с горячей, тяжелой пульсацией, от которой низ живота сводит тягучим спазмом.

— Больно? — тихо спрашивает он, проводя большим пальцем по самому краю бедра.

— Г-горит.

— Неудивительно. Острая токсико-аллергическая реакция. Контактный дерматит. Смазка?

— Да. Согревающая, — с трудом заставляю себя открыть глаза.

Разумовский вздыхает.

— Маркетологи, которые пишут на этикетках слово «согревающая», должны гореть в аду, — абсолютно серьезно произносит он, беря со столика стерильную ватную палочку. — А мужчины, которые применяют это на нежной женской коже без предварительного теста — вместе с ними.

От того, что он назвал мою кожу нежной, сердце делает кульбит.

— Потерпите, Виолетта. Еще пара секунд, — его голос действует гипнотически. Он обволакивает, заставляет расслабиться и довериться. — Вы получили химический ожог. Эпидермальный барьер полностью разрушен. Язв, к счастью, пока нет, но отек критический.

Он бросает ватную палочку в лоток. Раздается звук стягиваемой резины — он снимает перчатки и бросает их в мусорное ведро.

— Всё, — Разумовский поднимается со стула, мгновенно возвращая между нами дистанцию, и отворачивается к раковине. Включает воду, тщательно моя руки. — Можете одеваться. Жду вас за столом. Будем тушить ваш пожар.

Я сползаю с кушетки, чувствуя себя так, словно пробежала марафон. Ноги дрожат. Я натягиваю белье и шорты с максимальной осторожностью, исподтишка поглядывая на широкую спину доктора.

Он вытирает руки бумажным полотенцем, садится в свое кресло и берет ручку. Его лицо снова непроницаемо. Халат застегнут. Идеальный, холодный профессионал. И только я знаю, какими осторожными и обжигающими могут быть его руки.

— Присаживайтесь, Виолетта, — он кивает на стул напротив себя. — Лечение будет комплексным. И я категорически запрещаю вам любые эксперименты в ближайшие две недели. Поверьте, вашей коже сейчас нужен только покой.

Опускаюсь на краешек стула.

— Две недели?

Уголок его губ едва заметно дергается вверх — то ли в усмешке, то ли мне показалось.

— Как минимум. И да, я выпишу вам мазь. Ее нужно будет наносить два раза в день.

Он ручку и пододвигает к себе рецептурный бланк, а я начинаю нервно ерзать на краешке стула. Внутри зудит самый главный, жизненно важный вопрос, но как его задать этому идеальному мужчине, я понятия не имею.

— А это… — сглатываю и неопределенно кручу кистью в воздухе. — Ну…

Разумовский перестает писать. Он медленно поднимает голову, и его пронзительный взгляд фокусируется на моем лице.

— Я слушаю.

— Там… всё заживет? — мнусь, сцепив пальцы в замок. — Ну, то есть… будет выглядеть нормально? А то сейчас это всё как-то…

— Эритема и отек спадут, ткани полностью регенерируют, — профессионально, как по учебнику, отчеканивает он. — Эстетический вид придет в норму.

— Нет, вы не понимаете! Я же видела это утром в зеркало! Сейчас это не просто «отек»! Сейчас моя… э-э-э… прелесть выглядит так, словно Хищник из фильма снял маску, попытался сожрать дикобраза, но подавился кипящим соусом табаско и чихнул! Вывернувшись при этом наизнанку!

В огромном светлом кабинете повисает звенящая, оглушительная тишина.

Разумовский замирает. Он даже не моргает. Его идеальное лицо, до этого не выражавшее ничего, кроме холодного профессионализма, сейчас выглядит так, словно в его гениальном мозгу произошел сбой системы и выскочил синий экран смерти.

Он смотрит на меня секунду. Две. Три.

Я мысленно бью себя по лбу, мечтая провалиться сквозь пол прямо в преисподнюю.

Ну кто, скажите на милость, несет такую чушь на приеме у светила дерматологии?!

Наконец, доктор медленно опускает ручку на стол. Он прочищает горло, и я клянусь, что вижу, как дрожит уголок его губ — на этот раз уже по-настоящему.

— Медицина шагнула далеко вперед, Виолетта Максимовна, — произносит он своим бархатным голосом, в котором теперь явственно слышится сдерживаемый смех. — Я даю вам слово врача. Мы спасем вашего… подавившегося Хищника. И вернем ему первозданный вид.

Глава 3

Из клиники я выхожу с семнадцатью пропущенными от мамы и таким выражением лица, будто только что прошла ускоренный курс «Как потерять остатки достоинства за сорок минут».

Между ног по-прежнему печет. Но теперь у меня есть официальное медицинское подтверждение, что я не умираю от экзотической заразы, а просто оказалась идиоткой, позволившей какому-то придурку подойти к себе с коричной «согревающей» дрянью.

Умирать от стыда, конечно, всё еще можно. Но это хотя бы не инфекция.

Телефон снова вибрирует.

Мама.

Господи, только не сейчас. Сбрасываю звонок и тут же получаю сообщение:

Мама:Почему ты не берешь трубку?Я волнуюсь.Ты жива?Если жива, поставь плюсик.

Следом прилетает голосовое от Машки.

— Ви, если ты не ответишь в течение пяти минут, я решу, что врач тебя похитил, увез в подвал и лечит народными средствами.

Шутка так себе.

Фыркаю, морщусь от неприятного тянущего ощущения и, широко расставив ноги, как после конной прогулки по пересеченной местности, плетусь к парковке.

По дороге успеваю завернуть в аптеку. Там меня добивает девочка-провизор с идеальной косой и безжалостно свежим лицом.

— Вам всё по списку? — вежливо спрашивает она, пробивая препараты.

— Нет, еще новые трусы, новое тело и возможность никогда больше не встречаться с мужчинами.

Она моргает.

— Простите?

— По списку, — вздыхаю. — Всё по списку.

Девочка складывает мазь, антигистаминное, мягкий гель для интимной гигиены без отдушек и какую-то заживляющую эмульсию в пакет, а потом добивает контрольным:

— Консультация по применению нужна?

Я смотрю на нее так, словно она предложила мне публично продемонстрировать способ нанесения прямо здесь, у витрины с витаминами.

— Нет, спасибо. Я как-нибудь… интуитивно.

Из аптеки выхожу с таким видом, будто отвоевала Сталинград. Следующая остановка — магазин белья. Потому что доктор Разумовский, этот высокомерный, невыносимо красивый сатана в белом халате, отдельной строкой велел мне «только хлопковое белье, никаких стрингов, кружев и синтетики».

Мои любимые черные кружевные комплекты мысленно встают у стены и играют траурный марш.

Через двадцать минут я становлюсь счастливой обладательницей трех пар совершенно антиэротичных хлопковых трусов телесного цвета. Такие носят либо бабушки, либо женщины после тяжелой операции, либо я — после знакомства с ароматом корицы.

Мир умеет унижать изысканно.

Моя квартира встречает меня тишиной, запахом засохшей ванили от диффузора и родным полумраком.

Дом милый дом.

Моя маленькая, съемная, уютная однушка на двенадцатом этаже не имеет ничего общего с дизайнерскими картинками из интернета. Здесь нет мраморных столешниц, золотых смесителей и идеального света, который делает даже пачку соли эстетичной.

Зато есть старый дубовый паркет, скрипящий в трех местах, фисташковые стены на кухне, желтый холодильник, который я однажды импульсивно купила на распродаже и потом два месяца ела гречку, чтобы закрыть кредитку, и мой любимый угол у окна.

Там стоит высокий стеллаж с книгами, маленький диван, заваленный подушками, торшер с теплым светом и низкий столик, на котором вечно живут кружка, ноутбук, наушники и какая-нибудь открытая книга, которую я «читаю параллельно». Обычно это означает: читаю первые сорок страниц, потом забываю, начинаю заново.

В другой части комнаты — моя гордость. Маленькая домашняя студия. Хороший микрофон на стойке, акустические панели на стене, ноут с программами для монтажа и неоновая табличка ON AIR, которую мне подарили слушатели на день рождения. Горит она, как мое самолюбие после сегодняшнего осмотра: ярко и бессмысленно.

На подоконнике стоят мои растения — монстера Варвара, кактус Олег и фикус, которого я назвала Антоном просто потому, что у него, как и у моего бывшего, вечно опадают листья при первых признаках ответственности.

— Ну что, ребята. Вашу хозяйку чуть не добила интимная промышленность.

Олег молчит. Варвара осуждает.

Я иду в ванную, умываюсь прохладной водой и смотрю на себя в зеркало. Вид у меня такой, будто я сутки плакала по дальнобойщику, который ушел к продавщице шаурмы.

И, что самое ужасное, в голове снова всплывает лицо Разумовского.

Нормально вообще — испытывать смущение и бабочки при мысли о мужчине, который полчаса назад рассматривал твою опухшую промежность в медицинской лампе?

Нет. Ненормально.

Поздравляю, Виолетта. Даже в состоянии ожога ты умудрилась вляпаться в идиотскую симпатию. Аплодисменты.

Телефон снова звонит. На этот раз мама добивает уже видеозвонком.

Я с обреченным стоном нажимаю «принять», отвернув камеру в потолок.

— Виолетта! — тут же раздается возмущенный голос. — Почему я вижу люстру?

— Потому что я не в форме для широкого проката, мам.

— Я тебе десятый раз звоню! — наезжает она. — Уже думала, тебя машина сбила, телефон украли, или ты снова потеряла зарядку и решила, что мать как-нибудь переживет.

— Мам, я была у врача.