Тарский горячий твой

– Не начинай, – буркнул я и улыбнулся.

Не потому, что радостно, а скорее от нервов. Саня прошёлся взглядом по кухне, по ровным стопкам тарелок, по идеально расставленным стульям.

– Ты знаешь, что меня больше всего пугает? – спросил он. – Что мужик так отпидоривает хату, будто к нему царица едет.

Саша мог говорить что угодно – ему позволено. Он видел меня разным. Даже таким, каким я себя не хотел видеть.

– Сам знаешь, что она и есть для меня царица.

– Она привыкла к другой жизни, Вань, – продолжил он уже мягче. – Ты сам понимаешь. Если хочешь, чтобы ей было… комфортно, подумай о помощнице.

– О ком?

– Домработница. Горничная. Да хоть баба из соседнего переулка, которая раз в два дня полы помоет. Не потому что ты не можешь, а потому что… ну, ты же знаешь. Женщина из московской роскоши и в наш колхоз – это пиздец.

Я поставил чайник, потому что руки надо было чем-то занять.

– Я справлюсь, – сказал я и услышал, как это звучит. Как обещание, которое я даю не Саше, а себе. Как будто от этого зависят её чувства ко мне. Её «спасибо». Её «ты мне нужен, Ванечка».

– Ты справишься. Только не надо на себе всё тащить. И ещё… – он замялся, и это было уже серьёзно. – Ты уверен, что она…

– Уверен, – перебил я слишком резко.

Уверен в чём? В том, что она овдовела? В том, что она едет ко мне потому что ей плохо? В том, что я ей нужен?

Я был уверен только в одном – в своей любви. Она у меня вечная, как асфальт, который я выпускаю на своём заводе.

Саня уехал, и я проверил гостевую комнату ещё раз. Шторы ровные. Лампа работает. Ваза пустая – цветы куплю в день приезда, свежие. Дурацкая мелочь, но мне хотелось, чтобы её встречало что-то живое, а не только мой вылизанный порядок.

Потом пошёл проверить свою живность. Пса по кличке Угрюмый и медвежонка Яшу, которого я подобрал раненого летом на охоте. Привёз домой, выходил, но отпустить пока не решился. Боялся, что опять с ним что-нибудь случится.

– Ну что, Яшка, – говорю я, открывая защёлку на двери в его клетке. – Опять не спишь? – Он фыркает. Прямо по-человечески. Как будто отвечает: А ты сам чего не спишь?– Ты понимаешь, что ты неправильный медведь? – спрашиваю я и накладываю ему в миску еду. – Все спят, а ты тут спектакль устраиваешь.

Яша встаёт на задние лапы, опирается мне на спину и тянет морду ко мне. Большой уже. Тяжёлый. Лижет мне шею, лицо.

– Эй! Я не еда! – усмехаюсь я, и Яшка переключается на миску. – Она скоро приедет, – говорю Яше тихо, сам не знаю зачем. – Говорит, ей плохо. А я… я вроде как должен быть рядом.

Яша жует, слушает. Не перебивает. Лучший собеседник из всех.

– Я без неё живу всю жизнь, как ты без спячки.

Сбоку, у вольера, сидит Угрюмый.

Пёс у меня соответствующий имени: морда суровая, уши полуприжатые, взгляд такой, будто он пережил три жизни и ни одна ему не зашла. Он не лает просто так. Он вообще редко лает. Обычно просто смотрит и этого хватает.

Угрюмый не любит Яшу. Это он его и нашёл на охоте. Не ненавидит – именно не любит. Считает его подозрительным типом. Медведь, а в клетке. Не по правилам. Разве для этого он его находил?

– Не смотри так, – говорю псу. – Яша не виноват. Он ещё маленький.

Угрюмый переводит взгляд на меня, медленно моргает. Яша, заметив внимание, перестаёт есть и садится. Нос вверх. Глаза на пса.

– Только без глупостей, – предупреждаю я обоих. – Вы мне тут ещё подеритесь.

Яша чихает. Угрюмый фыркает. Мир установлен.

Я присаживаюсь на корточки возле клетки. Снег под ногами скрипит, холод пробирается через штаны, но уходить не хочется. Тут как-то… спокойно. Проще, чем в доме.

Я выхожу со двора и думаю, что странно это всё: медведь, который не спит, пёс, который слишком много понимает, и я – мужик, который всю жизнь ждал одну женщину.

Может, и правда стоит разбавить нашу компанию горничной?

6. Юля

Я сняла с карты всё. До копейки.

Банкомат в аэропорту глотал карту, выплёвывал наличку и снова глотал, а у меня дрожали пальцы так, будто я не деньги вытаскиваю, а собственное сердце из грудной клетки. За спиной кто-то кашлянул, прошаркал чемоданом, и я дёрнулась, как от выстрела. Повернулась – обычный мужик в пуховике, скучающие глаза, телефон в руке.

Не он. Не те.

Наличные были единственным, что не оставляет следов. По крайней мере, таких, к которым привык Кулясов.

Я сунула пачку в внутренний карман куртки, застегнула молнию до горла и поймала своё отражение в стекле: бледная, глаза слишком большие, губы пересохшие. Лицо человека, который не бежит, а выживает.

Самолёт в Омск взлетел тяжело, будто тоже сомневался, надо ли. Когда колёса оторвались от земли, мне на секунду стало легче. Не потому, что я в небе, а потому не в Москве, не в его городе, не в его власти.

Я уткнулась лбом в иллюминатор и попыталась не думать. Не вспоминать, как Фёдор смотрел на меня.

«Не делай глупостей и не пытайся сбежать. Я тебя найду в любом случае. Но мне не хочется портить себе предновогоднее настроение».

В Омске пахло холодом и провинцией. Я боялась, что меня схватят по прилёту, но этого не случилось.

Я купила билет до Тары наличными. Автобус Кулясов не отследит. Вот теперь можно было расслабиться по-настоящему. Только дорога, хруст снега под колёсами и чужие разговоры.

Пожилая женщина рядом всю дорогу обсуждала с кем-то по телефону, как у них «всё подорожало, а пенсия – как была». Молодой парень в наушниках смотрел в одну точку и явно переживал свою личную драму.

Нормальная жизнь.

Тётя Таня стояла у машины, в тёплой шапке, с руками в карманах. Она стала старше, конечно. Но глаза те же. Живые. Смешливые, даже когда сердятся.

– Господи… – она обняла меня так крепко, что я на секунду перестала быть взрослой и снова стала той девчонкой, которую привозили летом в сюда и кормили до треска пуговицы на поясе джинсов.

– Ты чего такая худющая? – она отстранила меня, оглядела с головы до ног. – И бледная. Случилось что?

– Да так, – я улыбнулась, и улыбка вышла кривой. – Москва утомила.

– Поехали домой. Там тепло. Юль, ну я же просила потеплее одеваться, а не вот это вот всё! – показала она на мою коротенькую курточку.

Дом тёти Тани стоял на том же месте. Тот же забор. Те же ступеньки. Даже коврик у двери, кажется, не менялся лет сто. Ничего не изменилось, кроме кошек.

Они были везде. На спинке дивана рыжий комок с наглой мордой. На подоконнике чёрная, как ночь, тень с янтарными глазами. Под столом полосатый, который делал вид, что ему всё равно, но хвост выдавал интерес.

– Знакомься, – сказала тётя Таня, снимая шубу. – Это Фрося. Это Пират. Это… ну, это просто Кот. Я устала придумывать имена.

Кошки подошли ко мне без страха, как будто давно знали. Тёрлись о ноги, нюхали чемодан, прыгали на колени. Я опустилась на диван, и они тут же облепили меня тёплыми боками.

И всё.

Словно кто-то выключил внутри меня сигнализацию.

Я лежала три дня. Реально лежала: в пледе, обложившись кошками, которые сменяли друг друга, как караул. Спала, просыпалась, снова спала. Ела, потому что тётя Таня ставила тарелку прямо на табуретку рядом с кроватью и говорила своим привычным тоном:

– Ешь. Потом будешь страдать.

Иногда я ловила себя на том, что прислушиваюсь к телефону. Я ждала, что он завибрирует. Что появится неизвестный номер. Что голос скажет: «Ну что, доигралась, тупая пизда?»

Телефон молчал. Не знаю, хорошо это или плохо.

На третий день тётя Таня села рядом, положила мне на ноги тёплого кота и вздохнула так, будто собиралась закрывать годовую отчётность.

– Юль, – начала она спокойно. – Ты у меня тут сколько собираешься лежать?

– До весны, – пробормотала я, зевая.

– Ты отдохни, конечно, но жить-то надо. Ты работать собираешься?

– После Нового года, – ответила я и сама услышала, как это звучит: как отговорка. Детская, жалкая.

– Образование у тебя какое?

– Школа, – сказала я тихо. – Ну… девять классов. Потом… один курс поварского колледжа. Потом...

«Потом» у меня было богатое. Потом я гадала на картах. Потом убеждала людей, что «энергии сходятся», и брала деньги за то, что слушала их боли. Потом встретила Кулясову Ирину...

Тётя Таня не осудила, не закатила глаза.

– Понятно, – сказала она. – Тогда слушай. Есть вариант. – Кот на моих ногах заурчал, будто тоже прислушался. – У меня начальник, – продолжила тётя Таня. – На асфальтном заводе. Нормальный мужик, строгий, но справедливый. Дом у него большой, поэтому ему нужна горничная. Ты бы пошла? Он просил меня помочь подыскать кого-нибудь ответственного. Ну, чтоб не воровала, нос в его дела не совала, без вредных привычек...

Я сначала даже не поняла, что она реально это говорит. Горничной. Мне? Юле Пономарёвой, которая в Москве ходила с ресницами, как крылья, и строила из себя лакшери тёлочку, которой всё можно?

Я поднялась на локте, глядя на тётю Таню, будто она предложила мне лечь на рельсы.

– Тёть Тань… Вы серьёзно?

– Абсолютно, – она пожала плечами. – А что? Работа как работа. Деньги платят хорошие. Иван Петрович тебя не обидит. Зря ты что ли год на повара училась?

Господи боже. Как объяснить тёте Тане, что это ниже моего достоинства?

Я отвернулась, чтобы она не увидела, как у меня дрожит подбородок. Правда была простая и мерзкая: кроме как гадать на картах, я ни хрена не умею. Я умею красиво говорить. Умею смотреть так, чтобы человек поверил. Умею обещать судьбу. Умею выёбываться в соцсетях перед своими подписчиками.

Но я совершенно не умею жить как обычные люди.

Кем я ещё могу работать со своими девятью классами? Меня даже в "Шестёрочку" на кассу не возьмут, только полы мыть. Лучше уж у этого дедули Ивана Петровича полы намывать, чем за сотней покупателей. И никто не увидит меня за этим унизительным занятием, кроме него.

– Я согласна, – сказала я наконец и почувствовала, как внутри что-то ломается и одновременно выпрямляется.

– Вот и умница. Завтра отвезу тебя. Поговоришь. Посмотришь. Не понравится – уйдёшь.

Идти было пока что некуда. Не стояла ко мне очередь из вакансий.

Нравится, не нравится – терпи, моя красавица.

7. Юля

Коттедж Маркова я сначала даже не приняла всерьёз.

Подумала: ну, дом и дом. Откуда в Таре олигархи? Ну и что, что директор асфальтного завода? Забор просто повыше поставил, чтобы все думали, что за ним что-то крутое. А там поди избушка на курьих ножках.

Но когда тётя Таня свернула с дороги, и я увидела коттедж, мне стало неловко за свои мысли.

– Охренеть... – выдохнула я и тут же прикусила язык, чтобы не добавить чего-нибудь матерного или просто позорного.

Дом стоял чуть в стороне от других, будто ему было в падлу общаться с соседями. Большой, строгий, без вычурности – не дворец, но и не дача. Тёплый гараж на две машины, расчищенный подъезд, аккуратный двор. Даже снег здесь лежал как-то организованно.

Дверь открылась, и из дома вышел мужчина. Не вышел – возник.

Мой мозг на секунду отключился, оставив только животное, примитивное восприятие. Высокий .Причём капец какой высокий – ростом во всю дверь. И шириной такой же.

Куртка простая, но явно не из «Смешных цен». Лицо спокойное, взгляд прямой.

Красивый. Очень даже. Правильные черты лица, но не смазливый, скорее жёсткий. Скулы, будто высеченные топором, твёрдый подбородок с ямочкой, как я люблю.

И глаза. Серые, холодные, как снежная туча. Они остановились на мне, и меня будто окунули в тёплую ванну, а затем ударили током. В животе ёкнуло что-то и сладко заныло. По спине пробежали мурашки от от этой немой, подавляющей мужской силы, которая от него исходила.

Вот это мужик! Чей это, интересно туз из колоды выпал? Этот красавчик тоже тут работает? Вот было бы круто!

– Иван Петрович, – засуетилась тётя Таня, – знакомься. Юля, племянница моя.

Мать честная! Так это ОН? А где дедуля?

Поняв, что никаких пенсионеров не предвидится и в помине, я улыбнулась и протянула руку своему будущему рабовладельцу. Не заискивающе, нет. Ровно настолько, чтобы не выглядеть испуганной мышью.

– Здравствуйте, – сказала я. – Очень приятно.

Его ладонь была большой, шершавой, с мозолями. Пожал не сильно, но так, что я почувствовала каждую выпуклость, каждую прожилку. Тепло от его кожи приятно разлилось от пальцев по всей руке.

– Иван, – сказал он коротко. Голос низкий, грудной, с лёгкой хрипотцой. – Петрович, – добавил он, не намекая на субординацию, а будто по лбу мне ею дал. – Заходите.

Дом внутри оказался идеальным. Нет, не люксовым, а именно идеальным. Чисто. Просторно. Светло. Ничего лишнего. Кухня – как из журнала, но без ощущения, что тут когда-то готовили для фотосессии. Всё настоящее. Рабочее.

И... Та-да-ам! Чисто!

Я машинально огляделась, ожидая увидеть хоть что-то, за что можно зацепиться взглядом горничной: пыль, разводы, забытая кружка. Ничего.

– У вас тут… – начала я осторожно. – Порядок.

– Я не люблю бардак, – ответил Иван. – И людей, которые его создают тоже.

Ну, спасибо, сука, сразу обозначил правила игры.

Тётя Таня суетилась, рассказывала что-то про мои «заботливые руки» и «ответственность», а я тем временем понимала одну простую вещь: работать мне тут будет почти нечего.

Он один, хоть и педант. И он явно не из тех, кто разбрасывает носки и оставляет посуду в раковине «до завтра».

Мне подходит. Надо хвататься за этого Петровича обеими руками.

Плевать на зарплату. Если он мне ещё и жить здесь разрешит, я с ума сойду от счастья.

И тут я сделала единственное, что умела делать хорошо – включила Москву.

– Знаете, Иван Петрович, – сказала я, проходя на кухню и будто между делом поправляя вазу, – чистота – это прекрасно, но уют – это немного другое. Дом должен дышать, а не только сверкать.

Он приподнял бровь.

– И чем же ему дышать?

– Ну, – я огляделась, – текстилем, светом, запахами. У вас всё правильно, но… как в отеле. А в отелях не живут. В них просто ночуют.

Тишина повисла такая, что я на секунду пожалела о своём длинном языке. Тётя Таня кашлянула.

Иван посмотрел на меня как на недоразумение.

– Вы всегда так разговариваете с работодателем? – спросил он.

– Только если хочу, чтобы он был доволен, – пожала я плечами. – И его гости тоже.

Он хмыкнул. Еле заметно.

Один-ноль в мою пользу.

Мы прошли по дому. Гостевая спальня. Кабинет. Ванная как в дорогом спа, где ты боишься что-то тронуть, чтобы не сломать атмосферу.

И вот тут я заметила странность.

Свежая постель. Новые полотенца. Пустая ваза явно под цветы. И бутылка вина на комоде. Закрытая. Ждущая.

Ага. Петрович кого-то ждёт. Не «когда-нибудь». Не абстрактно. Скоро.

Женщину...

Я почувствовала, как что-то неприятно кольнуло под рёбрами. Глупо. Нелогично. Я здесь вообще по работе. Мне должно быть всё равно.

– У вас гости ожидаются? – спросила я нарочито легко.

– Да, – ответил Иван, не глядя на меня. – Особенная гостья. Из столицы.

Вот теперь стало смешно.

Особенная. Ага, конечно.

И тут я, не успев подумать, ляпнула:

– Тогда вам повезло.

Он повернулся.

– В чём?

– Я готовлю просто потрясающе! – сказала я с самым серьёзным видом. – Особенно… сложные вещи. Московская кухня, авторские блюда, подача.

Юля, остановись.

Но было поздно. И мне нужна была эта непыльная работёнка.

– Да? – в его голосе появилась заинтересованность. – А Татьяна Сергеевна говорила, у вас один курс поварского колледжа.

– Целый курс! – подчеркнула я. – Лучше один раз попробовать мои кулинарные шедевры, чем сто раз спросить о моём образовании.

– В Москве все такие самоуверенные?

– Я...

– Я вас возьму, – не дал мне договорить Иван. – Но только на испытательный срок и только потому, что вы племянница Татьяны Сергеевны.

О, боги! Какая честь!

С виду красавчик, а характер – говно. Теперь понятно, почему он до сих пор не женат.

– Спасибо, Иван Петрович, – с улыбкой выдавила я.

Когда мы вышли обратно в коридор, тётя Таня сияла, как будто устроила меня на работу в Кремль.

– Ну что, – сказала она. – Берёшь?

Иван посмотрел на меня в последний раз. Долго. Взвешивая свое решение.

– Беру, – сказал он. – Попробуем.

Попробуем? Я улыбнулась.

А ты даже не представляешь, что именно мы попробуем.

8. Иван

Юля влетела в мою жизнь с ноги.

Я увидел её, и мозг сделал отметку, которую потом пришлось выцарапывать ногтями: красивая пиздец!

Зелёные глаза. Наглые, я бы даже сказал: бесстыжие. Смотрит так, будто это я к ней пришёл на работу устраиваться, а не наоборот.

Фигурка ладная. Не худышка и не кукла, а живая, женственная, длинноногая, с сочной задницей, в которую хочется вцепиться обеими клешнями. Волосы длинные, каштановые, будто специально для того, чтобы их наматывать на ладонь в моменты, когда теряешь контроль, засаживая сзади.

Я ненавидел себя за эти мысли. У меня есть уже любимая женщина. Я, конечно, монахом не жил все эти годы, но сейчас на других смотреть права не имел.

Тут же начал убеждать себя, что Юля меня просто раздражает. И даже местами бесит.

Наглая, ушлая, бесцеремонная. Слишком много болтает. Слишком много двигается.

Татьяна Сергеевна уехала быстро. Как всегда, сказала пару фраз по делу, уточнила пару моментов и, не оглядываясь, вышла, оставив нас наедине.

Я даже проводил её взглядом с неожиданной тоской, потому что с ней было понятно: бухгалтер, правила, отчёты, порядок.

А с Юлей…

С Юлей не было ничего понятного.

Она уже сняла куртку, потом и свитер, оставшись в одной майке. Видать жарко ей стало. Это было странно, потому что под майкой у неё не было даже лифчика.

У меня задёргался глаз. Я поспешно отвернулся, чтобы так явно не таращиться на женскую грудь. Пышную, упругую, почти неприкрытую...

Господи, о чём я?

Я кашлянул. Не потому, что закашлялся. Потому что нужно было хоть что-то сделать с ощущением, что эта девчонка развязала у меня в голове узел, который я долго держал затянутым.

– От вас требуется порядок, – сказал я. – И тишина.

– Ой, – Юля распахнула глаза. – С тишиной будет сложнее.

Я уже, блять, понял. Она улыбнулась. Широко, уверенно, как будто это мы с ней давно знакомы, и меня немного отпустило.

Юля огляделась, будто хозяйка, и вдруг сказала:

– Слушайте, а у вас Новый год как будет? Никак?

Я моргнул.

– В смысле?

– В прямом, – она махнула рукой, показывая на пространство. – Ёлка, гирлянды, мишура, свечи, настроение. Вы же гостью ждёте?

Я напрягся.

– Это не ваше дело.

– Моё, – спокойно возразила она. – Потому что, если она приедет, а тут… ну… стерильно, как в операционной, ей будет неуютно. А если ей будет неуютно, вы будете нервничать. А если вы будете нервничать, то, скорее всего, меня уволите. Мне оно надо?

Я открыл рот, чтобы ответить что-нибудь грубое, осадить эту нахальную сучку, но не нашёлся что возразить.

Потому что она была права, и это бесило ещё сильнее.

Я не любил суету. Не любил украшательства. Не любил «давай повесим снежинки на окна, а потом будем фотографироваться».

Для меня Новый год всегда был просто датой. Да, праздник. Да, застолье. Но без этой всей хуеты.

А тут… я действительно ждал гостью.

Особенную.

Ласточку.

Чёрт, даже от мысли о ней у меня внутри всё становилось мягче и хуже одновременно.

Я столько лет жил в ожидании этого чуда. Всё как должно быть, чтобы она увидела: я состоялся, я смог, я не тот студент с дырявыми кедами.

А тут появляется какая-то Юля и сразу говорит, что я выгляжу провинциальным лохом, потому что у меня нет мишуры и гирлянды.

– Я не планировал что-то украшать, – сказал я.

– Ну, и зря, – весело ответила она. – Женщины любят, когда ради них стараются.

Если бы она только знала, как я старался ради своей женщины, расплакалась бы, наверное. Я почувствовал, как уши начинают гореть.

– Вы слишком много болтаете, – заметил я и снова нечаянно посмотрел на её грудь.

Да что со мной такое?

– Я пытаюсь вам помочь, – невозмутимо ответила Юля. – Это моя работа. Создать уют. Понимаете?

Она подошла ближе, встала напротив и сложила руки на груди.

– Завтра пройдёмся по магазинам вместе, – сказала она деловито. – Купим гирлянды, игрушки, что-нибудь стильное и красивое, то, что сейчас в тренде.

В тренде...

Как бы ни бесила меня Юля, я был в ней заинтересован как в специалисте. Кто, как не она, знает, как живут в Москве, то там в моде, что пьют, едят, носят? Я вдруг поймал себя на мысли, что не хочу выглядеть колхозником.

Не перед Юлей. Мне всё равно, что там думает зеленоглазая домработница. Мне важно, что подумает Ласточка.

И если Юля права… если Ласточка действительно обратит внимание…

– Хорошо, – сдался я. – Завтра утром съездим. Купите, что считаете нужным.

Юля просияла так, будто я только что подарил ей ключи от дома.

– Ура! – захлопала она в ладоши, и её грудь заколыхалась в такт. – Я сразу поняла, что вы умный мужчина.

Слишком много болтает. Я поднял палец, чтобы поставить границу.

– А сейчас, – сказал я, – идите готовить ужин.

Её улыбка стала хитрой.

– Проверяете?

– Оцениваю, – ответил я сухо. – Мне нужна помощница в доме, а не артистка разговорного жанра.

– Ой, как обидно, – вздохнула она, но глаза смеялись. – Ладно, шеф. Что готовить?

Я задумался. Сказать «макароны» – значит признать, что я действительно лох. Сказать «что-нибудь сложное» – значит дать ей повод выпендриться.

Я выбрал середину.

– Что-нибудь нормальное, – буркнул я. – Чтобы можно было понять, умеете вы готовить или просто трепаться.

– Ну, ОК, – ответила девушка и пошла на кухню, виляя жопой.

Я смотрел ей вслед и думал о том, что мне нужно срочно, немедленно, прямо в эту секунду почистить снег.

9. Юля

Когда Иван ушёл чистить снег, я впервые за весь день выдохнула.

Не потому, что стало легче. А потому что он перестал стоять рядом и смотреть так, будто оценивает меня на пригодность: к работе, к жизни, к существованию в его идеально вылизанном доме. От этого взгляда у меня внутри одновременно включались два режима: «соберись, Юля, ты взрослая» и «господи, какой же он…».

Я сама не знала, какой.

Мрачный. Красивый. Холодный. Брутальный.

Я прошлась по кухне и на секунду зависла.

Блин.

Кухня была такая, что здесь хотелось не готовить, а сниматься. Белые фасады, техника встроенная, столешница такая гладкая, что по ней можно кататься на коньках. И главное, тут не было ни одного лишнего предмета. Ни пакета с пакетами, ни баночки «для всего», ни старой деревянной лопатки, которой мешают всё подряд.

А мне тут надо сыграть шеф-повара.

Врать Ивану было не страшно. Страшно было врать такомуИвану. У него лицо человека, который сразу чувствует фальшь. И он точно не поверит в мою историю про «авторскую кухню», если я подам ему макароны с кетчупом.

Я открыла холодильник.

И на секунду подумала, что меня сейчас выгонят из дома просто за то, что я не умею готовить из того, что там лежало.

Потому что внутри было из чего выбрать: мясо, рыба, сыры, овощи, яйца, молоко. Даже ананас.

Я закрыла холодильник и посмотрела в окно.

На улице Иван Петрович сгребал снег лопатой. Двигался спокойно, уверенно, как будто даже погода была обязана ему подчиняться. Куртка на нём сидела так, что я залипла на его сильных руках и широких плечах. Он работал без суеты, но в каждом движении было что-то такое хозяйское, властное.

Я тряхнула головой. Так, Пономарёва! Ты сюда работать приехала. А не мечтать, как тебя в сугробе…

Всё. Собралась.

Я открыла телефон и вбила в поиск:

ужин для мужчины который строгий и богатый быстрый рецепт

Гугл выдал мне варианты от «паста карбонара» до «утка в апельсинах» и почему-то «салат цезарь как в ресторане».

Я быстро переключилась на что-то попроще.

Окей. Паста карбонара. Ну это же просто, да?

Я открыла рецепт, начала читать и сразу увидела слово: гуанчиале.

– Гуан… что? – прошептала я и посмотрела в холодильник как в лицо судьбы.

Гуанчиале у него, конечно, не было. Он же не итальянец. Дальше в рецепте было ещё лучше: сыр пекорино Романо.

Я снова посмотрела в холодильник. Сыр "Российский" и сало.

Ладно, будет карбонара по-сибирски. Импровизация. Авторская кухня. Именно так и рождаются легенды.

Я достала сало. Ну, почти гуанчиале. Достала яйца. Это точно нужно. Достала сыр. Выглядел он дорого и очень аппетитно. И пофиг, что не итальянский.