Я нарисую на тебе свое имя

— Егор, ты обещал спасти меня, если станет некомфортно. Мне некомфортно. Я хочу уйти. Сейчас.

Он мгновенно выходит из ступора.

— Да. Конечно. Идем.

Он даже не прощается со своим боссом, просто кладет ладонь мне на талию и уводит сквозь толпу.

Я иду прямо, глядя перед собой. Не замечаю ни шелковых платьев, ни света хрустальных люстр. Спину жжет — то ли от того, что платье слишком открытое, то ли от тяжелого, сверлящего взгляда Разумовского, который, я знаю, смотрит мне вслед.

Мы почти доходим до гардероба, когда идеальный план побега дает трещину.

Из бокового коридора нам наперерез выруливает тучный седовласый мужчина с бокалом коньяка. По его виду понятно: бейджик ему не нужен, он здесь из тех, кто покупает и продает лаборатории до завтрака.

— Вязанцев! — радостно гремит он, перехватывая Егора за локоть. — Ищу тебя! Идем, там швейцарцы приехали, надо срочно закрыть вопрос по второй фазе. Прямо сейчас.

— Виктор Николаевич, я сейчас немного…

— Иди. Всё нормально. Я подожду тебя здесь.

— Уверена? — он хмурится.

— Абсолютно. Иди спасай науку.

Начальник уже нетерпеливо тянет его за собой, и Егор, бросив на меня извиняющийся взгляд, скрывается в толпе.

Я остаюсь одна в нише у высокой декоративной колонны. Прислоняюсь к ней плечом, прикрываю глаза и делаю медленный вдох.

Господи. Какой позор. Мой внутренний Хищник прямо сейчас пакует чемоданы, чтобы навсегда уехать в монастырь.

— Вы феноменально умеете выставлять себя в невыгодном свете, — раздается сбоку спокойный, до зубовного скрежета знакомый голос.

Я вздрагиваю и резко открываю глаза.

Разумовский.

Он стоит в двух шагах. Одну руку сунул в карман брюк, смотрит на меня с той самой холодной, рассудительной уверенностью человека, который пришел свести счеты. Ни капли раскаяния на породистом лице.

— Разве по моему бегству не было очевидно, что я не хочу вас ни видеть, ни слышать?

Он пожимает плечом — лениво, почти грациозно.

— Ваше право. Лечиться дальше вы можете где угодно, но я проясню один момент, Виолетта. Была произнесена ровно одна смешная фраза. Вне контекста. Ни обсуждения вашей интимной жизни, ни анатомических подробностей, ни вашего имени не было. Я не выдавал вашу личность. Врачебную этику я не нарушал.

Он делает шаг ближе.

— Зато ваши обвинения, прозвучавшие только что перед уважаемыми людьми, были истеричными и беспочвенными. Вы сами себя рассекретили. И вот это действительно глупо.

Смотрю на него, хватая ртом воздух.

Он меня еще и отчитывает?!

Вынес мои речевые обороты из кабинета, а теперь я же еще и истеричка, сорвавшая ему светскую беседу?

— Вы просто невыносимый сноб.

— А вы сначала кричите, а потом думаете, — парирует он без малейшей запинки.

Мой взгляд невольно скользит поверх его плеча и цепляется за Егора. Тот стоит у дальнего стола, окруженный швейцарцами, но смотрит в нашу сторону.

Разумовский прослеживает мой взгляд.

— Маленький совет, — вдруг произносит он другим, странно отстраненным тоном.

— Оставьте свои советы для платных приемов.

— И тем не менее. Не торопитесь с Вязанцевым.

Вскидываю брови.

— Вы теперь не только мой дерматолог, но и куратор личной жизни?

— Во-первых, вам пока категорически нельзя. Это я вам как лечащий врач говорю, — его тон становится невыносимо медицинским, и у меня моментально вспыхивают уши от контраста ситуации: роскошный зал, открытое платье, и мужчина, ледяным тоном напоминающий о моем интимном диагнозе. — А во-вторых, Егор… игрок. Если ищете чего-то серьезного — это не по адресу.

Усмехаюсь.

— По себе людей не судят, Григорий Васильевич.

— Вы правы. Мне совершенно нет до этого дела. Хорошего вечера, Виолетта. И поправляйтесь.

Он коротко кивает и разворачивается.

Я стою, прижавшись к холодной колонне, и смотрю, как его широкая спина скрывается в толпе. Внутри колотится сердце, а в голове пульсирует только одна мысль: какая же он всё-таки самоуверенная, бестактная, невыносимая заноза.

Егор возвращается минут через семь. У него вид человека, который только что отбился от налоговой проверки: галстук чуть сбит, в глазах извиняющаяся усталость.

— Ви, прости ради бога. Вцепились мертвой хваткой… Ты бледная. Он еще что-то сказал?

— Нет. Ничего. Всё нормально, — заставляю себя натянуть улыбку. — Просто я правда очень устала. Поехали отсюда.

Всю дорогу в такси я молчу, отвернувшись к окну. Егор не лезет с расспросами, за что я мысленно накидываю ему баллы.

Мне бы расслабиться, прижаться плечом, почувствовать себя нормальной женщиной… но в голове набатом бьют слова Разумовского.

«Он игрок».

С чего бы?

Разумовский просто решил уколоть меня напоследок, потому что я задела его эго. Обычная мужская солидарность с примесью уязвленного самолюбия.

Такси тормозит у моего подъезда. Мы прощаемся.

А вот когда я поднимаюсь в свою квартиру, закрываю дверь и стягиваю через голову это чертово платье, оставшись посреди темной спальни абсолютно голая, меня накрывает.

Я падаю на кровать лицом в подушку и издаю глухой стон.

Господи. Какая же я идиотка.

Мозг, лишенный необходимости держать оборону, начинает методично, кадр за кадром, прокручивать сцену в отеле.

«Ни обсуждения интимной жизни, ни вашего имени не было. Вы сами себя рассекретили».

Переворачиваюсь на спину и смотрю в темный потолок.

Он ведь прав.

Абсолютно, кристально, бесяче прав.

Разумовский не говорил Евгению: «Слушай, ко мне тут пришла Виолетта Ланская с ожогом вульвы». Он просто ляпнул прикольную фразу.

А кто устроил шоу?

Кто сложил два и два на глазах у начальства моего спутника?

Кто начал шипеть и орать про «мою прелесть»?

Я.

Я сама выдала себя с потрохами. И не просто выдала, а еще и прилюдно отчитала уважаемого врача, обвинив его в гнильце.

— Виолетта, ты неисправимая дура, — произношу вслух в тишину комнаты.

Мне становится так стыдно, что хочется физически уменьшиться в размерах. Заползти под паркет.

Я наехала на человека, который спас мою кожу, наехала грубо, даже не разобравшись. И теперь мне с этим жить.

И самое ужасное — мне всё еще нужно идти к нему на контрольный прием.

Натягиваю пижаму, иду в ванную, выдавливаю на палец его спасительную мазь и, глядя в зеркало на свое бледное лицо, понимаю: я ненавижу быть неправой. А еще больше я ненавижу осознавать, что мне придется извиняться перед этим зеленоглазым красавчиком, который и без того смотрит на меня как на сложного подростка.

Глава 11

— А Григорий Васильевич сегодня не принимает? — растерянно спрашиваю, застыв на пороге кабинета.

Вместо широкоплечего, зеленоглазого сноба в идеально выглаженном халате за столом сидит женщина. На вид ей около пятидесяти: строгие очки в тонкой оправе, аккуратно собранные в пучок русые волосы и выражение лица человека, который в этой жизни видел всё и даже немного больше.

Она поднимает на меня глаза от монитора.

— У Григория Васильевича мини отпуск — чеканит она профессиональным, поставленным голосом. — Я его заменяю. Анна Сергеевна. Вы Ланская? На контрольный осмотр?

— Да. Ланская.

— Проходите, закрывайте дверь, — кивает на ширму. — Раздевайтесь и на кушетку.

Внутри меня творится что-то невообразимое.

С одной стороны — колоссальное, просто гигантское облегчение. Всю прошлую ночь и сегодняшнее утро я репетировала перед зеркалом свою извинительную речь. Выстраивала фразы так, чтобы прозвучать взрослой, адекватной женщиной, которая осознала свою неправоту на приеме в отеле, но при этом не собирается падать в ноги и вымаливать прощение. Я готовилась встретить его ледяной взгляд, готовилась к этому невыносимому напряжению между нами.

А его просто нет.

С другой стороны — и я старательно гоню от себя эту мысль, запихивая ее на самые задворки сознания — где-то под ребрами царапает дурацкий, совершенно иррациональный укол разочарования.

Какого черта, Виолетта? Ты должна радоваться! Тебя сейчас будет осматривать женщина! Мечта сбылась!

Я послушно стягиваю джинсы и забираюсь на кушетку.

Анна Сергеевна подходит, натягивая перчатки. Включает лампу. Никакого бархатного голоса, обволакивающего сознание. Никаких длинных пальцев, от одного вида которых бросает в жар. Никаких искр в воздухе. Просто обычный, рутинный, скучный медицинский осмотр.

Как же это… прекрасно.

— Так, посмотрим, — бормочет врач, аккуратно раздвигая кожу. — Угу… Угу… Ну, что я могу сказать.

Замираю, вцепившись в дерматин кушетки.

— Всё плохо? Хищ… то есть, воспаление вернулось?

— Какое воспаление? — Анна Сергеевна выключает лампу и со щелчком стягивает перчатки, отправляя их в мусорное ведро. — Всё у вас хорошо, Ланская. Кожа чистая, эритемы нет, эпидермальный барьер восстановился полностью. Слизистая в норме.

Приподнимаюсь на локтях, боясь поверить своим ушам.

— То есть… я здорова?

— Абсолютно. Григорий Васильевич назначил вам отличную схему. Можете одеваться.

Спрыгиваю с кушетки так резво, будто мне снова восемнадцать.

— И мазать больше ничем не надо?

— Не надо. Выдыхайте. Живите обычной жизнью. Единственное — синтетику и кружева я бы рекомендовала отложить еще хотя бы на недельку, чтобы не провоцировать ткани. А в остальном — вы полностью здоровы.

Когда выхожу из клиники на улицу, меня буквально распирает от эйфории.

Всё! Конец!

Эпопея с химическим ожогом, страхами, мазями, аптеками и унизительными осмотрами официально завершена. Мое тело снова принадлежит только мне, и оно в полном порядке.

Делаю глубокий вдох. Воздух кажется каким-то особенно вкусным. Достаю телефон, щурясь от яркого дневного солнца, и открываю контакты. Нахожу номер мамы.

— Вилка! — тут же раздается в трубке бодрый, чуть тревожный голос. — Что случилось? Ты чего в такое время звонишь?

Смеюсь.

— Ничего не стряслось. Наоборот. У меня всё отлично.

Я иду по тротуару, пиная желтый кленовый лист, и чувствую, как с плеч сваливается бетонная плита, которую я таскала на себе последние несколько недель.

Еще вчера, увидев мое помятое, бледное лицо, Лера в редакции постучала ручкой по столу и сказала: «Так, Ланская. У нас записано три подкаста вперед. Костя новости отчитает, не переломится. А ты берешь два дня отгула и присоединяешь их к выходным. И чтобы я тебя здесь не видела, пока у тебя глаза не перестанут выглядеть как у спаниеля в депрессии».

— Мам, что вы с папой делаете в выходные?

— Ой, да что мы делаем, папа в гараже собирался свои железки перебирать, я хотела окна помыть, пока совсем не похолодало. А что?

— Отменяй окна. Вари борщ.

На том конце провода тишина. А потом раздается такой радостный визг, что мне приходится отодвинуть телефон от уха.

— Вилочка! Ты приедешь?!

— Приеду, мам. На радио дали пару дней отдыха. Лера меня чуть ли не пинками выгнала с работы, сказала идти восстанавливать нервную систему. Так что я сегодня вечером соберу вещи, а завтра утром три часа дороги и буду у вас.

— Ой, Господи! — мама тут же начинает суетиться, я прямо слышу, как она заметалась по кухне. — Витя! Витя, иди сюда! Вилка завтра приезжает! Так, мне нужно на рынок! Мясо купить, сметану домашнюю, ты же любишь сырники! А Сашке звонила? Пусть с Ленкой тоже приезжают!

— Мам, не суетись, пожалуйста. Я просто хочу приехать, выспаться, поесть твоей еды и подышать нормальным воздухом, а не московскими выхлопами.

— Выспишься, всё сделаем! Какое счастье. Мы так соскучились, доченька.

— Я тоже соскучилась, мам. Очень. Завтра скину время прибытия. Целуй папу.

Я сбрасываю вызов и прячу телефон в карман пальто.

Всё складывается как нельзя лучше. Мне критически нужна эта пауза. Мне нужно уехать из Москвы, пропасть с радаров, выдохнуть. Подальше от Егора, с которым я пока не понимаю, как себя вести после того скомканого вечера.

И, самое главное, подальше от клиники кожных патологий и одного конкретного врача, перед которым мне так и не удалось извиниться.

Я здорова.

Я свободна.

Впереди меня ждет дом, папины шутки, мамин борщ и целых четыре дня абсолютного спокойствия. И никто, абсолютно никто не сможет мне их испортить.

Именно так я думала.

Наивная, святая простота.

Уже на следующее утро, сидя за родительским кухонным столом и уплетая мамины божественные блинчики, я поняла, что план «абсолютное спокойствие» дал гигантскую трещину. Трещина носила имя Виктор, доводилась мне родным отцом и сейчас упорно прятала правую руку под стол.

— Покажи, — требовала мама, нависая над ним с кухонным полотенцем наперевес.

— Да царапина это! В гараже об железку какую-то приложился, солидолом мазнул, всё заживет как на собаке, — басил отец, пытаясь отодвинуться от нее подальше.

Я со вздохом отставила кружку с чаем, подошла и бесцеремонно вытащила его руку на свет. И чуть не поперхнулась. На предплечье красовалось жуткое, багрово-синее пятно с шелушением, мокнущими краями и явным отеком.

— Солидолом?! Ты туда еще подорожник плюнь, чтобы наверняка гангрену получить.

— Да ерунда! Само отвалится.

— Отвалится. Вместе с рукой. Собирайся. Мы едем в поликлинику. Прямо сейчас.

Уговорить папу оказалось сложнее, чем провести прямой эфир с пьяным депутатом, но через сорок минут мы всё же стояли в коридоре нашей местной городской поликлиники.

Здесь не было глянцевых полов

Здесь пахло старой хлоркой, валерьянкой и безысходностью. Облезлый линолеум, скрипучие дерматиновые банкетки и очередь из суровых бабушек, готовых биться за талончик к врачу насмерть.

Нам чудом повезло втиснуться по «острой боли» в кабинет дежурного дерматолога.

— Дочь, может, я пойду в машину, а? Само пройдет, — жалобно протянул папа, когда бабушка перед нами наконец-то покинула кабинет.

— Сидеть! — рявкнула я так, что две пенсионерки на соседней лавочке уважительно закивали. — Я с тобой зайду, чтобы ты не сбежал и снова не начал лечиться солидолом.

Решительно распахнула хлипкую дверь с табличкой «Кабинет 12» и буквально втолкнула отца внутрь.

Кабинет был крошечным, с облупившейся салатовой краской на стенах и допотопным шкафом для медицинских карт. Врач сидел ко мне спиной, что-то быстро печатая на клавиатуре старенького компьютера. На нем был простой, чуть помятый белый халат.

— Здравствуйте, у отца сильное воспаление после контакта с химикатами в гараже. Он сопротивлялся, но я его притащила. Посмотрите, пожалуйста.

— Проходите. Раздевайтесь по пояс и садитесь, — ответил врач, не оборачиваясь.

Мое сердце ухнуло куда-то в район пяток и там остановилось.

Этот голос.

Низкий. Бархатный. Пробирающий до костей. С этими невыносимо знакомыми, спокойными интонациями, которые я слушала, лежа в позе лягушки в трехстах километрах отсюда.

Врач развернулся на скрипучем стуле. Зеленые, проницательные глаза профессионально мазнули по моему отцу, а затем медленно перевелись на меня.

Его идеальное, породистое лицо, казавшееся абсолютно инородным в этом убогом кабинете, на секунду застыло.

Григорий Васильевич Разумовский. Светило московской дерматологии. Прямо здесь, в нашей обшарпанной районной поликлинике.

— Ланская?

— Нет.

Глава 12

Григорий

Запах дешевой хлорки, въевшийся в старый линолеум, скрип рассохшихся стульев и мерное гудение доисторического системного блока под столом.

Здесь не было глянцевых полов, аромата дорогого кофе в зоне ожидания и администраторов с идеальными улыбками.

Здесь вообще ничего не было от той выверенной, стерильной роскоши, к которой я привык в своей московской клинике.

И именно поэтому я приезжал сюда каждые полгода.

Мой «мини-отпуск». Так я это называл для Жени и администраторов, которые вечно закатывали глаза, когда я вычеркивал из своего плотного графика целую неделю.

Никто из них не знал, что свой отпуск я провожу не на Мальдивах и не в шале, а в обшарпанном кабинете районной больницы провинциального городка.

Волонтерство.

Мой личный способ заземлиться.

Медицина, особенно в частном секторе, — коварная штука. Стоит тебе пару лет подряд послушать, какой ты гениальный и незаменимый как у тебя начинает развиваться синдром Бога. Или, говоря проще, ты зазвездился. А здесь, в кабинете с осыпающейся салатовой штукатуркой, где люди приходят не за «эстетикой», а с запущенными дерматозами и ожогами, корона с головы слетает моментально.

Здесь ты не светило. Ты просто врач, который должен помочь.

Но была и вторая, куда более веская причина.

Главврач этой больницы, Петр Ильич.

Человек, который много лет назад увидел во мне искру. Он помог пробиться. Выбил целевое направление, прикрывал, когда я косячил на первых курсах, и, по сути, сделал всё, чтобы я стал тем, кем являюсь сейчас.

Я ненавидел быть в долгу.

Но этот долг я отдавал с удовольствием.

Когда у Петра Ильича увольнялся очередной специалист или начинался сезонный завал, я просто садился в машину, ехал за триста километров и брал смены.

— Здравствуйте, у отца сильное воспаление после контакта с химикатами в гараже. Он сопротивлялся, но я его притащила. Посмотрите, пожалуйста.

Мои пальцы замерли над клавиатурой.

Этот голос. Быстрый, чуть сбивчивый, с этими невыносимо знакомыми, звонкими интонациями.

Да быть этого не может.

— Проходите. Раздевайтесь по пояс и садитесь.

Развернулся на скрипучем стуле.

Передо мной стоял крупный седой мужчина с виноватым выражением лица. А рядом с ним…

В джинсах, в каком-то уютном безразмерном кардигане, с растрепанными волосами и глазами, которые сейчас напоминали два блюдца, полных абсолютного ужаса.

— Ланская?

— Нет.

Я едва не рассмеялся в голос, разглядывая это потрясающее в своей наглости отрицание реальности.

— Нет?

— Я не она, — пискнула Виолетта, отступая на полшага назад.

— Поразительное сходство, а ваша сестра-близнец Виолетта знает, что вы носите ее лицо и голос?

Ее отец, уже наполовину стянувший клетчатую рубашку, перевел растерянный взгляд с меня на дочь.

— Вилка, ты чего? Вы знакомы, что ли?

— Нет!

— Да, — одновременно с ней ответил я. — Мы пересекались в Москве. Медицинский мир тесен. Присаживайтесь, — кивнул мужчине на стул рядом со мной. — Показывайте, что у вас.

Он грузно опустился на стул, вытянув руку. Виолетта осталась стоять у двери, напоминая соляной столб. Я физически ощущал, как в ее голове сейчас искрят и коротят провода.

Надел перчатки и склонился над рукой отца.

— Солидол, бензин или тормозная жидкость? — спросил я, осматривая багрово-синее пятно с отеком.

— Ну… там смесь была. Я оттирал, потом мазнул солидолом, чтоб не сохло.

Поднял на него глаза.

— Солидолом. Химический ожог.

— Ну деды же мазали!

— Деды, уважаемый, до пятидесяти лет доживали и считались долгожителями. А у вас контактный дерматит, осложненный химическим ожогом и, судя по всему, вторичной инфекцией, потому что солидол создал идеальную пленку для размножения бактерий.

— Я ему говорила! — вдруг ожила у двери Виолетта. — Я ему говорила, что он себе руку отгноит!

— И были абсолютно правы, — согласился я, снимая перчатки. — Вам повезло, что дочь вас притащила. Еще пара дней, и мы бы тут не мазями спасались, а в хирургии гной резали.

Мужчина побледнел.

— Выпишу вам рецепт. Антибиотик широкого спектра, мазь с кортикостероидом и антисептик. Сейчас пройдете в процедурный кабинет по коридору направо. Скажете Ниночке, что от меня. Она вам промоет всё по правилам и наложит стерильную повязку. Потом вернетесь за рецептом.

— Понял, доктор. Спасибо, — он проворно подхватил рубашку и выскочил за дверь, явно радуясь возможности сбежать от нотаций.

Дверь за ним захлопнулась.

В кабинете повисла тишина, нарушаемая только гудением системного блока.

Я откинулся на спинку стула, сложил руки на груди и приготовился к спектаклю. Ждать долго не пришлось.

Виолетта отлипла от стены. В ее глазах паника мгновенно сменилась праведным, горящим возмущением. Она сделала два шага к моему столу, уперлась в него руками и угрожающе нависла надо мной.

— Вы что меня преследуете?!

— Простите?

— Вы меня преследуете! — повторила она громче, ее ноздри смешно раздувались. — Как вы узнали, где я живу?! Зачем вы сюда приехали?! Это маньячество, Разумовский! Я понимаю, что я вас отчитала на том приеме, но ехать за мной в другой город, чтобы… чтобы что?! Отомстить?!

— Виолетта Максимовна, давайте включим ту часть вашего мозга, которая отвечает за критическое мышление.

— Она у меня включена!

— Очевидно, нет. Потому что если бы она работала, вы бы заметили один простой факт.

— Какой еще факт?!

— Я сижу на своем рабочем месте. За столом. В кабинете, за которым закреплен. Я нахожусь здесь с восьми утра.

Она моргнула.

— И что?

— А то, Виолетта, что это вы зашли в этот кабинет и вы привели сюда своего отца. Учитывая законы физики и логики, если в этой комнате кто-то кого-то и преследует, то это вы — меня.

Ланская открыла рот. Потом закрыла. Потом снова открыла.

Ее лицо начало стремительно заливаться краской. От шеи до самых корней волос. Это было настолько выразительно, что я мысленно поставил диагноз: острая реакция осознания собственной глупости.

— Но… вы же в Москве! Что вы делаете в нашей поликлинике, где на стенах грибок, а аппарат УЗИ помнит Брежнева?!

— Лечу людей, Виолетта. Удивительное совпадение с моей профессией, не находите?

Она закрыла лицо руками и издала сдавленный, мученический стон.

— За что мне это… — простонала сквозь пальцы. — Почему именно вы? Я же приехала сюда, чтобы спрятаться от вас!

— Спрятаться? — я приподнял бровь. — От меня? Зачем?

Она резко убрала руки.

— Затем, что я вела себя как дура на том приеме! Затем, что я сама себя спалила, наорала на вас при вашем друге, обвинила в нарушении этики, а потом полночи лежала и понимала, что вы вообще-то ничего такого не сделали, а я устроила цирк! И мне было стыдно! И я не хотела извиняться! И я приехала сюда, к маме на борщ, чтобы забыть этот позор, а тут сидите вы!

Она выдохнула, тяжело дыша, словно только что пробежала стометровку.

Я смотрел на нее, и мое лицо оставалось совершенно непроницаемым. Хотя внутри, признаться честно, я ликовал.

— Это было самое экспрессивное извинение в моей практике.

— Это не извинение! Это констатация факта!

— Хорошо. Я принимаю вашу констатацию факта.

Ланская снова замерла, подозрительно щурясь.

— Вы что, не будете меня отчитывать?

— Зачем? Вы сами справляетесь с этим блестяще.

Она сдулась. Как шарик, из которого выпустили воздух. Плечи опустились, она плюхнулась на стул, который только что освободил ее отец, и посмотрела на меня уже без злости. Просто с какой-то тотальной, искренней усталостью.

— Григорий Васильевич, — тихо сказала она. — Вы же не местный.

— Нет.

— Значит, вы приезжаете сюда временно.

— Верно.

— Вы верите в проклятья? Ну, знаете, в то, чтобы при любых обстоятельствах, в любой точке карты я попадала в самые идиотские ситуации именно перед вами?

Я не выдержал.

Уголки моих губ дрогнули, и я тихо, коротко рассмеялся.

Виолетта замерла, глядя на меня так, словно я только что превратился в единорога.

— Что касается проклятий, медицина бессильна, — ответил, возвращая себе самообладание, хотя сделать это было уже сложнее. — Но если вам станет легче, то я рад, что вы приехали.

— Рады?

— Вы не пришли на контрольный прием в Москве. И я не мог закрыть вашу карту. Как вы себя чувствуете?

— Отлично. Ваша коллега, Анна Сергеевна, сказала, что я полностью здорова. Мой Хищник официально переведен в статус безобидного домашнего котенка.

Я кивнул, не поднимая глаз от бумаги.

— Рад это слышать. Кружева всё еще под запретом на неделю, надеюсь, она вам это сказала.

— Сказала.

Я поставил печать на рецепт, оторвал листок и протянул ей. Она взяла бумагу, старательно избегая моего взгляда.

— Ну… Тогда мы пойдем. Папа сейчас вернется от медсестры.

Виолетта развернулась и уже взялась за ручку двери, собираясь исчезнуть из моей жизни во второй раз. И тут я поймал себя на мысли, что перспектива ночевать там, где я обычно останавливался в этом городе, вдруг стала казаться совершенно невыносимой.

— Виолетта, подождите.

Она настороженно обернулась.

— Раз уж вы местная… Возможно, вы сможете меня проконсультировать. Можете посоветовать какой-нибудь приличный отель? Мне нужно заселиться на неделю. А то, простите за выражение, в последние разы те места, где я останавливался, были форменными клоповниками.