Тарский горячий твой

Тарский горячий твой

1. Юля

Он уже был в моей квартире.

Я поняла это ещё до того, как открыла глаза. Интуитивно, кожей, по звенящему воздуху в моей съёмной халупе. По ощущению, будто кто-то стоит рядом и пристально смотрит.

Я лежала на диване, укрывшись пледом, прямо в одежде. Так и уснула: с телефоном в руке, с включённым светом на кухне, с колодой таро на столе, разложенной и забытой.

Голоса я услышала сразу. Низкие, мужские, приглушённые.

– Она здесь?

– А где ей ещё быть?

Сердце ухнуло вниз так резко, будто оборвалась верёвка. Я села и замерла, боясь даже вдохнуть.

Секунда. Две.

В прихожей кто-то прошёлся. Медленно. Без суеты. Так ходят люди, которые знают, что им ничего не будет, которые не сомневаются, не торопятся, потому что даже время работает на них.

Я встала. Плед соскользнул на пол. Ноги были ледяные, будто я босиком стояла в сугробе, хотя в квартире было тепло. Колени дрожали, поэтому я с трудом сделала шаг.

И в этот момент дверь в комнату открылась.

Он вошёл первым.

Кулясов.

В жизни он оказался хуже, чем в моих самых мрачных фантазиях. Не громкий, не грубый, не демонстративно опасный. Нет. Он был спокойным. Собранным. В дорогом пальто, с аккуратной щетиной и взглядом человека, который привык, что мир вертится вокруг него.

За ним – двое. Плотные, одинаковые, как будто их отпечатали на ксероксе. Они остались у двери, не заходя полностью, но их присутствие ощущалось, как давление, как прижатый к горлу нож.

– Добрый вечер, Юленька, – сказал Кулясов мягко. Слишком мягко. – Или у тебя только утро? Любишь поспать, да?

– Вы… как вы вошли? – выдавила я, тяжело сглотнув.

– У тебя замок старый. И привычка оставлять свет, – он оглядел комнату, оценивая интерьер. – Ёб твою мать, ну и жопа. А в интернете ты выглядишь вполне себе успешной дамочкой. Мальдивы, Дубаи, лакшери чил.

В интернете все блогеры выглядят богачами, а на деле все такие же нищеброды как и я – тоже мне открытие.

Я инстинктивно отступила на шаг, и Кулясов это заметил, улыбнулся краем губ.

– Не бойся, – сказал он почти ласково. – Мы ненадолго. Я не люблю тратить время без пользы. Просто хотел напомнить, что одна неделя прошла. Осталась ещё одна.

Меня накрыло волной паники. Не истеричной, а ледяной, от которой немеют пальцы.

– Я ни в чём не виновата, – голос сорвался, стал тонким, жалким. – Я сказала вашей жене не вкладывать деньги.

– Да ты что? — он чуть приподнял бровь. – А она взяла и вложила?

Он прошёл дальше и сел в кресло. Моё кресло. Откинулся, положил руки на подлокотники, будто дома.

– Знаешь, в чём проблема, Юля? – спросил он спокойно. – Мне неважно, кто виноват. Мне важно, кто закроет вопрос.

– У меня нет таких денег…

– Я знаю, – кивнул он. – Ты мне уже это говорила.

Он посмотрел на меня внимательно, оценивающе.

– Но ты живая, молодая и красивая тёлка, – продолжил он без эмоций. – А это уже актив.

Актив.

Я вдруг отчётливо поняла, что он имеет в виду. На панель меня хочет отправить? В секс-рабство?

Господи...

Да мне за три жизни столько не заработать своей звездой. Я не настолько красивая.

– Что вы хотите? – спросила я, заранее зная ответ на свой вопрос.

– Пятьсот тысяч долларов, – ответил он так же спокойно, как если бы говорил о погоде. – У тебя в запасе целая неделя.

– Это невозможно…

Бандит наклонился вперёд и в этот момент маска сползла. Взгляд стал жёстким, тяжёлым, подавляющим.

– Слушай сюда, пизда тупая, – сказал он тихо, зловеще. – Ты, наверное, не догоняешь? Я не торгуюсь. И я не люблю, когда меня наёбывают. – Он встал. Подошёл почти вплотную. Я почувствовала запах его парфюма: холодный, дорогой, чужой. Он давил, как бетонная плита. – Ты вернёшь мне деньги, – продолжил он, глядя прямо в глаза, – или я начну искать другие способы компенсации.

У меня потемнело в глазах.

– Какие?.. – прошептала я.

– Это зависит от твоего поведения. – Он развернулся, пошёл к выходу, но у двери остановился. – У тебя семь суток, Юленька, – ещё раз напомнил он. – Не делай глупостей и не пытайся сбежать. Я тебя найду в любом случае. Но мне не хочется портить себе предновогоднее настроение. Карты свои спроси, где денег взять.

Он заржал. Громко. Мерзко.

Его головорезы поддержали. Смех прокатился по квартире так, что стёкла задрожали.

Дверь захлопнулась. Звук был такой же резкий и окончательный, как щелчок затвора, словно меня заперли в камере.

Сначала ничего. Просто пустота. Тишина, которая звенит в ушах после этого их мерзкого, бандитского хохота.

Потом ноги сами подкосились. Я опустилась на пол, на колени, будто перед иконой, но икон не было, был только паркет.

Дыхание спёрлось где-то в горле, комком, который нельзя ни проглотить, ни выдохнуть. Тело тряслось мелкой, неконтролируемой дрожью. От страха. От бессилия.

Я плакала не красиво, не тихо. Я задыхалась, скулила, как загнанное животное, прижавшись лбом к полу. Слёзы смешивались с пылью на паркете, оставляя тёмные пятна. Я плакала за эту квартиру, которая вдруг стала клеткой, за своё будущее, которое сократилось до этих семи дней, за своё красивое, молодое тело, на которое Кулясов смотрел как на вещь, на компенсацию.

Я собиралась встретить Новый год в Таиланде, а придётся в борделе, куда меня продаст Кулясов.

Господи, я клянусь, что больше к картам не прикоснусь, только помоги мне что-нибудь придумать, чтобы спасти свою задницу и всё остальное.

2. Юля

Я вспоминала тот сеанс снова и снова.

Не обрывками – целиком, до мелочей. Это была обычная работа.

Декабрь только начинался, сырой, серый, с мокрым снегом, который тут же превращался в грязь. Я сидела за столом, зажгла свечу. Не для антуража, а потому что так лучше концентрироваться. Карты лежали передо мной ровной стопкой. Колода была спокойная. Ничего не предвещало беды.

Ирина вошла уверенно. Слишком уверенно для человека, который пришёл «спросить судьбу». Она не суетилась, не озиралась, не сомневалась. Такие приходят не за советом. Такие приходят за разрешением.

Женщина была слишком ухоженной, чтобы быть просто красивой.

Такая красота не от природы, она вылеплена временем, деньгами и уверенностью, что мир обязан подстраиваться под неё. Она входила в помещение не спеша, будто давала пространству привыкнуть к ней.

Высокая. Стройная. С той тонкой, дорогой худобой, которую не спутаешь с усталостью или диетами. Это было тело женщины, которая никогда не тащит пакеты сама и не стоит в очередях. Плечи расправлены, осанка, идеальная не потому что следит за ней, а потому что привыкла быть сверху.

– У меня вопрос по сделке, – сказала она, садясь за стол. – Крупной.

– На что именно хотите посмотреть? – спросила я.

– На результат.

Я попросила её назвать имена. Она назвала своё, мужа, каких-то посредников.

Передо мной был идеальный, хрустально чистый расклад. Такое нечасто выпадает.

Первая – Туз Пентаклей. Деньги. Возможность. Реальный, материальный шанс.

Вторая – Король Пентаклей. Влияние. Власть. Мужчина, который умеет зарабатывать и контролировать процессы.

Третья – Тройка Пентаклей. Совместный проект. Слаженная работа. Рост.

Я помню, как на секунду замерла. Такие расклады не выпадают случайно. Это не «может быть». Это «да».

– Сделка прибыльная, – сказала я тогда. Уверенно, чётко. – Деньги будут. Причём не разово, а с перспективой.

Ирина чуть наклонила голову. Не удивилась. Не обрадовалась. Она ждала именно этого.

– Риски есть? – спросила она.

Я сделала дополнительный расклад. Уже на уточнение.

Карты снова были спокойны.

– Минимальные, – сказала я. – Если действовать честно и не пытаться ускорить процесс.

Она улыбнулась. Тонко. Едва заметно.

– Понятно, – сказала она. – Значит, можно.

Я тогда почувствовала лёгкий укол тревоги. Не от карт, а от неё. От того, как она сказала «можно». Будто решение уже принято, а я просто поставила подпись.

– Карты показывают путь, – уточнила я. – Но важно, ктопо нему идёт.

– Это уже не ваша забота, – сказала Ирина.

Её интересовал только результат.

Я взяла оплату. Она ушла.

А дальше началось какая-то фигня. Через несколько дней мне позвонила разъярённая Ирина с претензиями, что я её обманула.

Женщина была пьяна, судя по голосу, поэтому я не придала значения её сумбурным обвинениям.

А потом мне позвонил её муж Фёдор, и я поняла, что дело плохо. Но тогда ещё не понимала насколько.

Ошибка была не в картах. Ошибка была в Ирине.

Эта глупая курица сама что-то там начудила, а платить за это теперь должна была я.

Потому что в мире Кулясова виноват не тот, кто сделал ошибку, а тот, на кого удобно указать.

Если бы я тогда знала, чьяона жена… Если бы отказалась… Если бы сказала «нет»…

Но прошлое не переписывают.

Я сидела на полу, прижав колени к груди, и судорожно перебирала в голове варианты, куда бежать.

Физически, по-настоящему, так, чтобы перестать быть доступной. Чтобы дверь больше не открывалась сама собой. Чтобы воздух не звенел от чужого присутствия.

Вариант первый – друзья. Смешно. Кулясов узнает быстрее, чем я сниму обувь в прихожей.

Вариант второй – другой район. Ещё смешнее.

Вариант третий – за границу. Тоже не подходит. Паспорт есть, денег нет, виз нет, мозгов, видимо, тоже.

Я обхватила голову руками.

Думай, Пономарёва. Думай, пока можешь.

Моя квартира больше не была безопасной. Стены давили, потолок нависал, каждая тень пугала. Я ловила себя на том, что прислушиваюсь к подъезду: не идёт ли снова Кулясов.

Страх больше не был вспышкой. Он стал фоном. Как гул трансформатора, который не слышишь, пока не останешься в тишине.

И вдруг…

Тётя Таня.

Мысль возникла не сразу. Сначала – ощущение. Запах морозного воздуха. Скрип снега под сапогами. Деревянный дом, который всегда был прохладным утром и тёплым вечером. Кухня, где пахнет тестом и луком. И тётя Таня в старом свитере, с закатанными рукавами и добрыми глазами.

Тара.

Слово всплыло в голове, как спасательный круг.

Тара – это не просто город. Это край географии. Дальше только тайга, мороз и люди, которым до чужих проблем нет никакого дела. Это далеко за Уралом. Это почти другая вселенная.

Я закрыла глаза.

В детстве я уезжала туда каникулы. Тогда это казалось ссылкой. Долгая дорога, автобус, который идёт полжизни, пыль, потом бесконечная зелень, комары, волки, змеи, а зимой лютый мороз.

Мне было лет двенадцать, и я плакала в первый же день, потому что «там нет ничего». Ни огромных торговых центров, ни моих подруг, ни нормального интернета.

Тётя Таня тогда посмотрела на меня спокойно и сказала:

– Ничего – это когда тебя не ждут. А здесь тебя ждут.

И ведь правда ждала.

Я вспомнила, как спала на узкой кровати под лоскутным одеялом. Как утром замерзала, потому что дом ещё не прогрелся. Как летом мы ходили с тётей по ягоды и грибы.

Тогда мне казалось, что это временно. Что я вырасту и больше никогда туда не поеду. Как же я ненавидела эту Тару тогда.

А сейчас…

Сейчас Тара была единственным местом, где меня не будут искать.

Москва для Кулясова – открытая карта. Питер тоже.

А Тара?

Туда не летают бизнес-классом. Туда не ездят «по делам». Туда едут либо потому что там родились, либо потому что больше некуда.

Я резко встала, прошлась по комнате, как зверь по клетке.

Напрямую в Тару из Москвы не попасть. Сначала поездом или самолётом до Омска, и потом от Омска на автобусе пять часов.

Да. Только автобус. Долго. Мучительно. Неудобно.

То что надо.

Я не строила иллюзий. Не думала, что исчезну навсегда. Но мне нужно было время. Несколько недель, месяцев, полгода. Чтобы понять, что делать дальше. Чтобы не жить с ощущением, что дверь вот-вот откроется и мне наступит пипец.

3. Юля

Телефон тёти Тани я нашла не сразу.

Мы почти не общались. После того как мама умерла, а папа растворился в своей новой семье, тётя Таня осталась на периферии моей жизни. Редкие звонки на праздники. Сухие, но обязательные. Она никогда не лезла в душу, не навязывалась. Она просто… была.

Где-то там, за тысячи километров, в своём деревянном доме на краю таёжного городка. Тётя Таня рано овдовела, и замуж больше не выходила. Детей у неё не было.

Я набрала номер. Не раздумывая. Потому что, если бы начала думать, не решилась бы.

Гудки прозвучали протяжно и пусто, будто сигнал пробивался сквозь толщу снегов и время. Шесть. Семь. Я уже собралась положить трубку с облегчением и разочарованием, когда услышала:

– Алло?

Голос был тёплым, чуть грубоватым, таким же, каким я его помнила. В нём не было ничего от московской гладкости. Только сибирская прочность, будто бы ей не впервой принимать звонки посреди ночи от растерянных родственников.

Чёрт, я напрочь забыла про разницу во времени. У Тёти Тани ночь уже.

– Тётя Таня… – сорвалось у меня, и я тут же испугалась. Потому что голос предательски задрожал, выдавая всё: страх, безнадёгу, эту щемящую пустоту под рёбрами.

– Юлька? – наконец откликнулась она. И тут же, без лишних вступлений: – Что стряслось-то?

– Ничего, – соврала я. – Просто… соскучилась.

– Так в гости приезжай, раз соскучилась.

– А я как раз и собиралась спросить: можно?

– Нужно, Юленька! Ты правда приедешь? – с недоверием спросила тётя Таня. – А... Когда?

– Ещё билеты не брала. Я хотела спросить… У вас там… на Новый год снег есть?

– Как же без снега, – фыркнула тётя Таня. – Ты мне позвони, Юленька, когда встречать тебя. Ты одна приедешь или с мужем?

– Я не замужем, тёть Тань.

– Ну, это ничего. Ты же ещё совсем молоденькая.

Так-то двадцать пять мне, почти тридцатник. Но, да, до замужества ещё не созрела. Не нашла своего олигарха да такого, чтобы подписчикам не стыдно было показать.

– Я вам завтра позвоню ещё, тётя Таня. Простите, что разбудила.

– Спокойной ночи, моя хорошая. И вещи! Вещи потеплее бери. У нас тут климат!

– Хорошо возьму.

Я положила трубку и вздохнула с облегчением.

Осталось собрать чемодан.

Я делала это быстро. Не потому, что была смелой и решительной, а потому, что если остановлюсь, начну выть.

Чемодан стоял раскрытый посреди комнаты, и в него влезало удивительно мало жизни. Документы, деньги, зарядки, тёплый свитер, джинсы, бельё – всё, что можно было унести в руках. Всё остальное придётся оставить. Навсегда.

Я прошлась по съёмной квартире, как по чужой. Хотя ещё вчера она была моей.

На кухне осталась кофеварка. Глупо, да? Я любила этот утренний гул, запах свежемолотых зёрен, будто у меня есть утро, будущее, планы. Любимая кружка с отколотым краем, которую я покупала «на первое время», а пила из неё три года. Я провела по ней пальцем и поставила обратно. Пусть будет здесь. Пусть кто-нибудь другой тоже будет думать, что это временно.

В шкафу останутся дизайнерские наряды, которые не смогут поехать со мной.

Книги, которые я даже не успела прочесть. В ванной адова куча косметики. И ВСЁ нужное!

На подоконнике цветок. Я купила его случайно, потому что он был уценённый и уже почти засохший. Мы выжили вдвоём. Я поливала его, разговаривала с ним, когда не с кем было говорить. Я не могла взять его с собой. Он не пережил бы дорогу.

И вот здесь меня накрыло. Не от потерь. От сожалений.

Я сожалела не о вещах. Я сожалела о том, что верила. Что обживалась. Что позволила себе думать, будто это место – дом.

А теперь мне придётся начинать всё заново. И всё из-за этой идиотки Ирины Кулясовой. Чтоб она провалилась, сука тупая! Чтоб они с Фёдором обанкротились вообще! Наглухо! А потом их Камаз переехал два раза!

Больше всего мне было жалко мой блог успешного таролога в соцсетях. Его придётся снести. Если начну туда что-то выкладывать, Кулясов меня сразу вычислит на раз.

Ни имущества, ни денег, ни образования, ни семьи...

В Москве у меня была хотя бы иллюзия успешности, а теперь меня словно в Сибирь сослали с голой жопой.

4. Юля

Я была готова.

Чемодан стоял у двери. Слишком тяжёлый для человека, который собирается исчезнуть. В ней уместилась вся моя жизнь, если не считать страхов, которые в чемоданы не кладут. Куртка накинута. Шарф затянут так, что трудно дышать. Документы во внутреннем кармане, деньги в носке, карты таро на самом дне, как тайный амулет.

Я выключила свет. Постояла секунду в темноте. Прислушалась.

Ничего.

Я медленно открыла дверь и вышла в подъезд. Лампочка под потолком мигнула, будто предупреждая об опасности. Я спустилась на пролёт, выглянула в окно на площадке между этажами и замерла.

У подъезда стояли двое.

Не курили, не разговаривали, просто стояли.

Один прислонился к капоту тёмной машины. Второй смотрел в телефон, но так, что я сразу поняла, что он видит всё. Подъезд. Окна. Дверь.

Люди Кулясова.

Сердце упало прямо в трусы. Я резко отступила назад, прижалась к стене и закрыла глаза.

Спокойно. Не паникуй. Паника – это для тех, кого уже схватили.

Я вернулась в квартиру и закрыла дверь. Тихо. Аккуратно. Будто они с улицы могли услышать, как щёлкает замок.

Меня трясло. Фёдор не шутил. Он действительно следил за мной.

Я прошлась по комнате. Варианты закончились быстрее, чем начались.

Через окно? Третий этаж. Снега толком нет. Вдруг я сорвусь прямо на асфальт? Камеры к тому же. Слишком заметно.

Ждать? Но чего?

Я села на край дивана и уставилась на телефон, будто он мог подсказать выход. И он подсказал. Приложение о доставке пиццы.

Я заказала пиццу в ближайшей круглосуточной. Самую обычную. Самую банальную. С оплатой наличными на всякий случай. Адрес ввела дрожащими пальцами и несколько секунд смотрела на экран, пока не появилась надпись: Курьер выехал.

Сорок минут. Самые длинные сорок минут в моей жизни.

Я сидела у двери, не раздеваясь, слушала каждый звук с улицы, каждый хлопок двери в подъезде.

Когда раздался звонок в дверь, я вздрогнула так, будто меня ударили током.

– Кто там? – на всякий случай спросила я, хотя прекрасно видела в глазок парня в жёлтой униформе.

– Доставка! – раздался бодрый голос.

Я выдохнула и открыла.

На пороге стоял парень лет двадцати. Шапка, куртка, огромный термокороб за спиной. Лицо обычное. Усталое. Ничего подозрительного. Самый нормальный человек из всех, кого я видела сегодня.

– Ваш заказ, – сказал он и протянул коробку.

Я посмотрела на него и поняла, что сейчас скажу самую странную фразу в своей жизни.

– Спасибо. Слушай, – начала я тихо. – Это будет звучать… странно.

Парнишка насторожился.

– Если у вас нет денег…

– Деньги есть, – быстро сказала я. – Мне нужна помощь. Срочно.

Он замялся.

– Какая помощь?

Я открыла дверь шире, впустила его на шаг и прошептала:

– Меня караулят. У подъезда. Мне нужно выйти так, чтобы они подумали, что это ты.

Он моргнул.

– Чего?

– Я серьёзно, – сказала я, чувствуя, как голос начинает дрожать. – Мне реально угрожают. Я не сумасшедшая. Я просто… не могу выйти.

Он посмотрел на меня. Потом на чемодан у двери. Потом на лестницу.

Мы стояли так несколько секунд. Я видела, как в нём борются здравый смысл и обычное человеческое любопытство.

– Ладно, – сказал он наконец. – Что вы хотите?

У меня подкосились ноги от облегчения.

– Может, ты просто вынесешь меня в своей сумке?

Он посмотрел на свою сумку, потом на меня, потом снова на сумку.

– Девушка, – сказал он осторожно. – Вы туда не влезете. Даже если очень захотите.

– Я уже поняла, – кивнула я. – Тогда так. Ты дашь мне свою куртку и сумку. А я отдам тебе свою. И чемодан. Я выйду как ты. В твоей одежде, с твоей сумкой. Они решат, что ты просто уезжаешь, отработав заказ.

– А я?

– А ты выйдешь следом. С моими вещами. И мы встретимся за углом дома. Там поменяемся обратно.

Он долго смотрел на меня. Потом медленно произнёс:

– Вы ебанутая?

– Пусть будет так, но я ещё и очень благодарная.

Купюра в пять тысяч рублей заставила курьера пересмотреть свои взгляды на мой план. Мы действовали быстро.

Он снял куртку. Отдал мне шапку. Его сумка пахла пиццей и свободой. Я натянула куртку, опустила голову, спрятала волосы под головной убор.

– Сутультесь, – посоветовал он. – Вы слишком… аккуратная.

Я попыталась сгорбиться. Получилось плохо, но лучше, чем ничего.

Я вышла первой.

Сердце колотилось где-то в ушах. Я шла, опустив голову, стараясь не смотреть по сторонам. Куртка была велика, рукава мешали, но я старалась выглядеть непринуждённо.

Когда я вышла из подъезда, холод ударил в лицо. Я краем глаза увидела их.

Они смотрели, но не на меня. Один скользнул взглядом и тут же отвернулся. Второй даже не поднял головы.

Я шла. Медленно. Уверенно. Как курьер, который просто отработал смену и хочет домой.

За спиной хлопнула дверь. Парень из доставки вышел следом с моим чемоданом.

Я дошла до угла дома и свернула. Спряталась за мусорные баки и только там позволила себе вдохнуть.

Руки тряслись так, что я едва не уронила сумку.

Через минуту он появился.

– Всё? – спросил он.

– Да, – выдохнула я. – Спасибо.

Мы быстро поменялись вещами.

– С наступающим, – сказала я.

– Вам бы в разведку, – усмехнулся он.

Мы разошлись в разные стороны.

Я шла по двору, не оборачиваясь, чувствуя, как адреналин медленно отпускает, оставляя после себя пустоту и дрожь.

Теперь в аэропорт.

5. Иван

Я всю жизнь любил одну женщину.

Звучит как фраза, которую принято говорить с улыбкой, будто это про верность, про красивую легенду. Но в моей истории нет ничего красивого. Есть только привычка жить так, будто где-то за горизонтом всё ещё ждёт тот самый день, когда она скажет: «Прости. Я была дурой. Я выбрала не того».

Я и сам не заметил, как превратил свою любовь в оправдание всему.

Не женился, потому что «не встретил такую». Не завёл детей, потому что «сначала надо встать на ноги». Не пустил никого ближе, потому что «не хочу обманывать».

А правда проще и стыднее: я боялся, что если впущу другую женщину, то предам ту, которую придумал себе двадцатилетним и таскал внутри уже пятнадцать лет.

Я называл её Ласточкой. Тогда, в общаге, когда она выходила из аудитории, закутанная в тонкий шарф, и смеялась так, будто смех был ей выдан самим богом, я думал, что у меня всё получится. Что я буду работать, пахать, таскать мешки, читать ночами, но однажды обязательно стану человеком, с которым ей не будет стыдно.

Потом она нашла себе папика.

Я помню тот разговор до мелочей.

– Ты хороший, Ванечка, но… ты же понимаешь.

Я понимал.

Она не сказала «бедный». Она сказала «нестабильный», «перспективы», «мне нужно другое». Но смысл был один – меня не выбрали, потому что я не тянул по бюджету.

И вот теперь, спустя столько лет, она едет ко мне.

Можно было бы сказать: «судьба». Но я просто остался тем двадцатилетним в одном и том же моменте, только стены меняются и морщины добавляются.

Она сказала, что её муж скончался, и ей очень плохо. Произнесла это так, будто не могла дышать. Будто поднимается по лестнице, а воздуха не хватает. И я поверил. Конечно, поверил. Потому что во мне до сих пор живёт тот студент, который готов был на всё ради неё.

– Мне нужна… поддержка, – сказала Ласточка. – Я не могу быть одна.

Я не спросил, почему именно я. Не спросил, где её подруги, родственники, мир, который она выбрала тогда вместо меня. Я только выдавил:

– Приезжай. Я жду.

С тех пор я жил как на пороховой бочке, готовясь к её приезду. Мне всё казалось, что мой дом недостаточно идеален для этой особенной гостьи. Я даже строил его с мыслями о Ласточке, надеялся, что он ей понравится, и это не будет выглядеть как провинциальная попытка соответствовать.

Я открыл шкаф. Достал плед, который покупал ещё «на потом» – тёплый, мягкий, серый. Тот самый «на случай, если…». Вся моя жизнь была «на случай, если».

К дому подъехала машина. Мой друг Саня. Он всегда заходил так, будто это его дом тоже. Может, так и было: кроме Сашки и его бывшей жены тут особо никто и не бывал.

– Ну что, жених, – сказал он вместо приветствия, стаскивая шапку. – Смотри-ка, у тебя тут прям… подготовка.