Моя по праву стали

Моя по праву стали

Глава 1. Ржавчина на его стали

Астрид знала о голоде всё.

В своей прошлой жизни — до серого дыма этого длинного дома — она видела, как младший брат обгладывает сырые рыбьи кости, потому что мука закончилась месяц назад. Их отец, Бьёрн-Неудачник, проиграл проезжему головорезу землю, лодку и остатки чести в кости. Мать высохла от кашля, став прозрачной, как первый лед. Они выжили лишь потому, что Астрид научилась улыбаться так, будто у нее есть надежда. Светлый цветок на выгоревшем пепелище. Но цветы не живут там, где правит волчья стая.

Ей только исполнилось восемнадцать, когда ее продали ярлу Эйвинду за три мешка ячменя и старую корову. Корова стоила дороже невесты. Когда мать повязывала ей на голову ленту, руки старухи тряслись не от возраста, а от облегчения: одним ртом меньше. «Будь хорошей женой, цветочек», — прошептала она, толкая дочь к жениху. В этом шепоте звучала мольба спасти семью ценой дочери.

Теперь этот цветок стоял посреди зала ярла Эйвинда, пытаясь стать невидимым. Вокруг мокли псы, киснул эль и гнила прелая солома. Дым очага ел глаза. На Астрид была свадебная рубаха из грубого льна — тяжелая, влажная ткань, которую ткали всю неделю к полнолунию.

На фоне закопченных стен и покрытых шрамами лиц местных воинов сама девушка казалась чужеродным элементом, случайно залетевшим сюда лепестком. Хрупкая, выточенная из молодого льда, словно северное солнце никогда не касалось ее кожи. Ее кожа оставалась тонкой и молочной, туго натянутой на ключицах. Густая коса цвета выбеленного льна падала ниже поясницы тяжелым шелком — роскошь, которой не было ни у одной женщины в этом зале. А глаза... Огромные, голубые, занимавшие половину бледного лица, сейчас были полны животного ужаса. Рядом возвышался Торстейн.

Он был соткан из другой материи. Из камня, железа и непроглядной северной ночи. Его волосы, темные, как вороново крыло, небрежно перехватывал кожаный шнур, но влажные пряди все равно падали на лицо, скрывая единственный зрячий глаз. Второй закрывало бельмо — молочно-белое пятно старой битвы, делавшее черты похожими на маску идола. Резкие линии челюсти, нос, сломанный минимум трижды, сеть шрамов, белевших на смуглой коже при свете огня. Он двигался плавно, хищно, заполняя собой пространство даже в покое. От него пахло застарелым потом, выделанной кожей и холодной сталью.

— Пейте! — взревел старый Свейн со своего почетного места, стуча кружкой по столу. — За моего сына! Наконец-то волчонок нашел себе нору. Жаль только, досталась ему вместе с облезлой мышью.

По залу прокатился угодливый смех хирдманов. Торстейн даже не дрогнул. Он взял рог с медом, поднес к губам, но перехватил взгляд отца. Свейн ухмылялся, глядя прямо на Астрид. В этой улыбке читалось обещание: «Она твоя жена только на словах, щенок. После первой ночи я ее заберу».

У Торстейна свело скулы. Он слишком хорошо знал цену отцовской «заботы». Двадцать лет назад, вернувшись из первого похода без добычи, потеряв щит, он узнал, как Свейн вбивает уважение ногами. Железный сапог конунга ломал ребра десятилетнему мальчишке медленно, методично, пока тот не начал захлебываться кровью во дворе. С тех пор Торстейн спал с ножом под подушкой, а слово «отец» вызывало желание проверить заточку топора. Кровь за кровь. Боль за боль.

Торстейн поставил рог обратно так резко, что мед выплеснулся на грязные доски.

— Мы уходим, — его голос прозвучал низко, перекрывая гул. Скрежет камня о камень. Не терпящим возражений тоном он бросил старейшине: — Брачный договор скреплен кровью. Остальное — формальности для бондов.

Астрид почувствовала, как внутри оборвалось в ледяную пустоту. Она ждала пиршества, песен, хотя бы ночи передышки. Но муж уже поднимался, нависая черной скалой.

Дорога до усадьбы заняла меньше часа сквозь метель. Ни факелов, ни слуг. Только ветер в стропилах и абсолютная темнота.

Тяжелая дубовая дверь закрылась за ними, отсекая рев бури. Усадьба встретила запахом смолы; железом здесь владел хозяин — дом казался чужим логовом.

Торстейн шагнул внутрь первым. Скрипнула перевязь, когда он сбросил меховой плащ на пол. В очаге робко затрещало пламя, выхватывая из мрака силуэт. Шрамы казались черными трещинами на граните.

— Раздевайся, — приказал он, поворачиваясь к ней спиной и подбрасывая поленья.

Его прямота ударила под дых. Без прелюдий, без ласковых слов, которые дарили друг другу молодожены в деревне ее родителей. Просто приказ.

Пальцы Астрид, покрасневшие от холода, путались в завязках сорочки. Льняная ткань упала бесформенной лужицей. Она осталась стоять нагой, инстинктивно прикрывая грудь и живот, хотя понимала тщетность жеста. Ей казалось: сожмись достаточно сильно — и станешь невидимой.

Скрипнули половицы. Он подошел. От него исходил жар, способный расплавить снег. Торстейн остановился в шаге, рассматривая. Взгляд был оценивающим, холодным, словно он прикидывал вес купленного скота.

— Подними руки.

Она сглотнула вязкий ком страха, но послушалась.

Он обошел ее кругом. Огромная ладонь — загрубевшая, покрытая мозолями от рукояти меча — легла на затылок. Пальцы сжались, жестко фиксируя голову.

— Смотри на меня, — прорычал он.

Астрид подняла ресницы. Макушка едва доставала ему до ключиц. Она утонула в единственном зрячем глазу. Там не было нежности — глухая стена власти. Он изучал ее лицо, задержавшись на искусанных губах, спустился к шее, где отчаянно билась жилка.

— Боишься? — спросил он тихо. Проверял границы собственности.

Ее губы пересохли.

— Да, — выдохнула она честно. Ложь между ними началась бы с первого вздоха, и она не собиралась начинать брак с обмана.

Уголок его рта дернулся в подобии усмешки. Рука надавила сильнее, принуждая запрокинуть голову, открывая горло.

— Правильно делаешь.

Второй рукой он расстегнул ремень своих штанов.

То, что началось дальше, не имело ничего общего с девичьими грезами. Никакой игры или соблазнения. Первобытное присвоение. Он поднял ее на руки легко, словно пушинку, и опустил на низкую лавку, покрытую жесткой медвежьей шкурой. Холод обжег лопатки.

Торстейн накрыл ее телом, тяжелое колено вклинилось между бедер. Астрид зажмурилась, ожидая боли, которая разорвет ее пополам. Но вместо этого почувствовала сокрушительную тяжесть. Давление мужского тела прижало надежнее цепей. Мир снаружи хотел поглотить ее — холод, голод, война. А здесь, под весом этого человека, стало безопасно. Боль придет позже; сейчас же было лишь ощущение мощи, которой нельзя не подчиниться.

Он вошел в нее двумя короткими, настойчивыми толчками, преодолевая сопротивление застывшего от холода и страха тела. Астрид вскрикнула, впиваясь ногтями в литые мышцы его спины, но не оттолкнула. Звук потонул в треске поленьев.

Движения Торстейна сначала были рваными, почти грубыми — он клеймил, доказывал отцу через расстояние, что эта женщина теперь помечена его семенем. Каждое движение тяжелого бедра вбивало ее в шкуры. Но затем ритм изменился. Грубость никуда не делась, однако к ней добавилась хищная внимательность. Он услышал, как изменился ее вдох, почувствовал, как перестало каменеть тело. Его рука легла на горло — не сжимая, давая почувствовать биение пульса под пальцами.

Когда мир рассыпался вспышкой, Астрид содрогнулась в крике. И услышала в ответ низкий грудной рык освобождения. Он упал на локти рядом, подмяв своим весом, но тут же перенес массу тела вбок, чтобы не раздавить.

Они лежали в тишине, прерываемой лишь воем ветра. Жар очага наконец добрался до замерзших костей.

Торстейн повернул голову. На фоне огня его профиль выглядел высеченным из старого дерева.

— Старик попытается забрать тебя, — произнес он в потолок. Голос после рычания звучал хрипло. — Как только узнает, что ты понесла. Или решит, что твой брат может претендовать на мой надел.

Астрид смотрела на шрам, перечеркивающий бровь.

— Я знаю, — прошептала она. Страх свернулся змеей внизу живота, но поверх проступило другое чувство. Собственничество мужа пугало, но оно же становилось щитом.

— Завтра начнешь учиться держать нож, — внезапно сказал он, протирая большим пальцем испарину с ее виска. Жест вышел собственническим, лишенным ласки, но интимным. — Если хочешь выжить, пока я буду вырезать опухоль по имени Свейн.. — Как только узнает, что ты понесла. Или решит, что твой брат может претендовать на мой надел.

Астрид смотрела на его шрам, перечеркивающий бровь.

— Я знаю, — прошептала она. Страх никуда не ушел, он свернулся змеей внизу живота, но теперь поверх него проступило другое чувство. Собственничество мужа пугало, но оно же становилось ее единственным щитом.

— Завтра начнешь учиться держать нож, — внезапно сказал он, протягивая руку и большим пальцем стирая испарину с ее виска. Жест получился почти собственническим, лишенным всякой ласки, но удивительно интимным. — Если хочешь выжить, пока я буду вырезать опухоль по имени Свейн.

Глава 2. Огонь не прощает слабости

Астрид проснулась от тишины.

В деревне отца утро всегда начиналось с гомона: мычала недоеная корова, ругались на заднем дворе куры, мать кашляла у печи. Здесь же стояла глухая, ватная пустота, которую нарушал лишь свист ветра в щелях между брёвнами и редкий треск остывающего очага. Постель рядом была ледяной. Огромная медвежья шкура хранила только примятую форму его тела, но сам Торстейн исчез вместе с первыми лучами солнца.

Холод пробирал до костей. Тонкая рубаха не спасала от сквозняка, тянувшего по земляному полу. Астрид села, обхватив колени руками, и впервые позволила себе осмотреться при дневном свете. Их спальня оказалась крошечной каморкой за очагом — темной, закопчённой, пропахшей мужским потом и железом. На стенах висели связки сушеных трав, тускло поблескивали лезвия топоров. Никакой резьбы, никаких ярких тканей, которые были даже у их нищего соседа-бонда. Только функциональность выживания.

Дверь со скрипом отворилась, впуская облако морозного пара. Вошёл не Торстейн. Сгорбленный седой старик в залатанной тунике молча поставил на сундук у стены деревянное ведро с водой и кусок серого мыла. Он мазнул по ней безразличным взглядом, кивнул на дверь во двор и вышел, оставив Астрид одну с запахом дыма и сырости.

Она поняла это без слов. «Твой дом. Твоя забота».

Астрид заставила себя встать. Ноги подкашивались после ночи, мышцы ныли тупой болью. Она плеснула в лицо ледяную воду из ведра, вздрогнув от холода, и вышла в главный зал усадьбы.

Огромное пространство давило сводчатым потолком. Посреди зала зиял черный провал очага, над которым на цепях висел почерневший котел. Пол был покрыт грязной соломой, перемешанной с костями и объедками вчерашнего пира. У дальней стены спали прямо на лавках несколько хирдманов, завернувшись в вонючие шкуры. Один из них открыл мутный глаз, посмотрел на тонкую фигурку хозяйки и презрительно сплюнул в огонь.

У Астрид пересохло во рту. Ей нужно было приготовить еду. Дома она толкла ячмень в ступе или перебирала горох, но здесь... Перед ней лежала груда мороженой свинины, мешок неочищенного лука, от которого слезились глаза, и бочонок прогорклого масла. Огромный чугунный котел, который она вряд ли смогла бы сдвинуть с места, стоял неподалеку.

Она решила начать с простого — сварить густую похлебку, как делала мать. Астрид схватила первое попавшееся полено, чтобы подтянуть тяжелую треногу ближе к огню. Деревяшка выскользнула из ослабевших пальцев и с грохотом покатилась по камням. Хирдман на лавке снова выругался.

Собравшись с духом, она взяла нож. Лезвие оказалось шириной в две ее ладони и тяжелым, как боевое оружие. Пока она пыталась расколоть мёрзлую ногу вепря, нож соскальзывал с кости, раз за разом оставляя на указательном пальце глубокие порезы. Кровь капала в солому, смешиваясь с грязью. Мясо не поддавалось. Когда ей наконец удалось отколоть жалкий кусок плоти, он упал мимо котла, ударившись о камень с мокрым чавканьем.

Разозлившись на собственную никчемность, Астрид схватила ковш, зачерпнула воды из ведра и залила дрова. Огонь сердито зашипел, выбросив столб черного едкого дыма, а затем окончательно умер, погребенный под сырыми дровами.

— Бестолочь, — раздался голос прямо над ухом.

Астрид подпрыгнула, роняя пустой ковш. Торстейн стоял за спиной совершенно бесшумно. От него пахло снегом, конским потом и кровью. Его кожаный доспех был расстегнут на груди, открывая широкую полосу бледной кожи, исполосованной старыми белыми шрамами.

Он опустил взгляд на ее руки. Лицо воина осталось непроницаемым, но единственный зрячий глаз потемнел. На дрожащих пальцах чернела грязь; сукровица из порезанного пальца стекала по запястью. А перед очагом валялась загубленная нога вепря и лужа грязной воды.

Торстейн медленно выдохнул через нос. Звук напоминал скрежет точильного камня.

— Ты залила последние сухие дрова? — спросил он тихо, обманчиво спокойно.

Астрид вжала голову в плечи, ожидая удара. Так поступал отец, когда мать приносила ему холодную еду. Но вместо пощечины огромная ладонь мужа жестко, почти болезненно сжала ее подбородок, заставляя поднять голову и смотреть ему в глаза.

— Посмотри на меня, — приказал он.

Его пальцы стискивали челюсть так, что зубы едва не хрустели.

— Я взял тебя не для того, чтобы ты украшала скамью своим страхом. Мне нужен наследник, которому не придется жрать древесную кору. А какой сын родится от женщины, которая сама подыхает с голоду?

Он отпустил ее так же резко, оттолкнув от себя. Астрид пошатнулась, едва удержавшись на ногах.

Торстейн шагнул к котлу. Не глядя на нее, он сбросил испорченное мясо на утоптанный пол — прямиком под ноги спящим воинам. Затем присел на корточки перед мертвым очагом.

— Сюда смотри, — бросил он через плечо.

Астрид замерла, боясь дышать. Мужчина, способный одним ударом сломать хребет медведю, сейчас делал то, что считалось позором для свободного человека. Он начал раздувать угли сам. Широкая спина напряглась, рельеф мышц перекатывался под кожей при каждом резком выдохе. Он втягивал воздух сквозь сжатые зубы, посылая струи кислорода в золу. Через минуту редкие искры затлели, поймав сухую бересту, и пламя начало жадно лизать новое дерево, которое он подкладывал сухими, точными движениями.

Закончив, он поднялся. Обернулся. В его взгляде больше не было спокойствия — там плескалось холодное бешенство пополам с чем-то похожим на горькое разочарование.

— Женщина, которая не может добыть огонь, недостойна глотка воды, — процедил он. — Если сегодня вечером в этом котле не будет мяса, я привяжу тебя к столбу в центре зала. Голую. И каждый воин моего дома сможет посмотреть, стоит ли брать в жены дочь труса, неспособную сварить элем.

Он запахнул кожаный жилет. Развернулся. Сделал два шага обратно к ней, нависая черной скалой. Расстояние сократилось настолько быстро, что Астрид инстинктивно дернулась назад.

Он перехватил ее окровавленное запястье своей огромной ладонью. Хватка была железной, но боли не причиняла.

— Подними нож, — приказал он, кивнув на лезвие, валявшееся в грязи.

Астрид сглотнула, но послушалась. Пальцы плохо слушались от холода и страха.

— Вот так, — его голос стал ниже, превращаясь из рыка ярла в рокот наставника. Он встал позади нее, вплотную, закрывая собой остатки тепла очага. Одной рукой он накрыл ее кисть поверх рукояти, смыкая их пальцы на обмотке. Другой жестко зафиксировал ее локоть, не давая руке дрогнуть. — Локоть выше. Вес тела переноси вперед. Бей не силой руки — весом всего корпуса. Целься в стык суставов.

Он чуть нажал на ее спину, задавая наклон.

— Повтори замах. Медленно.

Подобные уроки стали регулярными. Днем он гонял ее до седьмого пота с тяжелым тренировочным тесаком, сбивая костяшки в кровь о деревянный щит. Ночью, если сон не шел, учил правильно взвешивать лезвие в руке. Его обучение не знало жалости, но оно давало странное, извращенное чувство контроля над собственной жизнью. Боль от клинка была понятнее, чем липкий ужас брачной ночи.

Она осталась стоять посреди разгромленной кухни, чувствуя, как горит натруженная кисть. Слезы унижения обожгли горло, но замерзнуть они не успели — их высушил новый, холодный гнев. Страх никуда не ушел, он свернулся змеей внизу живота. Но теперь поверх него проступило другое чувство. Собственничество мужа пугало, однако именно этот стальной захват на ее руке дал понять: он намерен оставить ее в живых. Любой ценой.

Она перевела взгляд на кресало и кремень, висящие на крюке у двери. Кусок металла показался ей таким же тяжелым, как судьба, рухнувшая на плечи.

Торстейн

Глава 3. Кровь на сосне

Запах горелого мяса, казалось, навсегда въелся в ее волосы и кожу. Астрид сидела на низкой скамье у стены, обхватив колени руками, и смотрела на дверь. Утренний приказ Торстейна звенел в ушах ледяным эхом. Страх перед публичным унижением оказался лучшим учителем, чем любая ласка. Она знала: если он вернется к закату и не учует запаха жареной свинины, он сдержит слово.Она снова попыталась развести огонь. Пальцы, сбитые в кровь утром, саднило, но теперь движения стали чуть более осмысленными. Она больше не пыталась рубить тушу — срезала мясо тонкими полосками с костей охотничьим ножом мужа, который еле могла поднять двумя руками.Солнце начало клониться к верхушкам черных елей, окрашивая снег за окном в цвет запекшейся крови, когда тяжелые ворота усадьбы содрогнулись от удара снаружи. Это был не вежливый стук просящего ночлега странника, а глухой, требовательный удар кулаком по окованному дереву.Хирдманы, дремавшие у очага, лениво подняли головы. Старший из них, одноглазый хускарл, произнес:— Кого там тролли несут?Но прежде чем кто-то успел подойти к двери, створки распахнулись настежь, едва не слетев с петель. Внутрь ввалились шестеро мужчин. На их кожаных куртках виднелись нашивки — цвета дружины старого Свейна.Вперед вышел человек с гнилыми зубами и шрамом через всю лысину. Он обвел зал мутным взглядом, задержавшись на съёжившейся Астрид дольше положенного.— Ярл дома? — голос визитера был хриплым от мороза и наглости. — Конунг Свейн прислал нас напомнить своему сыну о сыновьем долге. И проверить, ту ли женщину он греет в своей постели. Говорят, твоя птичка слишком тощая для наших северных зим. Может, поделимся теплом по-родственному?Мужики загоготали. Двое из них двинулись прямо к Астрид, протягивая грязные руки. Один уже схватил ее за косу, заставляя вскрикнуть от боли и запрокинуть голову.Время для нее остановилось.То, что произошло дальше, заняло меньше десяти ударов сердца, но отпечаталось в памяти кровавым кошмаром.Дверь во внутренние покои, где Торстейн правил лезвие своего топора, даже не скрипнула. Просто тень слева от входа вдруг обрела плотность.Торстейн не стал тратить время на крик или угрозы. Его первый удар был прикладом секиры в лицо тому, кто держал Астрид за волосы. Звук ломающейся переносицы хрустнул как сухая ветка. Бандит рухнул назад, заливаясь кровью.Второй даже не успел понять, что вожак мертв. Топор вошёл ему под ключицу, пробив плохую кольчугу так же легко, как нож входит в масло. Хрип оборвался бульканьем.Остальные замерли лишь на секунду. Но этой секунды хватило.Это была не битва. Это было истребление. Торстейн двигался между ними, используя тесноту зала как оружие. Он подставил подножку одному, впечатав его лицом в край очага — запахло палёным волосом и мясом. Другому он просто сломал шею голыми руками, когда тот попытался замахнуться мечом. Лысый со шрамом выхватил клинок, но острие широкого скрамасакса Торстейна вошло ему в открытый рот снизу вверх, выйдя через макушку.Тишина вернулась внезапно, став густой и тяжелой. С потолка медленно падали редкие хлопья сажи. Весь пол у ног Торстейна превратился в скользкое багровое месиво. Он тяжело дышал, грудь вздымалась под промокшей кожей доспеха. С лезвия его топора капала густая кровь.Он перевел взгляд на свои руки, все еще сжимающие горло мертвеца. Разжал пальцы. Тело мешком упало к его ногам. Только тогда он посмотрел на Астрид.Она стояла, прижавшись спиной к стене, глядя на него огромными, совершенно сухими глазами. Ужас никуда не ушел, но теперь это был ужас иного рода. Тот, кто только что размозжил череп трем здоровым мужчинам ради того, чтобы до нее не дотронулась грязная рука, смотрел на нее так, словно сам удивлялся собственному безумию.Кровь стекала с его пальцев на земляной пол.Астрид сделала шаг вперед. Ноги плохо слушались. Она подошла к нему вплотную, игнорируя липкую лужу под сапогами. Протянула дрожащую руку и коснулась его щеки — той стороны лица, где кожа была гладкой.— Ты... разорвал их всех, — прошептала она. Ее голос сел от дыма и пережитого страха.Торстейн перехватил ее запястье. Его хватка была железной, но впервые в ней не было намерения причинить боль или утвердить власть. Он просто нуждался в опоре. Единственный зрячий глаз потемнел почти до черноты, зрачок расширился, поглотив остатки радужки.— Они посмели дышать твоим воздухом, — прохрипел он, наклоняясь ниже. — Никто. Никогда. Не смеет касаться тебя. Даже смотреть слишком долго. Поняла?Его губы нашли ее рот жестоко, требовательно, вбивая этот закон поцелуем. Это не было похоже на ночь свадьбы. Там было присвоение собственности. Сейчас это была клеймящая метка. Моя. Выжившая моя.Его руки, все еще липкие от чужой крови, легли на ее бедра, поднимая тяжелую шерстяную юбку грубой рукой. Он прижал ее к бревенчатой стене, впиваясь пальцами в плоть так, что завтра наверняка останутся синяки в форме звериных лап.Астрид вскинула голову, открывая шею. Поцелуи спускались вниз — жадные, горячие, перемежающиеся рычащими звуками, которые он издавал ей в ключицу. Он кусал ее кожу — не больно, а отчаянно, словно пытался выпить страх из ее жил.— Я убью любого, — прорычал он, разрывая ворот ее сорочки. Ткань с треском лопнула, обнажая бледное плечо. — За один твой синяк, которого я не бил. За одну слезу, которую пролил не я.Внезапно он замер. Грудь тяжело вздымалась, мышцы плеч ходили ходуном. Резня высосала из него силы быстрее, чем любой зимний поход. Адреналин битвы схлынул, оставив после себя пустоту и дрожь в коленях.Его нетерпение сменилось острой, животной необходимостью. Торстейн подхватил ее на руки — движение вышло менее хищным, скорее рваным от усталости — и опустил на ближайшую лавку. Он расстегнул пряжку ремня и рванул завязки штанов одной рукой, второй лихорадочно задирая ее рубаху.Астрид цеплялась за его плечи, царапая жёсткую кожу ремней. Боль от вторжения смешалась с оглушительным пониманием: эти шестеро умерли не защищая честь ярла. Они умерли потому, что посмотрели на нее. Эта мысль, чудовищная в своей сути, посылала по позвоночнику волны жара, гасящие остатки здравого смысла. Когда мир рассыпался искрами, она вонзила зубы в его плечо, заглушая крик, чувствуя на языке соленый вкус его кожи и железа.Позже, спустя долгое время, когда дыхание выровнялось, Торстейн медленно отстранился. Он привел в порядок свою одежду, затем аккуратно оправил ее разорванную юбку, стараясь не смотреть ей в глаза.Без единого слова он развернулся, перешагнул через тело лысого и пошел к колодцу во дворе смывать кровь.Астрид осталась стоять у стены. Ноги подкосились, и она сползла на пол. До ее ноздрей наконец добрался запах.Из котла над очагом валил густой черный дым. Похлебка сгорела дотла.

Глава 4. Вес крови

Кровь замерзает быстро.

Астрид узнала об этом утром, когда вышла во двор за водой для котла. Солнце висело над лесом тусклым медным диском, но тени от частокола оставались синими и глубокими. Там, под навесом дровяника, куда слуги уволокли тела вчерашних гостей, снег просел и покрылся бурой ледяной коркой. Ворон уже успел выклевать глаз лысому со шрамом. Птица лениво каркнула при виде Астрид и даже не подумала взлететь.

Её желудок свело спазмом голода, но страх перед Торстейном был сильнее тошноты. Приказ ярла оставался в силе: еда к закату. Смерть шестерых мужчин никак не отменяла законов пустого брюха.