Пирожок. Книга 1. Мост через реку Вобля

— Ты опоздал, — ответила она и снова уткнулась в конспект. — Я уже разобрала склад.

Я прошёл вдоль стола к дальнему макету, делал вид, что проверяю шланги. Тишина в комнате была плотная.

— Ты вчера на развозках был? — спросила вдруг Катя, не отрываясь от тетради.

— Был.

— И как? Много заработал?

Обычный вопрос. Но я вспомнил Лику.

— Нормально, — буркнул я.

— А я тут ветеринарные справочники смотрела, — сказала Катя, закрывая конспект. — Про стресс у животных. Знаешь? Это интересно. У коровы от сильного испуга молоко может превратиться в воду. Гормоны. Адреналин. Всё идёт в мясо, а не в молоко.

От неё веяло тёплым и в то же время пронзительным.

— Ты и сам похож на загнанную корову, Сём. Весь сжался. Шея напряжена. Глаза бегают. Что случилось?

— У меня палец торчит.

Я сказал это и посмотрел вниз. Палец действительно торчал из норки в кроссовке.

Катя проследила за моим взглядом. Посмотрела на кроссовок, на палец, потом на второй кроссовок — там дырки пока не было, но уже намечалась.

— И давно он у тебя торчит? — спросила Катя.

— Давно, — сказал я. — Месяца два. Может, три.

— А новый купить?

— Денег нет.

— Может, тебе надо… поговорить с кем-то? — спросила она. В голосе не было жалости. Было что-то другое. Что-то, от чего палец напрягся и попытался втянуться обратно, но дырка была маленькая, а палец — упрямый.

Катя встала из-за стола. Она была высокая, выше меня. Подошла к макету, к которому я прижался, и взяла в руки один из доильных стаканов.

— Знаешь, в чём главный принцип работы этой штуки? — Она говорила тихо, ласково поглаживая резиновую манжету. — Имитация. Имитация тёплого, мягкого, правильного прикосновения. Чтобы животное расслабилось. Доверилось. И отдало то, что у него есть. А потом… потом процесс идёт сам. Автоматически. Открываются все клапаны. Остаётся только принять.

В коридоре раздались шаги. Шаги были преподавательские.

Катя положила стакан обратно. Стакан стукнул о пластик, и звук был какой-то неприличный. Она собрала вещи, закинула рюкзак на плечо и пошла к выходу. На пороге обернулась.

— Послушай. Я сегодня написала заявление. После каникул уже не вернусь. Хочу что-то изменить в жизни. И если вдруг тебе представится возможность тоже, ты не держись за старое. Я не держусь.

Она закусила губу. Развернулась. И ушла.

А я остался стоять, глядя на свою ногу. Палец по-прежнему торчал. Но теперь он торчал как-то по-новому. Не как признак бедности, а как что-то, что я должен был решить: то ли засунуть обратно, то ли высунуть окончательно, раз уж начал.

Я пошевелил им. Палец шевельнулся в ответ. Свободно, легко, как будто ему нравилось на свободе.

— Идиот, — сказал я пальцу.

Палец не ответил. Он был выше этого.

Я опустился на табурет у стола. Катя...

Я вдруг поймал себя на дурацкой мысли: завидую. Катя ушла. Просто ушла. А я? Я уже два года тут торчу, как этот стакан на макете. Присосался и вишу. Просто потому, что тут был самый низкий проходной балл.

Я провёл пальцем по розовому пластику вымени. Знаете, в чём разница между мной и коровой? Корову доят, потому что ей некуда деться. А меня... меня доят, потому что я сам не ухожу.

За открытым окошком под потолком дворник работал метлой. Шшш-шшшхх… шшш-шшшхх…

Я вдруг отчётливо понял: если я сейчас не сделаю какую-нибудь херню — я тут и останусь. В этом подвале. Навсегда.

Глава 4 Океанариум «НЕПТУН»

Я всегда был…

…тем, кто смотрит из окна, пока другие играют внизу.

…тем, кому говорят «не лезь», потому что всё равно не получится.

…тем, кто подбирает то, что выбросили.

Я всегда был аутсайдером.

В команде. В списке. В очереди.

Я стоял с краю и ждал, пока кто-то заметит.

Нихрена подобного! Никто не замечал!

Даже птицы.

Мне тогда было двенадцать. Она билась у забора, крыло волочилось. Мальчишки хотели тыкать её палками, я заступился. Они побили меня, но отстали от вороны. Надавали по шее, назвали «зайчик дохлый» и ушли смеяться.

Я забрал ворону. Посадил её в коробке в подвале и каждый день выхаживал. Три недели кормил хлебом, размоченным в молоке.

Это было в пионерлагере. Нас, детдомовских, возили туда иногда. Костёр, горн по утрам. Я запомнил этот запах — хвоя, дым, утренний туман над прудом.

А потом пришёл дядя Марк.

Я плохо помню его лицо — только очки и длинное пальто. Он появился из ниоткуда, как всегда. Присел рядом со мной на корточки, посмотрел на ворону, которая сидела в коробке и таращилась на него одним глазом.

— Ты её спас?

— Да.

— Молодец, Семён. — Он протянул мне шоколадку «Вдохновение». — А тебе снятся сны, Семён? Про кого-нибудь... похожего на тебя?

— Нет, — ответил я.

— Ничего, — сказал дядя Марк, — это хорошо.

— Дядя Марк, а у меня есть кто-нибудь?

— Что ты имеешь в виду?

— Ну... родные. Мама. Папа.

Он помолчал. Положил руку мне на голову — широкую, тёплую.

— У тебя есть я, Семён. Запомни это. Что бы ни случилось — я всегда рядом.

Он погладил меня по голове и ушёл. Как всегда — внезапно.

А ворона потом улетела.

Даже не оглянулась.

Я тогда подумал: зачем я вообще лез? Она же птица. Ей всё равно, кто её спас. Она улетела и забыла.

Но дядя Марк говорил иначе. Он говорил, что это важно. Что я — особенный.

Я не знал, почему он так думал. Он приходил иногда, приносил еду, деньги, задавал вопросы про сны. А потом исчезал. Воспитатели говорили, что он мой «опекун». Но я не верил. У меня не могло быть опекуна. Я был никто. Я был мальчик из коробки, которую нашли на ступеньках детдома с запиской «Назовите Зайцевым».

Теперь я вдруг понял: я не вспоминал о нём годами. А сегодня — вспомнил. Почему?

Глупость, наверное.

Я вернулся в общагу.

Взял телефон с зарядки. Курьерскую сумку.

Я уже собрался выходить, когда в дверь постучали. Стук был такой, будто человек заранее знал, что дверь отопрут, и не видел смысла в лишних усилиях.

И я действительно подошёл и открыл.

На пороге стоял дядя Марк. Я узнал его даже не по лицу, а по складкам пальто. Точно такое же, как в моих воспоминаниях. Те же очки в тонкой оправе. В руке — пакет.

— Здравствуй, Семён, — рассмеялся он. — Давно не виделись. Ты вытянулся. Или это мне кажется от того, что я ссутулился?

Я стоял и хлопал глазами.

— Дядя Марк? — я не мог поверить своим глазам.

Я бросился обнимать его. Он тоже крепко обнял меня. И мне даже показалось, что в морщинках его глаз проступили слёзы.

— Мне внизу вахтёрша сказала, ты тут, — он кивнул куда-то в пол, обозначая низ. — Чудесная женщина.

— Проходи, — сказал я.

Он оглядел комнату, поморщился.

— Неважно выглядит.

— Как ты меня нашёл? — я не мог поверить своему счастью.

Он поставил пакет на стол. Изнутри пахло магазинными продуктами.

— Я принёс, — сказал он. — Тут супермаркет у вас. Поешь. Хотя ты и сам теперь продукты возишь. Целый курьер. Я за тобой иногда наблюдал. Ты быстро ездишь. Рискованно.

Я смотрел на пакет, потом на него. В голове не укладывалось.

— Мы так давно не виделись, — промямлил я. — Всё это время. В детдоме, потом... ты подкидывал деньги, я думал, это ошибка.

Он улыбнулся. Улыбка была доброй.

— Ты рос. Становился сильнее. Умнее. Я гордился. Я подумал, тебя уже не нужно опекать.

— Дядя Марк. Но кто ты? — голос дрогнул. — Ты же не опекун?

Он не ответил. Подошёл к окну, посмотрел во двор.

— Скоро ты многое узнаешь, Семён. А пока... — он кивнул на пакет, — ешь. Силы понадобятся.

Он направился к двери.

— Постой! — я даже не понял, как это вылетело. — Давай хоть чаю?

— Не беспокойся. Мы скоро увидимся, — ответил он, не оборачиваясь. — Ещё попьём чаю.

Дверь закрылась.

Пакет с едой хрустнул. Из него торчала булка и что-то зелёное, как укроп.

Я посмотрел на пакет. Потом на дверь. Потом снова на пакет.

Так. Что это было? Серьёзно? Столько лет молчания — и вот это? Зашёл, сказал «силы понадобятся», сунул пакет и ушёл?

Я даже заглянул внутрь. На всякий случай. Вдруг там письмо или ключ от тайной комнаты. Там были пельмени. Сметана. Никакого письма.

Телефон завибрировал.

Я вздрогнул, выхватил его — вдруг опять Лика.

Нет. Приложение курьера. Новый заказ.

«Портовая, 17-Б. Срочно. Океанариум Нептун. Северный вход».

Я тряхнул головой, ткнул «Принять». Всё равно думать о том, что сказал дядя Марк, было некогда.

Заказ: «Минералка и устрицы со льдом. Имя заказчика: Артемида».

Артемида. Я потом, уже на ходу, зачем-то загуглил, пока светофор горел красным. Богиня охоты. Дочь Зевса. С луком и стрелами. Она мужика превратила в оленя и затравила собаками за то, что он увидел её голой.

Я закинул термосумку, вжал кнопку газа и рванул.

Я не думал, почему именно этот заказ пришёл мне. Почему «срочно». Я просто ехал, и ветер бил в лицо.

Я нёсся на своём искорёженном электровелосипеде. Как олень, который ещё не знает, что он уже олень.

«ОКЕАНАРИУМ НЕПТУН»

Океанариум «НЕПТУН» оказался не там, где ему полагалось быть по логике города. Он стоял в промзоне, за бетонными гаражами, которые когда-то были чьим-то бизнесом. Само здание напоминало брошенный космический корабль, который приземлился не туда. Буквы на вывеске облупились, и «НЕПТУН» читалось как «ЕПТИ», и я подумал, что это тоже правильно. Северный вход. Дверь приоткрыта на палец. Из темноты тянуло солёной водой и йодом.

Я стоял с термосумкой в руках, прижимал её к груди, как щит. Внутри — бутылка «Perrier» и три устрицы во льду. Три перламутровые раковины. Три закрытых рта.

Дверь захлопнулась за спиной сама, с металлическим стуком.

Темнота. Я включил фонарик на телефоне, но он выхватывал только метр передо мной — пол, покрытый соляным налётом, стены в потёках, дальше — чернота. Где-то в глубине здания щелчки. Ритмичные, приглушённые. Как будто огромное насекомое двигает жвалами.

Я шёл на звук.

Щелчки становились громче.

Зал.

Когда-то здесь был главный аквариум.

А в центре этого зала, в луче софита, стояла ОНА.

Я узнал её не по лицу. Я вообще лица сначала не увидел. Я узнал её по форме. По изгибу позвоночника, который виден под кожей, когда она стояла вполоборота. По тому, как рыжие волосы падали на лопатки.

Она была полуобнажена. Чёрная паутинность белья облепляла её тело. На плечах накинута мужская рубашка. Она сбилась на один бок, открывает ключицу и бретельку бюстгальтера. Волосы взлохмачены нарочно.

Она стояла спиной к трещине в аквариуме.

Фотограф сидел на корточках и щёлкал. Тощий, болезненный мужик в чёрном, лицо скрыто камерой.

— Да… Прекрасно. Гнев. Дай мне гнев. Ты — шторм, запертый в стекле. — Голос у него был шепчущий. — Бей его. В дребезги. Покажи клыки. Клыки, Лика. Я знаю, они у тебя есть.

Она повернула голову. Её взгляд скользнул по залу, нашёл меня в темноте.

У меня кровь прилила к ушам. Я чувствовал, как наливаюсь жаром, и ненавидел себя за это. Я не должен был это увидеть. Она полуголая, это съёмка, я здесь чужой, я должен отвернуться.

Но я не отвернулся.

Я видел изгиб её бедра. Тень под грудью. Мерцание кружева на талии.

— И… закончили. — Фотограф опустил камеру. — Блестяще, Лика. Материал бомбический. Бомбический, говорю тебе. Они потекут.

Она с грацией большой кошки сбросила рубашку на пол. Будто это какой-то мусор.

— Спасибо, Лёша. Жду превью. — Она даже не смотрела на него. Она смотрела в мою сторону, но не на меня, а куда-то сквозь. — Устриц хочешь?

— Нет, я пойду монтировать. Горю.

Фотограф исчез в темноте с другой стороны зала.

Мы остались вдвоём.

Она босиком ступала по солёному полу, приближаясь ко мне. Я слышал, как её пятки отлипают от влажной плитки — чмок, чмок, чмок.

— Вы с доставкой? — Голос был чуть усталый. Будто она меня не узнала.

— Д-да, — выдавил я. — Там было для… Артемиды? Это вы?

Она подошла ближе. Теперь между нами был метр. Я почувствовал её духи, которые уже выветрились.

Она кивнула на груду ящиков в углу.

Я поставил туда сумку. Я старался не смотреть на неё, но краем глаза видел, как она приблизилась, как двигались её бёдра под кружевом.

Она открыла контейнер. Лёд дымился, выпуская облачко холодного пара.

— Кто бы мог подумать, — сказала она, — что на этот заказ приедете именно вы. Удивительное совпадение. Или несовпадение?

Она извлекла раковину. Ловким движением пальца вскрыла створки. Устрица открылась, обнажая серую, влажную, слегка дрожащую плоть.

— А вы, Семён, когда-нибудь пробовали устрицу?

Я вздрогнул, когда она произнесла моё имя.

— Нет, — шепнул я.

— Напрасно. — Она повернулась ко мне, поднесла раковину к моему лицу. Я почувствовал холод. — Это уникальный опыт. Вкус океана. Его нельзя жевать. Его нужно принять. Всё целиком. Позволить ему скользнуть внутрь. Попробуйте.

Я смотрел на устрицу. Она была похожа на… я не знаю, на что она похожа. На какую-то тошноину.

— Откройте рот.

Я открыл. Дебил.

Она приставила край раковины к моим губам. Коснулась холодным перламутром нижней губы. Это прикосновение было таким лёгким, что казалось, будто меня поцеловала рыба.

— Голову назад. И… глотай.

Ну хорошо… Я должен признаться, это довольно странно, но ведь что не сделаешь, когда такая красавица приказывает. И я сделал.

Холодное, скользкое, солёное проскользнуло в рот, коснулось языка, нёба, и я глотнул. Оно проскользнуло в горло целиком, не разжёванное, не распробованное. Я чувствовал только текстуру — упругую, гладкую, живую. Я сглотнул. Меня чуть не вырвало.

— Ну вот и хорошо, — произнесла она. В её голосе было удовлетворение.

Она отставила пустую раковину. Взяла с ящиков огромную кожаную сумку, порылась в ней и достала мой студенческий с замятыми углами.

— Это вам. Возвращаю за скорость.

Я взял. Наши пальцы встретились. Её кожа была прохладной.

— Устрицы, Семён, — сказала она, не убирая руку. — У них ведь нет мозга. Совсем. Но когда внутрь попадает песчинка, они обволакивают её перламутром. Год за годом. Пока песчинка не становится жемчужиной.

Я понял: устрица — это я. И у меня нет мозга. Спасибо. Очень приятно.

— А вы знаете, что внутри вас? — спросила она.

— Я не очень-то хочу этого знать, — сказал я. Кто знает, что у неё на уме.

Она улыбнулась. Пальцы тянулись к кольцу на пальце.

— Боитесь?

— У меня заказ был. Я выполнил. Мне в целом пора ехать...

— А если я скажу, что вы — жемчужина? — Она сняла кольцо. Положила на стол. — Что вы не такой, как все. Что мир вокруг — декорация, а вы в ней — один из немногих живых.

Уголки моих губ поползли вниз.

— Это вы про что?

Она вздрогнула.

Не сильно. Едва заметно. Но я видел: её глаза — на секунду — стали вертикальными. Зрачки вытянулись, заливая янтарную радужку чёрной щелью. Лицо дёрнулось — под кожей пробежала волна, и на секунду проступило что-то острое, рыжее.

— Что это? — выдохнул я. Голос не слушался.

Она сделала шаг ко мне. Теперь она была выше. Или мне казалось.

— Нас больше, чем вы думаете, Семён. — Голос её стал гортаннее. — И вы — один из нас.

— Я не… — начал я.

— Вы — заряженный. Как и я. Просто ещё не знаете об этом.

Я смотрел на неё и не понимал. Это розыгрыш или бред.

Она протянула руку. Не ко мне — к столу, где лежало кольцо. Надела обратно. Спокойно.

— Вы же хотите.

— Не хочу. Мне пора.

Она улыбнулась. Чуть-чуть, уголками губ.

— Хотите!

И в этот момент мне, по всей вероятности, стоило бы побыстрее уйти от этой невменяемой женщины, но вместо этого я вдруг понял, что действительно хочу.

Она смотрела на меня. Ждала. В её глазах — янтарный свет софита, который всё ещё горел, хотя съёмка давно кончилась.

— Идём?

Она протянула руку. И я увидел: это уже не рука. Лапа. Мохнатая, рыжая, с длинными когтями, покрытыми чёрным.

— А это… далеко?

Она улыбнулась.

Я увидел клыки.

Острые.

Белые.

Их было много.

Глава 5 Ночные Ряды

Мы вышли из океанариума. Ночь. На парковке стояла её машина. На крышке багажника блестели буквы — 200 E. Фара всё так же была разбита — и в темноте этот провал смотрелся как подбитый глаз. Я подумал: если бы у машины был глаз, он бы плакал.

— Садитесь, — сказала она.

Я сел на пассажирское сиденье. В салоне пахло кожей. Её кожей.

Она завела машину. Мы тронулись.

Город быстро кончился. Фонари поредели, дома исчезли. А ведь мы вроде не так долго ехали, чтобы город вот так взял и кончился. Я-то его знал: я по нему полтора года лапшу развозил, и он не кончался никогда, он просто перетекал в другой город, а тот — в третий, и так до самого края области, а края области я не видел, но слышал, что там лес и болота, и люди там живут другие, которые не заказывают лапшу.

— А куда мы? — спросил я.

— Мы едем за покупками, Семён. Хочу сделать вам подарок. Мы уже почти на месте.

Покупки в лесу? Она точно не в себе. Но я молчал, потому что отказываться было уже поздно, да и неудобно как-то: человек меня сбил, потом покормил устрицей, потом показал когти, а теперь везёт в лес за подарком. В этой последовательности не было логики, но был какой-то ритм.

Она вдруг выключила фары. Резкий провал!

Ну вот и всё, подумал я. Она угробит нас обоих, а завтра в новостях покажут: «В лесу разбился автомобиль. По факту ДТП проводится проверка». И тётя Лида даст интервью: «А я ему говорила: носи пропуск! Вот, пригодился для опознания».

Машина как будто летела в овраг. Но удара не было. Лес кончился. По очертаниям теней я понял, что мы выехали на пригорок, и Лика остановила машину.

— Выходите.

Я вышел. В лицо ударил ветер — тёплый, пахнущий чем-то сладким и пряным.

Внизу, в долине, горел город.

Вернее, он не горел, а светился. Каждый дом был обведён неоновым кругом, но неон здесь был живой — он дышал. Крыши острые, как зубы. Трубы дымили разноцветным дымом. Где-то играла музыка, очень низкая, и от неё вибрировали зубы.

— Добро пожаловать в Ночные Ряды, — сказала Лика.

— Это… город?

— Рынок. Самый большой рынок для заряженных на постсоветском пространстве. — Она усмехнулась.

Мы спустились вниз по утоптанной тропе, и через пять минут я уже стоял у входа. Ворот не было. Вместо них — арка из огромных железнодорожных шпал, вертикально врытых в землю.

За аркой была толпа.

Я никогда не видел столько странных людей (людей ли?) в одном месте.

Вот мужик в ватнике продавал с лотка клыки. Разложены по размеру, как на рынке — огурцы.

— Вторые клыки! Свежие! Сам вырывал! — орал он.

Рядом с ним старуха в платке торговала пузырьками. Мутная жидкость, в которой плавали... пальцы? Я отвернулся. Не потому, что мне было страшно или противно, а потому, что один из пальцев был похож на мой.

— Говорят, он проснулся, — сказала старуха соседке.

— Типун тебе на язык. — Соседка сплюнула через левое плечо. — Быть этого не может.

— Люди врать не будут. А только говорят, его кто-то позвал. — Старуха понизила голос до шёпота. — Говорят, старая кровь вернулась.

Лика вдруг ускорила шаг, потянула меня за руку.

— Идём сюда, — сказала она резко.

Дальше — палатка с приборами. На прилавке — осциллографы с зелёными экранами, на которых бежали волны. Рядом — большой такой приёмник на ножках, на котором написано «Ригонда», тёплый воздух выходил из динамиков, и в этом дыхании слышался неразборчивый голос.

Мы вышли к лотку. Бутылки, гранёные стаканы. На каждой бутылке была цена — 9 рублей 10 копеек. На каждом стакане — 2 рубля.

Я посмотрел на торговца:

— А это что?

— Ты блаженный, что ли? — ответил он. — Это беспохмельная! Разработка, ёпт. Закуски не надо. Хоть три литра выпей — утром не заболеешь.

Водка в стакане была такая прозрачная, что казалось — внутри только воздух.

Мы подошли к лавке, над которой висела вывеска: «Изделия 4. Векшин М.П. СПЕЦИЗГИЗДАТ».

Внутри было темно. Но пахло свежими мандаринами, как на Новый год.

— Векшин! — позвала Лика. — Клиента привела.

Из тени вышел мужичок. Тощий, лысый, в пенсне на верёвочке. На шее у него висели провода — десятки проводов, разных цветов и размеров. Они шевелились, как змеи.

— Лисова, — кивнул он. — Опять кого-то притащила.

— Это Семён, — сказала Лика. — Семён Зайцев.

Старик замер. Поднял пенсне. Посмотрел на меня долго и серьёзно.

— Зайцев? — голос у него был скрипучий. — Это шутка?

— Я не шучу с такими вещами.

Векшин обошёл меня вокруг. Пощупал плечи, спину, зачем-то заглянул в уши.

— Тощий… — бормотал он. — Хлипкий… — Он остановился напротив. — Уши…

Векшин усмехнулся. Отодвинул прилавок — тяжёлый, лаковый, из тех, что ставят на веки вечные. Полез куда-то вглубь, в самую душу своей мастерской. Я слышал, как там что-то шуршит, позвякивает, будто живое.

Достал.

Маленький кассетный плеер. В потёртом пластиковом корпусе. На крышке — золотыми буквами: «GoldStar».

Векшин держал его на раскрытой ладони, не спеша отдавать. Смотрел на плеер, будто прощался.

— Держи.

Я взял. Тяжёленький.

— Это что? Музыку слушать? У меня и кассет нет.

— Будут, — Векшин поправил пенсне. — Это твой якорь. Держи при себе. Всегда! Если почувствуешь, что внутри поднимается что-то... дикое... он включится. Сам. И будет держать тебя. Только не вздумай его выкидывать в такой момент.

Я сунул плеер в карман. В тот самый, порванный. И сразу же почувствовал, как он проваливается, и пришлось ловить его через дырку, и это было так неловко. Но Векшин и Лика сделали вид, что ничего не заметили.

— Мы берём. Сколько? — спросила Лика.

Векшин почесал лысину.

— Ты хочешь меня обидеть? Для Зайцевых — бесплатно.

Я хотел спросить, почему для Зайцевых бесплатно, но Лика уже открыла дверь.

Я торопливо вышел за ней.

— До свидания, — сказал я.

— До встречи, — ответил Векшин.

Мы вышли из лавки. Толпа гудела и воняла. Я хлопнул по карману. Проверил плеер.

Лика остановилась у развала с одеждой. Старуха в платке развешивала телогрейки. Синие, ватные, как из прошлого века.

— Девушка, можно вас? — Лика кинула продавщице мятые бумажки. С Лениным. Я таких живьём не видел.

Лика указывала старухе на телогрейки. Та покорно доставала одну за другой. Они обсуждали товар и цену, тыкали советскими бумажками, морщились. Я стоял рядом, переминался с ноги на ногу, трогал плеер.

И тут за спиной раздалось:

— Здравствуй, Семён.

Я вздрогнул. Повернул голову.

Рядом, привалившись к столбу, стоял мужик. Лет шестьдесят, седой ёжик, лицо помятое, но глаза острые. В мятой клетчатой рубахе, штаны на подтяжках прикрывали пузо. Сапоги натянуты прямо поверх брюк. В руке дымился стакан в подстаканнике. Витиеватый, железный, поездной.