Пирожок. Книга 1. Мост через реку Вобля

— Откуда…

— Знаю, — перебил он. — Я много чего знаю. Меня зовут Павел Евграфович. Но все почему-то за глаза зовут Евграфычем! Неуважительно как-то, мне кажется.

Он подул на чай, который дымился в железнодорожном подстаканнике, и я подумал, что где-то я уже видел этот подстаканник и эти пухлые пальцы, обхватившие его, но понять, где именно, не успел, потому что он сказал:

— Я друг Лики. А что ж она тебя тут бросила? — он кивнул в сторону развала. — А, вон она, с бабкой грызётся. Любит она эти телогрейки. Для каждого нового — обязательно телогрейка. Традиция.

— Вы тут работаете? На рынке? — спросил я.

Евграфыч отхлебнул из кружки.

— Не-е-ет. Я в лагере работаю. Поедешь к нам на смену? — мне показалось, он подмигнул. — Это вроде курсов повышения квалификации.

Я не знал, что надо отвечать в таких ситуациях, когда незнакомый мужик зовёт тебя в лагерь, поэтому предпочёл промолчать.

— Семён Зайцев. — продолжил Евграфыч. — Фамилия у тебя, парень, непростая. Были когда-то Зайцевы… Большая семья. Сильная. Потом… Не осталось никого. Думали, кончились все тридцать пять лет назад. А ты вон… последний, как будто, да?

— Ты чего про мою семью хочешь сказать? — голос у меня сорвался, потому что про семью свою слушать от какого-то алкаша на базаре я слушать не собирался. — Я тебя не знаю. Ты мне никто.

— Ты не кипятись. Я ничего не хочу сказать. Я старый, мне положено просто чай пить и помалкивать. Но ты из другого теста — ты малый хороший. Ворону спас однажды, помнишь? Не теряй себя, Семён.

Он перевернул кружку вверх дном — ни капли не упало. Потом вернул как было и отхлебнул.

— Ладно, иди к ней. Она уже выбрала. — сказал он. — Но смена в лагере уже началась. Мы с нетерпением тебя ждём.

Я хотел задать этому старому хрену ещё много вопросов, но когда я открыл рот, Евграфыча уже не было. Толпа сомкнулась за его спиной, и я не мог понять, куда он делся и вообще, был ли он.

Последний… Я никогда не думал о себе так. Я думал: Семён Зайцев. Сирота. Курьер. Будущий оператор машинного доения. По факту никто.

А теперь — последний.

Идиотская, сладкая, невозможная мысль. Я радовался ей, как ребёнок, и тут же сам себе не верил. Потому что не могло быть. Потому что я просто я. А тут какой-то маргинал в подтяжках лезет с разговорами про семью, про ворону… Откуда он про ворону знает? Зачем?

А спросить уже некого. Евграфыча нет. Толпа его съела.

Я зажмурился. Меня не покидало ощущение нереальности. Я всё ждал: вот-вот открою глаза и проснусь у себя в общаге.

Открыл глаза.

Ни хрена не исчезло.

— Семён! — голос Лики нарезал рыночную пустоту на тонкие ломтики. — Вы где? Идите сюда, мерить будем!

— Вот. — Она протянула мне ярко-рыжую телогрейку. — Вам с вашим пальчиком больше бы подошли кроссовки, но сегодня в ассортименте только телогрейки.

— Да не надо… Это же… телогрейка, — сказал я, вжимая пальчик. — Мне в ней жарко будет.

Но она настояла.

Я сразу переложил плеер в телогрейку. Она была тёплая. Мягкая. И пахла… лесом? Или просто старой плесенью? Я не понимал. Но внутри сразу становилось спокойнее. Как будто она меня укутала.

— Ну как? — переспросила она. — Жарко?

— Как будто… дома, — сказал я и сам не поверил своим словам.

Дома у меня никогда не было.

— Идём отсюда, — она взяла меня за руку.

Она была восхитительна. Её тонкие цепкие пальцы царапали мою ладонь, но мне было не больно.

Мы вышли с рынка под утро. Лика вела меня сквозь толпу, и я даже не заметил, как мы снова оказались у её машины. Я оглянулся — внизу растворялись Ночные Ряды, их звуки стихли, осталось только низкое гудение.

Лика села за руль.

Телогрейка была слишком пухлая. Я стянул её, свернул и засунул в сумку.

Мы ехали молча. Город наползал постепенно — сначала редкие огни, потом фонари, потом многоэтажки. Потом промзона.

Лика остановила машину у океанариума. Мой электровелосипед ждал на парковке. Одинокий, ничей. Его почему-то не украли.

Я не вылезал.

— Я на базаре встретил мужика, он сказал, что он ваш друг.

— Павел Евграфович, — кивнула она. И в этом кивке было что-то такое, будто она знала, что он появится. Будто она специально меня туда привела, чтобы мы встретились, и теперь она просто ждала, когда я сам до этого дойду. — Он приглашал вас в лагерь?

— Да я вроде бы уже перерос.

— Не сомневайтесь, — она улыбнулась, и я увидел, что улыбается она не так, как утром, когда сбила меня машиной, и не так, как в океанариуме, когда кормила устрицей. — Там ваше место, среди своих. Для многих это первый шаг. Лагерь — это возможность получить базу. Кто-то после него возвращается к обычной жизни, но уже более уверенным в себе.

Я помолчал. Потом спросил:

— Евграфыч что-то говорил про мою семью. Про Зайцевых.

Лика отвела взгляд. На секунду — всего на секунду — её лицо стало закрытым.

— Евграфыч много чего знает, — сказала она. — Но рассказывает только то, что хочет.

Она протянула руку и провела по моим волосам.

— Не волнуйтесь. Я позабочусь о вас.

— Спасибо вам… — слова потекли сами, я не успел их остановить. — Вы знаете, Лика, этот вечер… Как будто всё всегда так и должно было быть. Наверное, потому что… вы были рядом.

Я сказал это и сразу пожалел, потому что это звучало как признание в любви, а признаваться в любви женщине, у которой есть когти, — это вообще-то не лучшая идея.

Она улыбнулась.

— Отсюда вы доберётесь без моей помощи, Семён.

Заигнорила. Но я не подал виду.

«Мерседес» уехал, а я смотрел ему вслед. Ей вслед. Это уже входило в привычку.

Я остался один на пустынной улице.

Сел на велик. Колесо было восьмёркой. Я поехал на базу.

Глава 6 Белые кроссовки

Я сдал терминал. Оставил велосипед. Хотелось прогуляться.

Утро вставало серое, мокрое. Город просыпался, но мне казалось, что я всё ещё там, в Ночных Рядах.

Термосумка висела на плече, внутри — рыжая телогрейка и жужжащий плеер.

Я шёл к общаге. Ноги несли знакомым маршрутом, мимо трещин в асфальте. Вот та, что похожа на молнию. Вот эта — на карту. А вот и она, моя любимица, та, что как Гранд-Каньон. Я же уже это, кажется, говорил?

Я думал о Лике. О том, как она сказала: «Я позабочусь о вас». Это же неправда: она будет рядом только пока ей что-то от меня нужно. Наверное. Но когда она сказала эти слова, я забыл, что это неправда. Я провалился в них и не хотел выныривать. Я так ушёл в свои мысли, что не сразу понял: впереди кто-то стоит.

Под фонарём, который не горел. Бомбер на одном и кипенно-белые кроссы на другом. Их положение — между двумя складами — перекрывало единственный проход.

Я замедлил шаг. Может, просто ждут кого-то? Может, пройду мимо, не заметят?

Тот, что в бомбере, повернул голову.

В темноте блеснул белок глаза. Он смотрел прямо на меня.

— Слышь, земляк, тормозни-ка, — голос был такой, будто он только что выпил не закусывая.

Моя нога сама сделала шаг в сторону, в тупик, заваленный паллетами.

— Зачем? — спросил я по-детски.

Второй кое-как задвигался. Его лицо было обычным. Таким обычным, что такие лица всегда забываешь через минуту после того, как увидел.

— Расслабься, — сказал Человек-в-бомбере. — Поговорим. О твоей новой… благодетельнице.

Он произнёс это слово — «благодетельница» — так, будто сплюнул мокроту прямо в лицо всему, что оно означало.

— Я не знаю, о чём вы, — выдавил я.

— Ну конечно не знаешь, — оскалился Бомбер. — Она хочет использовать тебя. А ты и рад.

Бомбер шагнул ближе. Я выронил из рук курьерскую сумку, и она упала с влажным шлепком на мокрый асфальт.

— Она тебе что-то рассказала? — спросил человек в кроссах. Голос у него был монотонный, скучный. — Про силу? Про ЯР? Про НЕГО рассказала?

Я метнул взглядом по сторонам. Мусор. Арматура, торчащая из кусков бетона. Обломок кирпича с острыми гранями. Осколки бутылочного стекла, тускло поблёскивающие в синем свете.

— Ничего она мне не говорила. Я вообще не знаю, про что вы. — Я попятился, но контейнер был сзади, и деваться было некуда. — Я просто курьер. Я лапшу развожу.

— Честно тебе скажу: нам всё равно, что ты ответишь, — вздохнул Бомбер. — Нам просто заплатили за этот спектакль, но ты же всё равно никому не расскажешь.

Он обернулся к напарнику.

— Покажи ему, Витя.

Человек-в-белых-кроссовках — Витя — полез за пазуху. Достал металлический тюбик. На конце — тонкое жало. Внутри болталась мутная, молочная жидкость. В свете фонаря она казалась ядовито-живой.

Даже устрица не выглядела так отвратительно.

— Это укольчик, — ласково сказал Бомбер. Он напоминал папу, который уговаривает ребёнка сделать прививку, только в этом папе не было ничего папиного. — Мой друг сейчас сделает тебе его. Немного поболит. Поспишь. А проснёшься — и всё пройдёт. Как страшный сон.

— Или не проснёшься, — равнодушно добавил Витя. Он рассматривал шприц на свет, проверяя, нет ли там пузырьков. — Это уж как карта ляжет.

Я смотрел на этот тюбик. Я точно помню этот момент. Сейчас, когда я вспоминаю, всё в голове перемешивается: боль, свет, их лица, но этот момент — чистый. Я стоял, прижатый спиной к контейнеру, и смотрел, как Витя приближает ко мне это жало. И в голове была не мысль. Даже не страх. Было ощущение, что всё происходит не со мной. Что я смотрю на себя со стороны. На ушастого парня, которого сейчас будут колоть какой-то дрянью в проходе между складами, и никто никогда не узнает, что с ним случилось.

Я зажмурился. В голове билась одна-единственная, паническая мысль: «Не хочу… не хочу… НЕ ХОЧУ УМИРАТЬ!»

И в этот момент мир щёлкнул.

Щелчок — и всё, кадр готов, но ты не знаешь, что на нём получилось. На секунду я увидел не переулок. Я увидел темноту. Воду по пояс. Холодную, тяжёлую, пахнущую старьём. И нечто, что стояло в этой воде. Сломанное. С торчащими позвонками, как будто его собрали из того, что выбросили на свалку. Оно повернуло ко мне лицо — там, где должны быть глаза, были две чёрные дыры, и из этих дыр тянуло сквозняком. «Давай, — сказал знакомый голос. — У тебя получится. Только не бойся».

Я вернулся в реальность так резко, что чуть не упал.

Но не упал.

Вместо этого я почувствовал спиной холодную стену контейнера. А ещё я почувствовал пульс Бомбера. Я чувствовал, как воздух со свистом входит в его прокуренные лёгкие. Я чувствовал сомнение нападавших — тонкую ниточку страха, что мелькнула у них в голове, когда они увидели мои открывшиеся глаза. Я чувствовал их, как чувствуешь собственные пальцы, когда сжимаешь их в кулак. Их страхи, их пульс, их гнилые зубы — всё это стало моим.

Потом была боль.

Сустав наизнанку.

Рука двигается сама.

Не я решаю перехватить его запястье. Это просто происходит. Как чих.

Пальцы выворачивают его кисть. Хруст. Шприц оказывается у меня.

Одно движение — и жало входит ему в грудь. Прямо в бомбер.

Он хрипит, хватается за шприц, оседает. Без звука.

Второй кричит. Я не слышу звука — только чувствую вибрацию.

Он летит на меня.

Кулак — медленный.

Вижу каждую складку кожи на костяшках. Грязь под ногтями. Вену, которая бьётся на запястье.

Я просто убираю голову. Сантиметров на десять.

Кулак проходит мимо уха — ветерок.

А когда его тело пролетает мимо, я встречаю своим локтем его затылок.

Он сам себя об него бьёт. Всем весом. Со всей дури.

Шея складывается.

Он падает. Из уха течёт кровь. Она заливает его кроссовки. Белые. Теперь красные.

Потом тишина. И только мои пальцы дрожат. Мелко. Быстро. Как будто в них застрял ток.

Они лежат. Один — на спине, из груди торчит шприц. Второй — на боку, поджав колени, будто спит. Кроссовки красные. От крови.

Я вытер пальцы о штаны. На них не осталось ничего. Чисто. Аккуратно.

Мозг застыл от ужаса. Замер, свернулся в комок где-то в позвоночнике, отказался выполнять свои мозговые функции. Это как вообще? Это я сделал?

Я не стал ждать. Я не стал проверять, дышат они или нет. Я подхватил с земли свою сумку и побежал.

Я бежал так, как не бегал никогда. Сейчас я бежал за всю жизнь, в которой не любил бегать.

Я свернул за угол, вдохнул — и замер. Обернулся.

Там, в конце прохода, стоял кто-то.

Я не разглядел лица. Он не двигался. Сердце ухнуло куда-то вниз. Я моргнул.

Силуэт исчез.

Я протёр глаза. Никого. Только ветер.

Я согнулся пополам, упёрся ладонями в колени. Воздух — ртом, носом, ртом — не хватало, чтобы дышать.

— Прекрати! Слышишь? Прекрати! — Я ударил себя по щеке. Раз. Другой! — Там никого. Никто не придёт. Дыши! Хррр… Нет. Дыши. Что с тобой? … ты вообще там не шёл. Иди!

И я пошёл.

Стопа подвернулась, но я не упал.

Я держал себя. Прятал себя… внутри себя. Шёл туда, где заканчивались склады.

Шаг. Шаг. Шаг.

Дошёл до общаги.

Тёти Лиды не было. Я поднялся на свой этаж. Зашёл в комнату.

Стас храпел так, что дрожала перегородка. Я закрыл дверь, задвинул табуреткой, лёг на пол.

И думал.

Как это?

Это вообще было реально? Всё это? Весь этот грёбаный день.

Я достал телефон.

Посмотрел на экран.

Ни звонков. Ни сообщений. Мир жил своей жизнью, не зная, что только что в переулке между складами двое людей перестали быть его частью. И что в этом есть чья-то вина.

Моя вина.

У Стаса в этот момент, видно, случилась остановка дыхания, и он всхрапнул за ширмой так, что вскрикнул. А я лежал на полу, прижавшись щекой к холодному линолеуму, и думал, что лучше пусть бы те двое меня добили. Честно. Потому что через каких-нибудь десять лет я ведь буду так же вонять пивом, врать про женщин, которые меня даже не видели, и никто — никто! — не вспомнит, что когда-то я был другим.

Бред! Какой бред!

Знаете, чего я хотел на самом деле? Не пива со Стасом, не доильных аппаратов, не этой вонючей общаги.

Я хотел однажды утром проснуться и не слышать, как за стеной храпит сосед. Хотел, чтобы в моём холодильнике была еда. Хотел, чтобы надо мной не висело это «должен» — должен учиться, должен работать, должен быть удобным.

А ещё… ещё я хотел, чтобы на меня смотрели так, как смотрит она.

Хочу. Чтобы смотрела она!

А кто эта «она»?

Я закрыл глаза.

В темноте век возникла Катя. Она стояла в полосатой тени складов, сложив руки на мощной груди. Смотрит на меня спокойно, без улыбки. А у её ног — красные провода. Они как змеи, только провода. Они спускаются с её больших упругих бёдер прямо на асфальт. Они обвивают что-то. Обвивают трупы под её каблуками. Она смотрит на меня, и в её глазах только холодный интерес лаборантки, которая знает, как работает доильный аппарат, и теперь хочет выдоить всю мою кровь без остатка.

Катя. Не Лика.

Странно.

Я перепутал грань между реальностью и сном. Кажется, я просто вырубился тогда.

Глава 7 Жёлтый «Икарус»

Я проснулся от того, что солнце било прямо в глаза. Сквозь грязное окно общаги оно казалось не золотым, а выцветшим, будто его постирали с хлоркой.

Я лежал на полу.

Термосумка валялась в углу, из неё торчал край рыжей телогрейки. Плеер молчал. Села батарейка? Или просто не хотел работать. Не знаю.

Я сел.

С противным скрипом в голове начало складываться то, что я пытался забыть.

Тот переулок. Двое. Шприц. Хруст. Красная кровь на белых кроссовках.

Меня зашатало, и я снова упал на пол, рядом с сумкой.

Стас затарабанил в ширму!

— Зайчик! С дуба рухнул?

— Н-о-о… нормально! — крикнул я не своим голосом.

Но всё было точно ненормально. Я встал. Ноги держали плохо, но держали. Натянул джинсы и телогрейку.

Звонок.

Я схватил телефон. Нажал «принять», даже не подумав.

— Доброе утро, Семён.

Её голос был повседневным, будто она не ложилась спать, а просто ждала, когда я проснусь. Без спешки, без тревоги. В этом голосе не было ничего, что могло бы меня успокоить, но почему-то стало легче дышать.

— Я... — я кричал шёпотом, чтобы Стас не слышал. — Я… Там, в переулке! Двоих. Я не знаю, как это вышло, но... Их теперь нет!

— Скажите, плеер был при вас?

Этот незначительный вопрос застал меня врасплох. Я даже растерялся. Она спрашивает про какой-то плеер, когда я только что сказал, что убил двух человек?

— Да, кажется... — Я запнулся. — Он был в сумке.

— Если произошёл инцидент, у вас не остаётся выбора. Нужно действовать быстро. Выезжайте на площадь Трёх Вокзалов. Там, где старая гостиница. В шестнадцать часов подойдёт автобус. Жёлтый, старый «Икарус» с надписью на боку. Не удивляйтесь.

— Автобус? — переспросил я. — Куда?

— В единственное безопасное место для вас. В ЯР.

Я не стал переспрашивать. Место-то безопасное. Всё логично.

Пауза. Я слышал её дыхание. Без спешки, как будто она пила вино и одновременно смотрела на меня через телефон.

— Лика...

— Да?

— Спасибо.

Она усмехнулась. Я услышал этот смех — тихий, тёплый, почти человеческий.

— Собирайтесь. Времени мало. И не забудьте плеер. Он всегда должен быть при вас.

Я собрался за минуту. Термосумку оставил. Оставил и телефон. Смотрел в фильме, что по нему могут пробить. Рыжую телогрейку надел поверх футболки. Плеер сунул в карман.

Остановился перед зеркалом. Глянул на себя.

Ну и морда! Я в дурацкой рыжей телогрейке. Глаза красные, под глазами синее. Уши торчат.

Я показал отражению средний палец.

Оно показало мне средний палец в ответ.

— Пошёл ты, — сказал я своему отражению. — Ты…

Я запнулся. Парень в зеркале мог и вмазать. Он выглядел так, будто ему терять нечего.

Из-за ширмы в трусах вышел Стас.

— Ты чё орёшь? — спросил он сонно, почёсывая живот. — Не спал?

— Спал, — сказал я.

— А чё орёшь тогда?

Я не ответил.

— Ты куда вырядился? — спросил он, кивая на телогрейку. — В цирк устроился?

— Я опаздываю.

— Гони за пиво, мне скоро уезжать! — он преградил дорогу. Обычное дело. А говорил угощает.

— Отвали.

Я просто оттолкнул его. Не сильно, даже не со всей силы. Просто взял и отодвинул в сторону. Стас отлетел к стене, стукнулся затылком о плакат с Маканом. Глаза у него стали круглые. Я пошёл дальше.

— Ещё друг называется! — крикнул он в спину.

В его голосе была настоящая обида. Потому что я никогда так не делал.

На вахте меня ждала тётя Лида. Обычно она проверяла пропуск, не поднимала головы, когда кто-то проходил мимо, но тут она встала. Слишком быстро для женщины её возраста и её комплекции.

— Семён, — окликнула она. Учтиво. Слишком учтиво.

Я остановился. Она смотрела на меня, и в её глазах было что-то новое. Не раздражение, не усталость. Что-то, что я не умел называть.

— Постой, Семён.

Она встала, поправляя халат, и протянула пластиковый контейнер. Котлета с макаронами. Ещё тёплая.

— Это тебе.

— Зачем?

— На дорожку! — сказала она так, будто это было самое очевидное в мире. — Худой, как щепка. Смотреть страшно.

Я взял.

— Ты иди давай... Всё будет хорошо.

Она отвернулась к своему алоэ.

— Баночку потом занеси, — прошептала она мне вслед.

Я выбежал на крыльцо. Руку грела котлета с макаронами.

Я оглянулся на дверь общаги. Там, за стеклом, мелькнул её силуэт. Она стояла и смотрела мне вслед.

Я тогда подумал, что никогда не пойму эту таинственную женщину.

Площадь Трёх Вокзалов встретила меня толпой и запахом шаурмы. Я обошёл гостиницу по кругу. Раз. Другой. Третий.

Никакого автобуса.

Я сел на корточки у стены. Прямо на асфальт, не обращая внимания на мокрые пятна. Может, она обманула? Может, это была ловушка? Сейчас выйдут люди в форме, наденут наручники, и никто не поверит, что я не хотел. Что это оно само, просто не фартануло.

И тут, краем глаза я заметил: стекло в витрине магазина напротив — оно отражало что-то другое, не то, что было на самом деле. В отражении не было ни гостиницы, ни меня. Там, в стекле, на пустыре стоял автобус.

Ярко-жёлтый, как лисий хвост.

Я обернулся.

Пустырь был пуст.

Я снова посмотрел в стекло. Автобус стоял на месте. В отражении. Он существовал только там, в этой мутной, царапанной витрине, и ему не нужен был наш мир, чтобы быть.

— Смотришь не туда, начальник, — раздался голос сбоку.

Я вздрогнул. Рядом стоял человек в потёртой кожаной куртке, с татуировками на шее, смуглый и с усами. В руке он держал связку ключей на брелоке с арабской вязью.

— Я водила, — представился он, кивнув. — Ты же Семён? Садись, ждём только тебя.

— А куда? — спросил я, кивнув на пустырь.

Водитель полез во внутренний карман куртки и протянул мне очки. Перекрещенные буквы «С» на дужках. Царапины на стёклах. Такие солнцезащитные очки продают в переходах за двести рублей, и никто их не покупает, потому что они ни от чего не защищают.

— Примерь, начальник.

Я надел.

— Вот теперь видишь? А то ходят тут, тычутся. Добро пожаловать на борт.

Мир перевернулся.

Пустырь больше не был пустым. Автобус стоял там, где и должен был быть. Жёлтый, жужжащий. Рядом с ним, привалившись к борту, курил старик с бельмом на глазу.

А у входа в автобус стояла…

Катя!

В той же куртке, с тем же рюкзаком. Смотрела на автобус так, будто готовая его оседлать.

— Катя?

Она обернулась. Глаза у неё были открытые — ресницы широко распахнуты.

— Сёма? — она будто не верила глазам. — Ты… тоже едешь?

Я кивнул. А она выдохнула. Так выдыхают, когда долго не дышали, а потом всё-таки решились. И вдруг прижалась ко мне. Уткнулась лицом в плечо. Повисла на мне так, что я чуть не начал задыхаться.

— Я так рада, что не одна тут теперь!

— Я тоже тебе рад, — а ведь я и правда был ей рад. — Ты как тут?

— Мне посылка пришла. С ограничителем. — Она сделала паузу, глядя на меня с непониманием, и чуть приоткрыла ворот блузки. На её мощной круглой груди, которая всегда двигалась как-то отдельно от всей остальной Кати, лежал алый пионерский галстук. — А у тебя какой?

— Не знаю… — Я показал свой плеер «Голдстар». — Может, этот?

Из автобуса высунулась голова.

— Залазьте. Отправляемся.

Мы залезли. Внутри пахло… автобусом.

Мы с Катей сели рядом. У окна.

Автобус тронулся, и я увидел, как город остаётся позади. Всё, что было, оставалось позади. Вся моя самособойная жизнь, которая, пока я в ней жил, казалась мне единственно возможной.

Мы сели с Катей рядом. Она взяла меня за руку. Не за руку даже, а за пальцы, и сжала так, что я понял: она не меня держит, она держится сама.

Автобус катил по туманной трассе. Других машин не было. За окнами тянулась бесконечная, равнодушная земля. Я смотрел на неё и чувствовал себя очень маленьким. Внутри, в тёплом полумраке салона, возникало странное чувство — будто мы единственные люди на всей земле.

Мы съели тёти-Лидину котлету с макаронами, и Катя давила меня плечом. Я чувствовал тепло её тела даже сквозь телогрейку.

— Сём, — сказала она вдруг тихо. — А ты чего в колледж пошёл? На доильные аппараты эти?