Развод. Пока я была слепа

Лея Ветрова

Развод. Пока я была слепа

Глава 1

Красное появилось справа от чайника.

Не свет; к нему я давно привыкла. Даже с закрытыми глазами можно понять, когда Дмитрий раздвигает шторы: темнота становится жиже, будто в неё плеснули молока. Но сегодня в этой привычной белёсой мути дрожало маленькое красное пятно. Оно то пропадало, то возвращалось, и я несколько секунд сидела, не дыша, с ложкой в руке, пока овсянка медленно стекала обратно в тарелку.

Наверное, мозг опять развлекается.

За последние одиннадцать недель он уже показывал мне синюю искру, косую золотую полосу и чёрный шар, который однажды плыл за мной из ванной до спальни. Кирилл Арсеньев называл это остаточными зрительными феноменами и просил не придавать им значения. Я придавала. Человек вообще с трудом перестаёт верить в чудеса, когда у него отняли обычные вещи. Например, собственное лицо в зеркале. Или возможность налить кипяток, не проверяя пальцем, где заканчивается чашка.

Красное пятно качнулось.

Я положила ложку на край тарелки. Металл звякнул слишком громко, и Дмитрий перестал листать что-то в телефоне.

— Горячо? — спросил он.

— Нет.

— Тогда чего не ешь?

— Думаю, стоит ли сообщать Лере, что овсянка способна склеить не только кишечник, но и кирпичную кладку.

Слева от меня быстро втянули воздух. Валерия обижалась тихо, зато очень старательно. За полтора месяца я научилась различать все оттенки её молчания. Сейчас был тот, при котором губы складывались в тонкую линию, а взгляд наверняка летел к Дмитрию: скажи ей что-нибудь.

— Анют, — начал он знакомым примирительным тоном, — ты сама просила без сахара.

— Без сахара. Не без воды.

— Я могу сделать сырники, — вмешалась Валерия. — Там творог свежий, я вчера купила.

Красное двинулось вместе с её голосом.

Я убрала руки под стол и вытерла ладони о колени.

Не искра. Не шар. Оно находилось там, где должна была сидеть Валерия, и меняло положение, когда она поворачивала голову. Я ещё не понимала, что именно вижу. Губы? Заколку? Рисунок на блузке? Пятно расплывалось, будто кто-то мазнул краской по мокрой бумаге, но оно было настоящим. Настоящим настолько, что захотелось вскочить, схватить Дмитрия за руку и заставить посмотреть вместе со мной — как будто он мог заглянуть внутрь моей головы и увидеть этот жалкий клочок цвета.

Я уже открыла рот, но Валерия зашуршала салфеткой совсем близко. От неё пахло ванилью и чем-то терпким, аптечным. Этим запахом давно пропиталась кухня, хотя раньше здесь обычно пахло кофе, моим кремом для рук и поджаренным хлебом. Наверное, так и происходит: чужой человек входит в дом не сразу. Сначала оставляет на полотенце влажный след. Ставит шампунь на край ванны. Меняет местами чашки, потому что ему так удобнее. А через месяц ты уже на ощупь ищешь сахарницу там, где она простояла двенадцать лет.

— Сырники, — повторила Валерия. — Или омлет. Анна, что вы хотите?

Она всё ещё называла меня на «вы», хотя застёгивала мне бюстгальтер, собирала волосы и однажды держала таз, пока меня выворачивало после новых таблеток. Странная форма уважения: видеть человека в одних трусах, но не позволять себе фамильярности.

— Кофе, — сказала я.

— Тебе нельзя крепкий, — тут же отозвался Дмитрий.

— Тогда зачем ты спрашивал, чего я хочу?

— Я не спрашивал.

Он устало усмехнулся и провёл ладонью по столу. Я узнала звук: кожа мягко прошлась по дереву, часы царапнули край. Раньше Дмитрий снимал их дома. После аварии почему-то перестал, и теперь время находилось рядом с ним постоянно — тикало в спальне, стукалось о дверные косяки, задевало моё плечо, когда он помогал подняться. Иногда ночью я просыпалась именно от часов. Слушала их и думала, что муж опять не спит, лежит рядом и смотрит в потолок. Потом протягивала руку, находила его локоть и успокаивалась.

— Сделай ей кофе, — попросил он Валерию. — Слабый.

— Я сама.

— Ань.

В одном слоге уместилось всё: не начинай, не доказывай, не заставляй меня снова собирать осколки. Я сжала пальцы под столом. Ещё недавно могла вслепую пройти по собственной кухне, зная каждый угол. Потом Валерия переставила кофемашину, убрала ножи в другой ящик и решила, что табурет возле окна мешает. В первый раз я налетела бедром на столешницу. Во второй разбила чашку. Дмитрий присел рядом, пока я шарила ладонями по полу, перехватил запястье и сказал очень мягко:

«Не надо геройствовать. Тебе есть кому помочь».

Тогда я разревелась от благодарности. Теперь от этих слов почему-то хотелось скрипнуть зубами.

— Хорошо, — сказала я и повернула голову к Валерии. — Сделайте, пожалуйста.

Красное пятно снова качнулось. Ниже проступило что-то бледное, почти круглое. Лицо.

Я моргнула.

Мир не исчез.

Белая полоса окна стала шире, отделилась от серой стены. Тёмный прямоугольник передо мной оказался столом, а за ним сидели двое — пока ещё без черт, без глаз и ртов, просто человеческие фигуры, вырезанные из грязного картона. Одна крупнее, в тёмном. Другая тонкая, светлая, с красным возле лица.

Господи.

Я вижу.

Радость ударила не в сердце, а куда-то под рёбра, коротко и больно, словно там лопнул тугой пузырь. Воздух вырвался из лёгких смешным всхлипом. Я прижала ладонь ко рту и тут же сделала вид, что кашляю.

Дмитрий отодвинул стул.

— Подавилась?

Его фигура поднялась. Тёмная, высокая, знакомая даже без лица. Он сделал шаг ко мне, и я впервые за одиннадцать недель увидела собственного мужа. Не таким, каким пыталась вспоминать по ночам: серые глаза, складка на щеке, родинка возле виска. Пока только широкие плечи, белёсое пятно рубашки и рука, протянутая в мою сторону.

Я чуть не сказала ему.

Слова уже стояли в горле — огромные, горячие. Дима, я вижу тебя. Слышишь? Я тебя вижу.

Он коснулся моего подбородка, приподнял лицо и большим пальцем провёл по нижней губе.

— Нормально?

Я кивнула. От прикосновения стало ещё хуже. Захотелось уткнуться ему в живот, зажмуриться и снова открыть глаза, чтобы он никуда не делся. Чтобы лицо наконец собралось из пятен. Чтобы я увидела, насколько он осунулся, появились ли новые седые волосы, о которых Валерия как-то упомянула. Она сказала тогда: «Дмитрий так переживает, поседел за эти месяцы». Словно я была стихийным бедствием, через которое он героически прошёл.

— Точно? — Он наклонился ближе.

— Точно.

Почему я промолчала, сама не поняла. Может, испугалась, что произнесу вслух — и красное снова растворится. Может, хотела сначала убедиться, позвонить врачу, услышать спокойное «это не галлюцинация». А может, мне вдруг стало жаль этих нескольких секунд, принадлежащих только мне. После аварии всё моё превратилось в общее: таблетки, бельё, душ, месячные, бессонница. Каждый шаг требовал свидетеля. Возвращение зрения я решила хотя бы ненадолго оставить себе.

Всего на несколько минут.

Дмитрий погладил меня по волосам и вернулся на место. Валерия поставила чашку справа от моей руки, хотя всегда ставила слева. Я нащупала блюдце нарочито медленно, задела край пальцами и поймала чашку раньше, чем она опрокинулась.

— Осторожно, — одновременно сказали они.

И засмеялись.

Не громко. Дмитрий — низко, почти беззвучно, Валерия — коротко, с придыханием. Так смеются люди, которые давно привыкли попадать в один ритм. Меня это кольнуло, но я тут же одёрнула себя. Господи, они находились рядом каждый день, пока я училась заново ходить по квартире. Конечно, привыкли. Конечно, у них появились свои шутки, жесты, раздражение друг на друга. Валерия помогала ему не меньше, чем мне. Покупала продукты, разбиралась с доставками, звонила в клинику, когда Дмитрий задерживался. Я должна была быть благодарна, а вместо этого вдруг ревновала к обычному смеху.

Красное пятно опустилось к столу.

Я поднесла чашку к губам. Кофе оказался едва тёплым и пах пережжённым зерном. Валерия делала его отвратительно, зато Дмитрий хвалил. Он вообще стал часто её хвалить — за суп, за пунктуальность, за то, что нашла нужные капли дешевле. Меня он тоже хвалил. Когда я не промахивалась мимо рукава, проходила коридор без трости или съедала всё, что лежало в тарелке.

Умница, Аня.

Как ребёнок. Или дрессированная собака.

— Во сколько сегодня приём? — спросила Валерия.

— В четыре, — ответил Дмитрий. — Но я сам её отвезу.

— У тебя же встреча с владельцами в три.

— Перенесу.

— В прошлый раз ты тоже переносил.

— Лер, я разберусь.

Он сказал это негромко, но красное пятно дёрнулось. Валерия резко повернула голову к окну. Теперь я различала линию её плеча и блестящую заколку. Красным оказались губы. Слишком яркие для восьми утра. Я почему-то вспомнила, как однажды попросила её описать себя. Валерия замялась, а потом сказала: русые волосы, карие глаза, ничего особенного.

Она солгала. Даже сквозь серую пелену было понятно, что особенного в ней много: тонкая шея, длинные волосы, маленькое лицо. Дмитрий всегда любил яркую помаду. Первую подарил мне на третьем свидании и потом обижался, что я почти не крашусь.

— Я могу отвезти Анну, — сказала Валерия уже спокойнее. — Вам незачем опять срывать работу.

— Мне пока ещё есть зачем, — ответил он.

Пока ещё.

Я опустила чашку не сразу, боясь, что рука выдаст. Стук фарфора всё равно получился резким. Дмитрий повернулся ко мне — тёмный силуэт на фоне окна.

— Что?

— Ничего. Кофе горький.

— Добавить молока?

— Не надо.

— Тогда допей и прими таблетки. Я положил рядом.

Пальцы нащупали пластиковый стаканчик. Три круглые таблетки и половинка продолговатой — всё как обычно. Дмитрий раскладывал их сам, потому что однажды я перепутала упаковки. Он не ругал, только высыпал содержимое аптечки на кровать и подписал коробочки рельефными наклейками. В тот вечер я ощупывала выпуклые буквы и думала, что мне невероятно повезло с мужем.

Эта мысль пришла и сейчас. Старая, послушная, до тошноты привычная.

Мне повезло.

Я проглотила таблетки, запила кофе и посмотрела прямо перед собой. Получилось не сразу. Глаза будто забыли, как держать предмет в фокусе: фигуры расползались, соединялись со стеной, края стола плавали. Но с каждой минутой в комнате становилось больше деталей. Тёмная полоса волос Дмитрия. Светлая ладонь Валерии. Чёрный экран телефона возле его локтя. Тарелка, круглая и ослепительно белая.

— Дим, ты где? — спросила я.

Он замер.

— Здесь.

— Где именно?

— Напротив тебя. А что?

Я смотрела чуть правее его плеча. Значит, пока глаза показывали не совсем то место. Или мозг не умел правильно складывать расстояние.

— Показалось, что ты встал.

— Нет. Сижу.

Под столом что-то шевельнулось. Валерия, кажется, задела его ногой. Дмитрий едва заметно повернул к ней голову. В этом движении не было ничего такого — человек посмотрел на человека. И всё же мне не понравилось, как быстро они оба замолчали.

— Я сегодня хорошо спала, — сказала я, лишь бы разрушить паузу. — Ни разу не проснулась.

— Я знаю, — ответил Дмитрий. — Ты даже будильник не услышала.

— Какой будильник?

— Мой. На семь.

Странно. Последние недели он ночевал в гостевой, потому что я металась во сне и однажды ударила его локтем в лицо. Так он объяснил. Будильник из гостевой я бы не услышала, даже если бы зрение внезапно вернулось вместе со слухом летучей мыши.

— Ты спал у меня? — спросила я.

Дмитрий ответил не сразу.

— Под утро пришёл. Проверить, всё ли нормально.

— И остался?

— Видимо. Уснул рядом.

Он говорил легко. Почти. Если бы не зрение, я бы ничего не заметила. Но теперь видела, как Валерия медленно повернулась к нему, а он поднял ладонь — коротко, успокаивающе, будто просил её не вмешиваться.

Кожу между лопаток неприятно стянуло, хотя на кухне было тепло.

До этой минуты мне казалось, что возвращение зрения будет похоже на включённую лампу: сначала темно, потом раз — и всё на месте. Я увижу лица, обои, пыль на подоконнике, собственные руки. На деле мир возвращался кусками, и каждый новый кусок почему-то делал комнату менее знакомой.

— Анют, тебе нужно собираться, — сказал Дмитрий. — В двенадцать придёт массажист, потом пообедаешь и поедем к врачу. Лера поможет с душем.

— Я сама помоюсь.

— Давай сегодня без экспериментов.

— Я два дня моюсь сама.

— И два дня заливаешь пол.

— Пол переживёт.

— А если упадёшь, не переживёшь ты.

Он раздражался. Не сильно, но я услышала знакомую жёсткость, появившуюся примерно на пятой неделе после аварии. Сначала Дмитрий боялся даже повышать голос. Потом понял, что слепота не делает меня хрупкой вазой, и начал злиться, когда я спорила, не доедала или пыталась найти вещи без помощи. Я его понимала. По крайней мере, очень старалась. Нельзя требовать бесконечного терпения от человека, который внезапно стал для тебя руками и глазами.

— Хорошо, — сказала я. — Лера поможет.

Валерия снова втянула воздух, на этот раз удивлённо. Обычно мы торговались из-за душа минут десять.

— Тогда я пока уберу со стола.

Она поднялась. Красные губы поплыли вверх, светлая фигура заслонила окно. Я проводила её взглядом и впервые заметила, что на ней не блузка, а тонкий домашний топ на бретелях. Наверное, сверху был кардиган, просто я пока не различала его. Или ей стало жарко у плиты.

Валерия собрала тарелки, подошла к Дмитрию и остановилась рядом. Он продолжал смотреть в телефон. Я видела, как её рука легла на спинку его стула. Длинные красные ногти коснулись воротника.

Тихо. Совсем бесшумно.

Она сняла с его плеча что-то невидимое — крошку, волос, нитку. Дмитрий перехватил её запястье. Не грубо. Большой палец медленно прошёлся по внутренней стороне ладони.

Овсянка подступила к горлу.

Обычный жест. Может быть. Благодарность. Тепло между людьми, которые вместе тащили на себе беспомощную женщину. Я могла неправильно видеть расстояние. Он мог держать не её руку, а салфетку. Серое пятно могло быть чем угодно.

Валерия наклонилась.

Красное приблизилось к лицу Дмитрия и исчезло.

На кухне работал холодильник. Во дворе грузовик сдавал назад, размеренно пищал. Кто-то этажом выше уронил на пол тяжёлую вещь. Я слышала всё это и не слышала их — ни шороха одежды, ни дыхания, ни поцелуя.

Потому что они научились делать это без звука.

Дмитрий положил ладонь Валерии на талию. Теперь я видела достаточно хорошо, чтобы не придумывать салфетку. Он притянул её ближе и снова поцеловал — неторопливо, привычно. Так не целуют женщину, к которой случайно потянуло на кухне. Так целуют ту, чьё тело давно знаешь и возле которой не нужно спрашивать разрешения.

Я сидела в двух шагах.

С открытыми глазами.

Пальцы сами нашли чашку и стиснули её так сильно, что горячий край впился в кожу. Передо мной плыло белое окно, тёмная спина мужа и красные губы женщины, которая через час должна была помочь мне раздеться.

Они были уверены, что я ничего не вижу.

До сегодняшнего утра так и было.

Глава 2

Первой отстранилась Валерия.

Красное пятно метнулось в сторону, светлая рука соскользнула с плеча Дмитрия. Он ещё секунду сидел неподвижно, будто прислушивался к тишине после поцелуя, потом взял телефон. Экран вспыхнул в ладони холодным белым прямоугольником.

— Ну что, пойдём в душ? — спросила Валерия.

Голос у неё был обычный. Таким она напоминала про капли или спрашивала, не положить ли в кашу банан. Если бы я всё ещё не видела, то решила бы, что эти несколько секунд Валерия молча стояла возле стола. На это они и рассчитывали. Слепому человеку можно не объяснять, почему ты внезапно перестала дышать.

Я разжала пальцы. На чашке остались бледные следы, кожа возле ногтей горела.

— Пойдёмте.

— Дай ей сначала посидеть, — сказал Дмитрий. — Ань, голова не кружится?

Он подошёл. Лицо по-прежнему не складывалось: тёмные провалы глаз, прямая линия носа, рот, на котором секунду назад была чужая помада. Я смотрела чуть ниже подбородка и думала, что пять лет целовала эти губы, не зная, как легко они научатся молчать.

— Не кружится.

— Ты бледная.

— Ты уже два месяца говоришь, что я бледная.

— Потому что ты два месяца бледная.

Дмитрий провёл ладонью по моей щеке. Большой палец задержался возле губ — так же, как перед поцелуем с Валерией скользнул по её запястью. Я считала, что у него есть прикосновения, принадлежащие только мне. Оказалось, он просто не любит придумывать новые.

— Я спущусь к машине минут за двадцать до выезда, — сказал он. — Проверю, не перекрыли ли двор. Лер, собери документы и лекарства.

— Я помню.

— И тёмные очки.

— Дима, я помню.

Она произнесла его имя привычно, и он не поправил. Валерия давно ездила с ним на встречи, знала его расписание и могла позвонить в любое время суток. Конечно, они понимали друг друга с полуслова. Конечно, целовались на моей кухне.

Слово «конечно» вообще удивительно удобное. Им можно объяснить любую мерзость, если повторить достаточно раз.

Дмитрий поцеловал меня в висок. Я не отстранилась. Только повернула голову так, чтобы он попал ближе к волосам, и услышала короткое недовольное движение воздуха.

— Что?

— Щекотно.

— Собирайся, — повторил он мягче и ушёл.

Я видела, как тёмная фигура пересекла кухню, задела плечом свет от окна и исчезла в коридоре. Через несколько секунд закрылась дверь кабинета. Валерия подождала ещё немного, потом взяла меня под локоть.

— Вставайте. Только медленно.

Её пальцы легли точно на то место, где уже проступал синяк от столешницы. Я дёрнулась.

— Больно?

— Нет. Холодные руки.

— Сейчас согреются.

От этой фразы овсянка опять подступила к горлу.

До ванной было семнадцать шагов: четыре до двери, шесть по коридору, поворот, ещё семь. Сегодня понадобилось девятнадцать — я увидела край стены не там, где он находился, и едва не врезалась в косяк. Валерия удержала меня. От её волос пахнуло тем же терпким запахом, который ещё стоял на кухне.

— Осторожнее. Вы куда?

— Туда, где раньше была дверь.

— Она никуда не делась.

— Очень утешает.

Валерия хорошо переносила мою злость. Не спорила, не напоминала, сколько раз за день поднимает с пола мои вещи. Теперь стало понятно почему: гораздо легче ухаживать за больной женой мужчины, если уже примеряешь её место.

В ванной горел яркий свет. Он ударил по глазам, и мир снова распался на белые полосы. Я зажмурилась, вцепившись в край раковины.

— Выключите верхний.

— Темно будет.

— Мне всё равно.

Выключатель щёлкнул. Осталась тёплая подсветка возле зеркала. Проступили прямоугольники шкафчиков, овальное пятно раковины, тёмный дверной проём. Когда-то я могла снять здесь рекламный кадр за десять минут: поймать отражение в хроме, убрать из света лишнюю желтизну. Сейчас собственная ванная собиралась передо мной хуже дешёвой фотографии, испорченной шумом.

Валерия повернулась к полотенцам. Тонкая, чуть выше меня, волосы почти до талии. Никакого кардигана: только домашний топ и мягкие брюки, в которых не приезжают к работодателю к семи утра. Одна лямка перекрутилась, словно топ надевали торопливо.

Возможно, она переоделась у нас, испачкав блузку. Возможно, всегда носила с собой домашний комплект на случай, если слепая жена начальника потребует круглосуточного присмотра.

Конечно.

— Поднимите руки, — сказала Валерия.

Она взялась за край моей футболки. Я успела отшатнуться.

— Я сама сниму.

— Хорошо. Давайте я только расстегну бюстгальтер.

— Его тоже сама.

— Анна, мы же это уже проходили.

— Что именно?

— Вы вчера потянули плечо.

Я нащупала застёжку и промахнулась. В зеркале лицо Валерии плыло над моим плечом светлым овалом, а красные губы были видны почти отчётливо. Помада тонкой полосой ушла к щеке.

Хотелось вежливо заметить: «Лера, у вас помада после моего мужа размазалась». Потом попросить ватный диск и посмотреть, как быстро с её лица исчезнет уверенность.

Вместо этого я снова потянула застёжку не в ту сторону.

— Давайте, — вздохнула она и убрала мои руки.

Крючки разошлись под её пальцами. Валерия стянула бретели, помогла переступить через одежду, проверила воду. Я позволила ей. Стояла обнажённая перед женщиной, которую только что целовал мой муж, и впервые после аварии смотрела в зеркало на собственное тело.

Оно оказалось тоньше, чем я помнила. Торчащие ключицы, старый синяк на боку, белая полоска шрама на животе. Лица я почти не видела, и это было хорошо. На сегодня хватало чужих лиц.

— В ванну не вставайте, я подам руку.

— Я знаю, где край.

— В прошлый раз вы тоже знали.

Она улыбнулась. Красное чуть растянулось, показывая зубы. Не зло, не насмешливо. Почти ласково. Так улыбаются капризному человеку, которого нельзя оставить одного.

Я нарочно задела носком бортик и позволила Валерии подхватить меня. Ради своего секрета придётся оставаться беспомощной: ошибаться возле дверей, шарить рукой мимо чашек, давать любовнице мужа мыть мне спину. Я сделаю и не такое, лишь бы они считали меня безопасной.

Вода хлынула на плечи. Валерия намочила губку, выдавила гель.

— Оставьте меня одну, — сказала я.

— Дмитрий просил помочь.

— А я прошу оставить.

— Если упадёте, он спросит с меня.

— Удобно. Значит, можно делать всё, о чём просит Дмитрий, и не слушать женщину, которую вы раздеваете.

Её рука замерла у моей лопатки. В зеркале красный рот стал тоньше.

— Я пытаюсь вам помочь.

— Знаю. Вы очень стараетесь.

Валерия положила губку на край ванны. Несколько капель упали на пол.

— Я буду за дверью. Не запирайтесь.

Она вышла, оставив щель. Не закрыла дверь до конца, конечно. Мне давно не полагались закрытые двери.

Я дождалась, пока шаги отдалятся, и повернулась к зеркалу. Сквозь пар отражение больше не пугало. Женщина напротив повторила за мной движение с коротким опозданием — или мне показалось. На красном флаконе возле раковины я впервые за одиннадцать недель прочитала одну крупную белую букву.

Не слово. Всего одну букву.

Этого хватило, чтобы я прижала мокрую ладонь ко рту и бесшумно заплакала.

***

По дороге в клинику Дмитрий держал меня за колено.

Раньше я любила этот жест. После аварии ладонь стала лежать на колене чаще, будто я могла выпасть из закрытой машины, если он перестанет контролировать хотя бы одну часть моего тела.

Сегодня под его пальцами было жарко.

— Не тошнит? — спросил он.

— Нет.

— Голова?

— На месте.

— Аня.

— Немного болит.

За окном проплывали пятна машин. Красные стоп-сигналы вспыхивали в серой каше и тянулись длинными нитями. Я повернулась к Дмитрию, чтобы он не заметил, что смотрю наружу.

— Лера вечером поедет домой? — спросила я.

Его пальцы на моём колене чуть раздвинулись.

— Не знаю. А что?

— Просто спросила.

— Если хочешь, останется. Мне после семи нужно в офис, а одну тебя я не оставлю.

— Она часто остаётся?

— Когда нужно.

Ответ был готов слишком быстро. Я кивнула и отвернулась к окну.

— Тебе с ней тяжело? — спросил Дмитрий через несколько секунд. — Она что-то сказала?

— Нет. Лера очень терпеливая.

— Вот именно. Я не понимаю, почему ты постоянно на неё срываешься.

— Наверное, потому что она застёгивает мне бюстгальтер.

Он убрал руку с моего колена и перестроился в соседний ряд. Машина дёрнулась, ремень врезался в грудь.

— Это временно.

— Что именно?

— Всё это.

Он будто не хотел перечислять: моя слепота, наше раздражение, чужая женщина в ванной, его рука у неё на талии. Какое из этих неудобств он собирался устранить первым?

В клинике пахло кофе и жидкостью для мытья пола. Дмитрий забрал документы в регистратуре и повёл меня по коридору. Светлые стены, тёмные двери, люди, превращавшиеся при движении в длинные тени. Возле кабинета Кирилла стоял фикус, о котором раньше я знала только потому, что однажды задела тростью горшок.

— Красивый? — спросила я.

— Кто?

— Фикус.

Дмитрий остановился.

Я почувствовала его взгляд, хотя лица не разобрала.

— Тебе медсестра рассказывала, — добавила я. — В прошлый раз.

— А. Наверное. Обычный.

На пороге появился Кирилл Арсеньев — светлая рубашка с закатанными рукавами, серебристая полоса у виска. Лица я не видела, но узнала его по голосу.

— Добрый день, Анна. Дмитрий.

Он не спрашивал, как у меня дела, и за это я любила его немного больше остальных врачей. На такое «как вы?» полагалось ответить «лучше», после чего все радовались слову и не замечали, что ты входишь в кабинет, держась за стену.