Тарский горячий твой

Хорошо. Пусть пахнет мною тоже.

Вечером Петрович вернулся, и мы приступили к главному – украшению. Он хотел свалить всё на меня, но я сказала, что без мужчины я ни за что не справлюсь с такой огромной ёлкой, а ещё я высоты боюсь и электричества немного.

Иван разрешил мне включить музыку и вообще был душкой. В домашней одежде он выглядел не страшным боссом, а обычным мужиком. Симпатичным и обаятельным. Лёд между нами немного подтаял. Совместная деятельность сближает, знаете ли.

Он залез на стремянку, я подавала игрушки.

– Левее… Нет, правее! Ой, дайте я сама!

– Нет уж, я сам, Юленька! Куда вешать-то эту вашу стеклянную ху... Украшение это?

– На ту ветку, саму толстую!

На мишуре мы немного закусились. Я хотела повесить её свободными петлями, он настаивал на строгой спирали. В итоге сделали и то, и другое, и стало похоже на абстрактное искусство. Когда дело дошло до звезды, я полезла наверх сама.

– Держите, – сказал он, подавая её. Я тянулась, стремянка качнулась.

– Мамочки! – заверещала я, инстинктивно хватаясь за его плечо.

Вот теперь надо орать: "мамочки". Вот это плечо! Камень, а не мускулы.

– Поймал! – его рука легла мне на поясницу, крепко, уверенно, удерживая равновесие. На секунду стало тихо. Слишком близко. Слишком тепло. Я быстро поправила звезду и спустилась вниз.

– Готово, – выдохнула я. – Включайте.

Он щёлкнул выключателем. И гостиная погрузилась в волшебный полумрак, разорванный сотнями разноцветных огоньков. Они отражались в шарах, в стекле окон, в его глазах. Ёлка получилась неидеальной, немного асимметричной, но живой и очень красивой.

– Нормально, – произнёс Иван, и в его голосе звучало настоящее, неприкрытое удовлетворение.

– Да, – согласилась я. – Очень красиво, а главное – стильно.

После такой эпопеи усталость накатила сама собой, честная, без наигрыша. Я повалилась на диван в гостиной, зевнула во всю глотку.

– Ой, всё, кажется, я труп. Так устала, сил никаких нет.

– Сейчас я отнесу коробки в подвал и отвезу вас, – сказал Иван, подхватывая самую большую.

Я проводила взглядом его мощную, широкоплечую фигуру и быстро приняла позу спящей. Лежала, стараясь дышать ровно, чувствуя, как он ходит по комнате, шуршит целлофаном.

Потом шаги приблизились. Остановились. Я сквозь ресницы увидела его силуэт на фоне мерцающей ёлки. Он постоял так, кажется, целую вечность. У меня аж нос зачесался от напряжения, но я доиграла спящую до конца.

Потом раздался знакомый шорох – Иван накрыл меня тем же тяжёлым пледом. В этот раз его рука, поправляя край, снова на мгновение коснулась моей щеки. Лёгкое, почти случайное прикосновение, от которого по спине пробежали мурашки.

Он не стал меня будить. Просто ушёл, оставив дверь приоткрытой.

Я лежала в разноцветных бликах, укутанная в его плед, и тихо-тихо улыбалась.

План «закрепиться на плацдарме» выполнялся строго по графику.

14. Иван

Утром я проснулся с мыслью о Юле. Как работодатель, конечно же. Мне показалось логичным предложить Юле жить здесь, у меня. Это было удобней и проще.

Я повторял это про себя, как мантру, пока брился. Пока выбирал рубашку. Пока спускался по лестнице, слыша, как на кухне приятно звенит посудой моя помощница.

Проще жить здесь. Не мотаться туда-сюда. Дом большой. Комнат много. Рационально.

Ра-ци-о-наль-но.

Мне уже не терпелось узнать, что сегодня будет на завтрак. Всё же правду говорят, что путь к сердцу мужчины лежит через его желудок. Словами не передать, как приятно, когда тебе женщина готовит, а не ты сам. И пусть модные блюда Юли мой организм не принимал, остальное готовила она вполне сносно.

Вот и сейчас было страсть как любопытно, чем меня будет удивлять девушка.

Зашёл на кухню, и рациональность дала трещину.

Юля стояла у окна в спортивных штанах, которые облегали её так, будто были нарисованы прямо на ней, и в растянутой футболке, выбившейся из-под пояса. Волосы собраны в небрежный хвост, несколько прядей выпали и касались шеи.

Лицо без косметики оттого живое, утреннее. Она тянулась к карнизу, пытаясь прицепить какую-то тканевую ленту к шторе, и футболка задиралась, открывая полоску гладкой, бледной кожи на пояснице.

Я замер в дверях, как школьник, застуканный за подглядыванием.

– Что это вы делаете? – спросил я, и голос прозвучал сипло, как будто прокаркала ворона.

Она обернулась. Улыбнулась так легко, будто мы живём вместе лет десять и это обычное утро обычных людей. Я от её улыбки забыл, зачем пришёл.

– Доброе утро, – пропела она. – Делаю уют.

– У меня и так уют, – буркнул я, проходя к столу.

Сегодня она постелила на него скатерть? Когда успела? И где взяла? Светлую, с едва заметным геометричным рисунком. На середине маленькая стеклянная вазочка с еловой веткой. Ветка пахла так, что сразу захотелось в лес.

Вспомнил. Кажется, соседка скатерть мне подарила. Лет десять назад. Я и забыл про неё.

Я, вообще-то, пожрать пришёл, а не тряпками любоваться.

– А что у нас на завтрак, Юленька? – с нажимом спросил я, намекая самой интонацией, что я дико голоден.

– Овсяная каша. Садитесь, Иван Петрович, уже всё готово.

Блядская овсянка. С детства её ненавижу всей душой.

– А ничего другого нет? – с надеждой спросил я. – Я овсянку не люблю.

– Мы как-то меню с вами подробно не обсуждали, – пожала плечами Юля. – Могу яичницу поджарить на скорую руку.

– Поджарьте, будьте любезны.

– И куда мне теперь кашу девать прикажете?

Сама ешь свою овсянку, раз наварила – хотел сказать я, но сказал совсем другое.

– Собаке отдайте. Она с удовольствием поест.

– Ладно, – согласилась Юля и поставила сковородку на плиту. – Как зовут собаку?

– Угрюмый. Только кормите его возле парадной двери. На задний двор лучше без меня не ходить.

Позавтракав, я стал добрее и приветливей.

– Спасибо, Юленька, – поблагодарил я девушку, когда она убирала со стола, стараясь не смотреть на её аппетитную попку, ладно обтянутую штанами.

Может, ей униформу какую-то купить, чтобы она меня с мыслей своими формами не сбивала? Но на ум приходила только одна униформа – из фильмов для взрослых. И сразу захотелось пойти почистить снег.

Так. Стоп. Я собирался с ней поговорить.

– Я хотел вам предложить жить со мной, – Юля вскинула на меня удивлённо свои зелёные глазищи. Господи, что я несу? – То есть, я имел в виду, что вам нет необходимости мотаться к тётке. Дом большой, для вас найдётся спальня.

– Ой, я даже не знаю, – смутилась девушка. – Удобно ли это?

– Это рационально.

– Такое неожиданное предложение. Я подумаю, конечно, – пообещала девушка.

– Я поехал на работу, а вы выберите себе любую свободную спальню.

Я поспешил на завод, потому что напряжение в доме было уже невыносимым. Юля была везде. Её запах на кухне, где она работала в данный момент. Её голос в гостиной, где она напевала вчера песни под свой мобильник. Её присутствие в каждом углу, куда бы я ни пошёл.

Мне нужно было срочно переключиться на другую женщину. Кое-как выждав разницу во времени с Москвой, я закрылся в кабинете и набрал заветный номер.

Сердце так и заходилось от счастья и трепета.

– Ванечка… – голос в трубке был мягким, родным, знакомым до оттенков интонации. – Как ты?

– Нормально, – ответил я. – Ёлку вчера поставил. Большую. Чтобы тебя порадовать.

– Правда? – в её голосе зазвенела радость. – Ой, я так хочу уже приехать! Представляешь, сижу здесь, смотрю на чемодан, и мне кажется, что я уже почти у тебя дома.

– Скоро будешь, – сказал я. – Я тебя очень жду.

– Я знаю, – она вздохнула. – Ты всегда меня ждёшь. Это так… трогательно. С тобой я чувствую себя в безопасности.

Неделя...

Ещё неделя, и мы будем вместе!

Вечером я поймал себя на мысли, что с нетерпением поглядываю на часы в ожидании окончания рабочего дня. Никогда такого не было, никогда я не рвался домой.

И сейчас не рвался, просто было интересно, что там делала Юля весь день? И что на ужин. Я представлял, как приеду сейчас домой. Там она, ёлка, и пахнет вкусно.

Суеты от неё, конечно, дохера и болтает она много, но можно потерпеть. Ради Ласточки.

Я загнал машину в гараж, заглушил двигатель. Усталость после рабочего дня давила на плечи, мысли о звонке Ласточке всё ещё роились в голове приятным роем.

Сквозь бетонные стены, сквозь вой ветра снаружи пробился звук. Тонкий, высокий, отчаянный.

– Помогите!..

Я замер. Рука, уже тянувшаяся к дверной ручке, остановилась в воздухе. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, тяжёлое, горячее, не в такт.

Юля.

Я вылетел из машины, ключи выпали из рук, звякнули о бетонный пол, я их даже не поднял. Ноги сами несли к выходу из гаража, в снежное месиво двора, за угол дома – на задний двор.

Мысли разлетались осколками. Что случилось? Упала с этой дурацкой стремянки? Поранилась? Кто-то чужой? Здесь, в моём дворе? Мозг лихорадочно перебирал варианты, рисуя кровавые, страшные картинки, от которых внутри всё сворачивалось в тугой ледяной узел.

Я свернул за угол и замер, тяжело дыша, готовый к самому худшему.

15. Иван

За углом было не то, что я ожидал.

Не кровь на снегу, не сломанные кости, не чужой силуэт с ножом.

Юля стояла по колено в сугробе, в расстёгнутой куртке, из-под которой выбилась футболка, волосы растрепались, лицо белое как мел, глаза огромные, безумные, полные животного ужаса. Она пятилась спиной к стене дома, выставив перед собой кастрюлю, словно ею можно было прикрыться от медведя, и пар вырывался из её рта частыми облачками.

А перед ней Яша.

Он стоял на задних лапах, возвышаясь над Юлей, как мохнатая гора, и тянул к ней морду, любопытно принюхиваясь. Его чёрный нос двигался, втягивая запахи, уши настороженно торчали. Яша выглядел заинтересованным, но для человека, который видит медведя впервые в жизни, это зрелище – хуже любого кошмара.

– Не подходите! – заорала Юля, заметив меня. – Стойте там! Он меня сейчас сожрёт! У него пасть! И когти! И он рычит!

Яша не рычал. Он фыркал, пытаясь понять, что за странное существо вторглось на его территорию, да ещё и с гостинцами. В кастрюле у девчонки явно что-то было.

Я застыл на секунду. Потом до меня дошёл весь абсурд ситуации.

– Юля, – сказал я, делая шаг вперёд. – Это Яша. Мой медведь.

– Я вижу, что это не хомяк! – она отступила ещё на шаг, поскользнулась на утрамбованном снегу и, взмахнув руками, плюхнулась прямо в сугроб. Кастрюля отлетела в сторону. – Он сейчас кинется! Уберите его! Иван Петрович, уберите! Пиздец! А-а-а!

Юля завизжала так, что, наверное, в соседней деревне собаки залаяли.

Яша, обрадовавшись тому, что кастрюля теперь бесхозная, рванул к ней и сунул в неё морду.

Я подошёл, перехватил Яшу за загривок, как нашкодившего щенка, и оттащил назад вместе с кастрюлей. Медведь не сопротивлялся, только обиженно фыркнул и посмотрел на меня с укоризной: мол, ну чего ты, я же играю.

– Сидеть, – скомандовал я.

Яша послушно плюхнулся в сугроб, сложил передние лапы и уставился на Юлю с любопытством, склонив голову набок. Медвежий взгляд говорил: «Ну чего орёшь, глупая? Я же хороший».

Я повернулся к Юле.

Она всё ещё валялась в снегу, вся мокрая, волосы растрепались, щёки были уже не белыми, а красными. То ли от мороза, то ли от адреналина. Губёшки дрожали, зелёные глазюки всё ещё распахнуты, но в них уже появлялось что-то другое – осознание, что её не съели.

– Ты какого ху... Чёрта здесь делаешь? – спросил я, внезапно перейдя на ты. Голос прозвучал резче, чем я хотел, потому что меня самого всё ещё потряхивало от адреналина.

– Я… Я вынесла вашей собаке кашу, а потом... Я просто хотела посмотреть, откуда звук… – она тяжело дышала, грудь вздымалась под тонкой футболкой. – Там за домом кто-то сопел, я думала, может, собака… или лось… А тут ЭТО!

– Яша не лось, – сказал я, протягивая ей руку.

– Да неужели? – огрызнулась она, но вцепилась в мою ладонь мёртвой хваткой.

Я потянул её вверх. Она поднялась, поскользнулась, и я придержал её за талию, чтобы не упала снова. Мы оказались лицом к лицу, слишком близко. Её грудь касалась моей куртки.

– Ты орала так, будто тебя режут, – сказал я тихо. – Я думал, случилось что.

– Ну извините, – выдохнула она. – У вас тут медведь по двору гуляет! Нормальные люди кроликов заводят! Или котов! Или хомячков! А вы… медведя!

– Это и есть почти собака, – буркнул я. – Ты наху... Зачем его выпустила?

– Я не знаю, как так получилось. Вы меня за это не уволите?

Я невольно улыбнулся. Она выглядела одновременно испуганной, возмущённой и невероятно забавной. Снег в волосах, мокрые джинсы, это возмущение пополам с облегчением.

Она замерла. Подняла на меня глаза. Зелёные, огромные.

– Вы такой смелый… – прошептала она.

И обмякла в моих руках.

– Юля! – вырвалось из меня.

Я едва успел подхватить её, чтобы она не рухнула в снег. Лёгкая, как пушинка.

Вся её неиссякаемая энергия, этот вечный двигатель, этот фонтан как ветром сдуло. Осталась только хрупкость, беззащитность, тонкие запястья, посиневшие губы.

– Юль, – позвал я резко, встряхнул её. – Юленька! Юля!

Никакой реакции.

Я подхватил её на руки, даже не думая. Куртка распахнулась, волосы рассыпались по моему плечу, щека холодная, прижатая к моей шее. Сердце колотилось где-то в горле от злости на себя, на этого дурацкого медведя, на весь этот день.

– Только этого мне не хватало, – пробормотал я и быстрым шагом понёс её в дом.

Не разуваясь, протопал в гостиную. Опустил Юлю на диван, подложил подушку под голову. Обморок у неё, что ли? Ресницы длинные, тёмные, неподвижные. Губы чуть приоткрыты.

Я опустился рядом на колени, провёл ладонью по её щеке.

Нашатырь. Где у меня нашатырь? В аптечке? А где аптечка? В ванной? В шкафу?

Из головы всё вылетело, потому что мне никогда не приходилось никого спасать. Я всегда спасал только самого себя.

Я наклонился ближе.

– Юля, очнись! Ну, пожалуйста!

Никакой реакции. По щекам её хлестать? Девушку? Я не могу, у меня рука не поднимается. Я только могу по попе девушек ладошкой шлёпать. Ну, вы понимаете.

Паника поднималась где-то в груди, холодная, липкая. Я наклонился ещё ближе, почти касаясь ухом её рта, чтобы проверить, дышит ли.

А потом случилось страшное. Наши губы встретились.

Я застыл, потому что это было неправильно. Это было не вовремя. Это было безумием.

Но её губы – тёплые, несмотря на мороз, мягкие, несмотря на всю её дерзость, – прижимались к моим так отчаянно, так жадно, что внутри меня что-то рухнуло.

Я не знаю, кто из нас сделал следующий шаг. Может, она. Может, я. Но внезапно мои ладони уже держали её лицо, пальцы запутались в её волосах, и я целовал её так, будто от этого зависела моя жизнь.

Юля ответила сразу. Её руки обвили мою шею, притягивая ближе, не оставляя пространства для сомнений. Она целовала меня неистово, горячо, будто ждала этого момента всю жизнь.

Я чувствовал её дыхание, сбивчивое, горячее. Слышал, как она выдыхает мне в рот что-то неразборчивое, похожее на моё имя. Её пальцы гладили мою шею, зарывались в волосы на затылке, дёргали пряди.

Придавив её к дивану, я чувствовал её тело под собой – молодое, упругое, манящее, дрожащее уже не от холода. Талия, которую мои ладони обхватили сами собой. Изгиб бёдер. Тонкие ключицы под тканью футболки.

Юля выгнулась навстречу, застонала, и у меня потемнело в глазах.

Я должен был остановиться.

Где-то далеко, в замерзающем уголке сознания, билась мысль о Ласточке. О том, что скоро мы будем вместе. О том, что я ждал её много лет.

Но здесь, сейчас, была только Юля. Её вкус. Её тепло. Её руки, которые не отпускали.

– Что вы делаете, Иван Петрович? – возмущённо пропищала Юля, и это прозвучало, как пощёчина.

Я? Это разве я к ней присосался? Разве это не она первая начала?

Блять, да какая уже разница?

Я резко выпрямился, сел на край дивана, провёл ладонями по лицу. Сердце колотилось как бешеное. В штанах было тесно, и это бесило ещё больше. Потому что я не мальчишка. Потому что я должен контролировать себя.

– Я делал тебе искусственное дыхание, – нашёлся я. – Как видишь, помогло. Ты как вообще? Может, скорую?

– Не надо скорую. Мне гораздо лучше. Вы меня спасли. Два раза!

– Ладно, ты это... Полежи немного, – я помог Юле снять куртку, сапоги и укрыл её пледом. – А я пойду... Мне нужно... Снег почистить.

– И медведя заприте, – напомнила она, и в голосе снова появилась эта её дурацкая лёгкость. – А то я не переживу второго раза.

– Я быстро, – пообещал я и ушёл, не оборачиваясь.

Каменные яйца звенели на всю улицу, но на морозе я начал приходить в себя. Яша сидел на том же месте, вылизывал кастрюлю.

– Пошли, хулиган, – буркнул я. – Запру тебя.

Медведь нехотя поднялся, отряхнулся, обдав меня снежной пылью, и потрусил к вольеру.

Я закрывал за ним дверцу и думал об одном: вкус её губ. Запах волос. Тепло тела под моими руками.

Я не смелый. Я трус.

Потому что боюсь признаться самому себе, что Юля мне шибко нравится.

16. Юля

После того вечера я думала, что всё изменится. Что Петрович сломается, подойдёт, скажет что-то важное, что этот поцелуй станет точкой невозврата.

Но мой рабовладелец был не из тех, кто ломается.

Вместо того, чтобы пасть к моим ногам, он включил режим «директор завода» на полную мощность.

– Юля, свечи днём не жгут.

Я молча задувала фитиль и убирала подсвечники в шкаф.

– Юля, ковёр в гостиной лежал ровно. Зачем ты его сдвинула?

Я возвращала ковёр на место, хотя он смотрелся лучше под другим углом.

– Юля, зачем ты переставила вазу?

Я кивала. Спокойно. Без улыбки. Без дерзости. Без того самого огонька, который, кажется, его и бесил больше всего. Хотя бы он начал звать меня на ты. Это уже прогресс.

Наверное...

Я решила больше с ним не заигрывать, не провоцировать на поцелуи. Я отошла в тень и ждала, пока Иван сам высунет нос проверить, не охладела ли я совсем.

Я стала идеальной горничной. Профессиональной. Невидимой. Чёткой, как армейский распорядок.

Но я видела всё.

Как он входит на кухню и сначала смотрит не на стол, а туда, где я стою. Как отводит взгляд, если я случайно оборачиваюсь. Как он следит за мной краем глаза. В отражении тёмного окна. В зеркале прихожей. Через приоткрытую дверь кабинета, когда я прохожу мимо.

Я чувствовала этот взгляд кожей. Затылком. Спиной. Каждой клеткой.

Но не оборачивалась.

Утром, когда собралась на улицу без шапки, он окликнул меня у двери.

– Юля.

– Что?

– Шапку надень.

– Да мне не холодно, Иван Петрович.

Он не стал спорить. Просто подошёл. Взял с крючка у двери мою вязаную шапку и натянул мне на голову.

Движения были грубоватыми, но я чувствовала, как осторожно он поправил её, чтобы не зацепить волосы. Пальцы задержались на висках на секунду дольше необходимого. Провели по щеке.

Может, опять поцелует?

От этой мысли сердце заколотилось, как бешеное. Я боялась спугнуть его, поэтому стояла, не шевелясь, не поднимая глаз, глядя в его грудь, чувствуя тепло его рук и запах – дерева, мороза и того самого геля для душа, которым он пользовался каждое утро.

– Не хочу, чтобы ты заболела, – сообщил Марков и отступил на шаг.

– Спасибо, – сказала я тихо.

И ушла.

А внутри всё горело, хотя на улице было минус двадцать.

Он избегал разговоров. Уходил в кабинет сразу после ужина. Возвращался с завода позже обычного. Работал допоздна. Я слышала, как скрипит его кресло за закрытой дверью.

Потом он принялся контролировать моё питание.

– Ты поела?

– Да, Иван Петрович.

– Что именно?

Я перечисляла. Он кивал и уходил, будто проверял, не уморила ли я себя голодом. Наверное, боялся, что я снова в обморок упаду?

Однажды Иван позвал меня на задний двор. Я вышла, натянув куртку поверх футболки. Шапку надела сама, чтобы не провоцировать его. Яша сидел в вольере, ворочая носом снег, и при моём появлении поднял голову.

– Иди сюда, – сказал мужчина.

Я подошла. Медведь смотрел на меня своими тёмными, немигающими глазами. Ближе, чем в прошлый раз, он казался ещё огромнее.

– Пока меня не будет, его нужно будет покормить.

Я удивилась так, что даже не сразу нашлась с ответом.

– Вы хотите, чтобы я это делала? – переспросила на всякий случай.

– Да. Клетку не открывай, если боишься. Вот здесь у него специальное отверстие для миски, – показал он мне квадратную дырку внизу решётки. – Меня не будет всего сутки.

– А если он меня всё-таки сожрёт? – спросила я, и в голосе против воли проскользнула прежняя игривость.

– Он уже тебя запомнил. По запаху. По голосу, – Иван даже не улыбнулся. – Он же малыш совсем. Погладь его, не бойся.

Яша ткнулся носом в решётку. Морда у него была огромная, но глаза почти человеческие. Внимательные. Изучающие.

Я осторожно просунула руку через решётку и погладила его морду, жалея, что у меня нет с собой никакого угощения для него.

– Он чувствует людей, – тихо сказал Иван. – Если человек врёт, боится, хочет сделать плохо, Яша это видит сразу. А если он к тебе спокойно, значит, ты хороший человек и тебе можно доверять.

Я замерла. Эти слова упали в тишину, как камни в глубокий колодец.

И вдруг стало так больно, что я физически почувствовала спазм в груди.

Потому что я не хороший человек.

Я здесь не просто работаю. Я здесь потому, что прячусь от бандита, я здесь потому, что мне нравится жить в этом доме больше, чем в тёткином, я здесь потому, что хочу соблазнить своего работодателя.

Но у Ивана уже есть какая-то мымра. И завтра он едет в Омск встречать её.

– Я справлюсь, не переживайте, Иван Петрович, – сказала ровно.

Какая она? Красивая? Умная? Добрая?

Та, ради которой он ставил эту дурацкую ёлку, наряжал дом, создавал идеальный порядок.

Я здесь просто прислуга, а она королева.

После ужина я убрала со стола, помыла посуду, протёрла поверхности. Всё как обычно. Руки делали своё дело, а мысли крутились по замкнутому кругу: она, она, она.

Смогу ли я смотреть, как они будут вместе? Здесь, в этом доме, который я уже почти считала своим?

Я зашла в прачечную, где лежали стопки выглаженного белья. Его рубашки. Белые, идеально ровные.

Я взяла одну, провела пальцами по ткани. Хлопок. Чистый. Наглаженный до хруста. Моими руками.

Я поставила утюг, включила пар. Гладила медленно, тщательно, хотя там не было ни складочки. Руки дрожали, едва заметно. Я смотрела на эту рубашку и представляла, как он наденет её завтра. Как сядет в машину. Как поедет через всю область. Как встретит её в аэропорту. Как обнимет. Как привезёт сюда.

В наш дом.

Я поправила штору, которую Иван ругал за асимметрию, выключила свет и пошла в свою комнату.

Спать. Завтра будет новый день.

И он приедет с ней. А я буду улыбаться и подавать ужин. Потому что для этого меня и наняли.

17. Иван

Дорога до Омска заняла больше времени, чем обычно. Дело было не в погоде и не в дороге, дело было во мне.

Я ехал и думал. Слишком много думал.

Сжимал руль, смотрел на серую ленту трассы и прокручивал в голове одно и то же.

Она приедет. Увидит дом. Увидит меня. Увидит, как я изменился.

Я больше не тот студент, который жил в общаге и мечтал о ней по ночам. Теперь у меня есть всё, чтобы её удержать. Дом. Деньги. Стабильность.

Я стабильный.

Это слово должно было звучать как достоинство. Как гарантия. Как обещание.

Но почему-то сегодня оно отдавало чем-то пресным. Скучным.

– Да хватит уже! – сказал я вслух. Голос в пустой машине прозвучал глухо.

Я включил радио. Какой-то рок. Гитары. Барабаны. Заглушило мысли.

Цветы я купил заранее. Заехал в знакомый магазин, где знают мой вкус. Белые розы. Крупные, плотные бутоны. Никакой вычурности. Никакой пошлости. Зелень свежая, сочная, контрастная.

Продавщица улыбнулась:

– Для особенной женщины?

Я кивнул.

Для особенной. Самой особенной.

В аэропорту было людно. Там всегда людно. Я нашёл место у выхода из зоны прилёта, встал чуть в стороне, чтобы не мешать толпе с табличками и шарами. Букет держал в руке, и вдруг он показался мне тяжёлым. Не физически, а морально.

Табло мигнуло. Рейс прибыл.

Сердце пропустило удар. Потом забилось чаще. Глубже. Гулко, как молот по наковальне. Я сжал букет крепче и поймал себя на том, что дышу через раз.

Поток пассажиров хлынул из дверей.

Я вглядывался в каждое лицо. Женщины с чемоданами, мужчины в деловых костюмах, дети, старики. Мелькали, текли, исчезали в объятиях встречающих.