Связан с тобой

— Я... это... — он открыл рот, закрыл его, снова открыл. Пот выступил на его залысинах. — Видите ли, тут вообще интересная история, я как раз собирался...

— Он здесь по моему приглашению, — сказал низкий, ровный голос.

Данте Садонис стоял у меня за спиной так близко, что я чувствовала запах его одеколона. Древесный и холодный, кедр и что-то похожее на дорогой, только что зажженный табак. Черный смокинг сидел на нем идеально, подчеркивая подтянутое тело. Светлые волосы уложены чуть небрежно, будто в противовес идеальности всего остального в нем. Он смотрел на меня с легкой улыбкой. Его длинные пальцы держали хрустальный стакан с янтарным дорогим виски.

— Прошу прощения? — я элегантно развернулась к нему всем корпусом, насколько позволяло платье. Ткань издала звук, подозрительно похожий на треск шва где-то в районе бедра. Но я предпочла не терять лицо и не обращать на это внимания.

— Эллиот теперь работает на меня, — сказал Данте, делая глоток алкоголя, продолжая изучать меня и мое проклятое декольте. — Мой новый ведущий разработчик по системам аналитики. Как оказалось, у него весьма ценный опыт в... — он выдержал паузу, будто специально смакуя следующее слово, — зеленой энергетике.

Эллиот кашлянул и всхлипнул одновременно, и уставился в пол.

— Мисс Рид, я... я хотел сказать вам лично, я просто не успел найти момент, все произошло так быстро, предложение было... то есть, я не планировал ничего такого, но...

— Сколько? — спросила я, не отрывая взгляда от Данте.

— Что сколько? — теперь настала его очередь изображать невинность, хотя в его глазах плясало нечто настолько близкое к веселью, что мне захотелось выплеснуть свое шампанское ему в лицо.

— Сколько ты ему предложил, — я отчеканила каждое слово. — Чтобы он ушел из компании, которую мы строили три года, и продал тебе архитектуру системы, над которой мы работали два из этих трех лет.

— Втрое больше, чем платишь ты, — ответил Данте. — Плюс бонус за быстрое подписание контракта. Плюс полное медицинское страхование, включая стоматологию. Маленькая деталь, я слышал, у вас с этим бывают перебои при масштабировании стартапа. Я все понимаю. Не все могут позволить себе быть щедрыми одновременно во всех направлениях.

— Ты переманил моего сотрудника, — прошипела я. Эллиот издал звук, похожий на предсмертный стон антилопы. — И сообщаешь мне об этом сейчас? На благотворительном вечере?

— Технически я переманил его на прошлой неделе, — заметил Данте. — Сегодня я просто решил представить тебе своего нового сотрудника. Я мог бы дождаться утра понедельника и позволить тебе узнать эту новость служебной записки об увольнении. Вместо этого ты узнаешь сейчас, лично.

— Ты невыносимый, самовлюбленный кусок дерьма. И даже твой шерстяной костюм за пятнадцать тысяч долларов не скроет этого, — сказала я сквозь зубы, сохраняя на лице светскую улыбку, которую полагалось демонстрировать на подобных мероприятиях, независимо от того, что произносил рот. Многолетняя выучка отцовского дома — улыбайся, даже когда хочешь кого-то убить.

Что-то дрогнуло в углу его губ. Он сделал шаг ко мне навстречу, катастрофически сокращая дистанцию.

— Кашемир с шелком, если быть точным. И не пятнадцать, а двадцать две, — поправил он меня с абсолютно серьезным лицом. — Но я ценю, что ты обратила внимание на детали. Это говорит о твоем внимании ко мне куда большем, чем тебе, возможно, хотелось бы признать.

Эллиот, воспользовавшись тем, что на него временно перестали смотреть, начал отступать в сторону бара, бормоча что-то про «освежить напиток». Разбираться с ним предстояло позже, в понедельник, когда бархат не будет впиваться мне в ребра и когда я не буду вынуждена делать это на глазах у гостей, которые, вероятно, уже наблюдают за нашим скандалом.

— Раз уж мы все равно болтаем, — произнес Данте, придвигаясь на полшага ближе, и я уловила, как меняется температура воздуха между нами, — Я хотел бы повторить свое предложение лично. Условия остаются в силе. Даже готов пересмотреть их в твою пользу, учитывая... — он окинул взглядом зал и шепнул мне на ухо, — сегодняшние обстоятельства. Мы могли бы завтра полететь в Париж и отметить … слияние наших …

Его теплое дыхание коснулось моей кожи и по телу побежали мурашки.

— Нет, — отрезала я.

— Ты даже не дослушала меня.

— Мне не нужны тирады, чтобы сказать «нет» человеку, который пять минут назад переманил моего сотрудника у меня на глазах и теперь считает это подходящим прологом для делового предложения.

— Тогда почему? — спросил он с неприкрытым любопытством. — Сделка щедрая. У тебя будет автономия, место в совете, капитал для масштабирования, который тебе неоткуда взять, сколько бы ветряных турбин ты ни построила. Я предлагаю тебе ресурсы, Эверли. А ты кусаешь руку, которая протягивает тебе еду.

— Ты сравнил меня с собакой?!

— Я бы уточнил. Я сравнил тебя с сукой.

Мои глаза расширились. Едва сдерживаемая ярость разливалась по телу. Долгие годы я не испытывала этого чувства, потому что проработала его со своим психологом. Но сейчас, даже самые мощные успокоительные не смогли бы погасить мой пожар. Я сдала глубокий вдох. Лучшая защита, это нападение.

— Потому что я видела, с кем ты разговаривал сорок минут назад, Садонис, — сказала я, сделав шаг к нему. — Как ты улыбался и пожимал руку генералу Томпсону.

Спокойное выражение Данте растворилось и он тяжело сглотнул.

— Министр обороны интересуется многими технологиями, — сказал он спокойно. — Это не преступление.

— Он интересуется LinkV, — сказала я. — Твоим нейрочипом, который ты преподносишь как чудо. Революция для людей с речевыми нарушениями, инсультом или аутизмом. Очень трогательно и фотогенично для обложки Форбс.

— Это правда, — сказал Данте, и впервые за вечер в его голосе прозвучало что-то похожее на настоящую защиту. — Моя технология работает и она изменит жизни миллиона людей к лучшему.

— Не сомневаюсь, что какая-то часть чипов будет использована именно так, — прошептала я. — Достаточная часть, чтобы никто не задавал неудобных вопросов о том, зачем министерству обороны нужна технология, способная считывать невысказанные мысли и передавать их напрямую в чужой мозг. Ты правда думаешь, что я не понимаю, во что превратится твой прекрасный чип в руках людей, чья единственная забота — это допросы без необходимости, пытки и слежка? Не нужно жучков и физического принуждения, если можно прочитать нужный ответ прямо из головы.

— Ты драматизируешь, — отмахнулся Данте, но что-то в его тоне утратило прежнюю уверенность.

— Я анализирую ситуацию, — поправила я. — Это моя работа. И я не собираюсь связывать имя Рид Эко с компанией, чья главная разработка через пять лет с равной вероятностью может оказаться либо в реабилитационном центре для парализованных ветеранов, либо в допросной комнате где-нибудь в Гуантанамо. Так что нет, Данте. Ни сегодня, ни через год, ни на каких условиях. Найди себе другую дурочку.

Повисла пауза. Оркестр продолжал играть не обращая внимания на нашу маленькую холодную войну посреди бального зала. Данте смотрел на меня с выражением, которое я сразу сумела расшифровать. Что-то среднее между раздражением человека, привыкшего получать желаемое, и странным, почти голодным интересом, будто он только что обнаружил, что шахматная доска внезапно обзавелась фигурой, чьи правила движения он не может предсказать.

— Ты правда думаешь, что я стал бы участвовать в чем-то подобном, — произнес он тихо, наклонившись, так что я снова уловила его приятный аромат.

— Ой, только не надо изображать оскорбленную невинность. Ты очень хорош в том, чтобы делать плохие вещи так, чтобы они выглядели привлекательно, — ответила я так же тихо.

Что-то похожее на смех сорвалось с его губ. Данте покачал головой, будто я только что сказала что-то одновременно возмутительное и восхитительное.

— Знаешь, ты первая за долгое время, кто говорит мне это в лицо, а не за спиной, — сказал он. — Обычно люди боятся меня достаточно сильно, чтобы молчать.

— Я не боюсь тебя, — сказала я. — Это, наверное, единственное преимущество, которое у меня есть перед всеми остальными в этом зале.

Взгляд Данте на секунду задержался на моих губах и что-то теплое и совершенно неуместное шевельнулось у меня где-то под ребрами. Спишем это на недостаток кислорода из-за тугого платья. Другого разумного объяснения быть не могло.

— Жаль, — сказал он тихо. — Было бы куда проще, если бы ты боялась.

— Проще для кого?

— Для меня.

— Что ж, — отступая на полшага назад, я снова вернула на лицо светскую улыбку, за которой можно было спрятать что угодно, — Придется тебе справляться со сложностями самостоятельно.

Я развернулась, давая бархату треснуть еще на сантиметр. Я сделала несколько шагов, прежде чем остановиться и оглянуться через плечо.

— Да, кстати, — бросила я. — Поздравляю с новым сотрудником. Эллиот действительно талантлив, тут ты не ошибся.

Данте склонил голову, явно ожидая порции яда напоследок, который он, судя по всему, уже предвкушал с тем же голодным интересом, с каким минуту назад смотрел на мои губы.

— Только на твоем месте я бы проверяла канцелярию раз в неделю, — добавила я невозмутимо. — У него слабость к хорошим карандашам. Особенно к тем, что дороже пяти долларов за штуку. За три года мы недосчитались подозрительно много Бламонт из офисного шкафа. Возможно, для тебя это не станет большой проблемой. А возможно, станет любопытным испытанием для человека, который так гордится тем, что видит всех насквозь.

И, не дожидаясь ответа, я развернулась и направилась прочь, чувствуя спиной его взгляд. Каблуки цокали по полу увереннее, чем я себя чувствовала на самом деле. Бархат ломал ребра, а где-то в области солнечного сплетения продолжало гореть неуместное тепло, которое я упрямо продолжала списывать на духоту.

Ванна теперь казалась еще более далекой мечтой, чем час назад. Я почти дошла до дверей на улицу, когда позволила себе признаться в том, что тревожило меня очень сильно. То, как мое тело реагировало на Данте Садониса. Как вспотели ладони, когда он приблизился. И как забилось сердце, когда он пялился на меня. Но я решила подумать об этом позже. Когда голова перестанет быть настолько предательски занятой мыслями о том, как я возбудилась от его голоса, когда он произнес слово «сука».

Данте. Наслаждайся вином

После вчерашней стычки с Рид, я впал в странное, несвойственное мне уныние. Эта женщина оставила внутри меня рану, которая монотонно болела всю ночь. Впервые за пять лет на меня напала бессоница, с которой не смогла справится ни одна медитация. Я перепробовал все — дыхательные техники, теплую ванну, даже старый трюк отца с подсчетом убытков конкурентов.

Ничего не сработало.

В голове крутилась одни и те же серые глаза. Утром я встал разбитый и злой, потому что мой идеальный мир дал трещину. Мне срочно нужно было отвлечься. И винный аукцион в Париже должен был стать моей волшебной пилюлей от хандры. Сегодня Париж распахнет свои прекрасные ноги для меня.

Мой Falcon 8X выруливал на посадочную полосу в аэропорту Ле Бурже. Я смотрел на расплывающиеся огни города, и мои губы растянулись в ухмылке. Мне нравится, когда стихия бушует снаружи, но бессильна против алюминиевого корпуса и миллионов долларов инженерной мысли.

Три двигателя за хвостом делали его почти бесшумным на взлете. Внутри все было сделано по моему проекту. Графитовая обшивка салона, с едва уловимым медным отливом в стыках панелей. Управление светом, температурой, затемнением иллюминаторов происходило через сенсорные панели, вмонтированные в подлокотники.

Кабину я поделил на две зоны — рабочую, где четыре монитора выныривали из столешницы орехового дерева, и приватную, отгороженную дымчатым стеклом. Никаких логотипов или инициалов, вышитых золотом, как любят другие. Единственное, что я себе позволил, это крошечная латунная табличка у двери кабины с выгравированной датой покупки.

Я купил этот самолет несколько лет назад. Сегодня куплю самое дорогое вино в мире.

— Пять минут до посадки, мистер Садонис, — сообщил пилот через интерком.

— У тебя есть расписание на сегодня? — спросил я Малькольма, не отрывая взгляда от окна.

— В 20:15 — выход через терминал для частных джетов «Ле Бурже». Нас уже ждет машина с водителем. Путь до отеля займет двадцать три минуты с учетом погоды. В 20:38 ты будешь на месте. Аукцион начался в 20:00. Тебя интересует лот пятнадцать, и торги по нему начнусь примерно в 21:15.

Я перелетел океан за одной единственной бутылкой Domaine de la Romanée-Conti 1945 года. В этот год мой дед, Андреас Садонис, беженец греческого происхождения, заложил первый камень в фундамент семейной империи. Теперь его внук летел на частном реактивном самолете, чтобы купить за полмиллиона евро бутылку вина, в которой, по слухам, заперт сам Бог. Или, на худой конец, его слезы.

Я несколько месяцев грезил о том, как поставлю ее в свой кабинет на Манхэттене за пуленепробиваемым стеклом и буду тыкать им в нос каждому, кто заговорит со мной об отсутствии у меня тонкого вкуса.

Точно по расписанию черный Бэнтли Мульсан доставил нас с Малькольмом к позолоченным воротам отеля «Крийон». Швейцар в мокром от дождя фирменном пальто бросился открывать дверь. Я поправил манжет белоснежной рубашки, поверх которой был накинут черный кашемировый пиджак, и пересек несколько метров под ледяным парижским ливнем, ощущая бодрящие капли на лице.

Распорядитель аукциона, симпатичная блондинка с шикарным задом, мило улыбнулась мне и проводила на мое место. Я сел в кресло и медленно окинул взглядом людей вокруг себя. В соседнем ряду сидел знакомый японец, чья технологическая компания в прошлом квартале потеряла два миллиарда из-за утечки данных, которую, конечно же, мог предотвратить отдел кибербезопасности Садонис Тех. Слева от японца сидела жена русского олигарха, обвешанная золотом по цене небольшого дома в Испании, и постоянно проверяла телефон. В светской тусоке знали, что ее молодой любовник, бывший солист балета, крутит шашни с фотомоделью в Ницце.

В силу своего характера я знал размер их счетов, сумму долгов, их слабости и страхи. В моем мире информация это валюта, а я мог бы стать самым надежным банком данных в мире. Иногда, я чувствовал себя смотрителем зоопарка, который знает, на какую кнопку нажать, чтобы животное завыло от боли или завиляло хвостом.

— Лот двенадцатый, «Шато Марго 1928», продан за триста двадцать тысяч евро, — приятный голос аукциониста разносился по залу. — Переходим к лоту тринадцать. «Вев Клико» 1914, «вино для победителей», разлитое до Второй Мировой войны. Начальная ставка — триста тысяч.

Пару раз я поднял руку, чтобы поддержать иллюзию активного участия. Но мои мысли были уже на лоте номер пятнадцать. Я уже представлял, как молоток опустится, как зал вздохнет от восхощения, а Малкольм завершит все формальности.

Наконец, в зал внесли мое вино. Свет над подиумом приглушили на полтона.

— Лот пятнадцать. Domaine de la Romanée-Conti 1945 года. Единственная бутылка, подтвержденная экспертизой семьи Ошар. Начальная ставка — четыреста пятьдесят тысяч евро.

Я поднял руку, не сводя взгляда с бутылки.

— Пятьсот от месье Садониса. Есть пятьсот двадцать?

— Пятьсот двадцать, — раздался голос японца справа. Моя кровь забурлила от прилива адреналина.

— Пятьсот сорок.

— Пятьсот восемьдесят.

— Шестьсот.

Японец сдался, признавая поражение почтительным наклоном головы. Я почувствовал легкое раздражение от быстрой победы.

— Шестьсот тысяч евро. Раз… — начал аукционист. — Шестьсот тысяч евро. Два…

Уголок моих губ дрогнул. Еще пара секунд и пьянящий кусок истории станет украшением моего эго.

— Шестьсот пятьдесят, — раздался женский голос.

Что за сука, подумал я, выпрямляясь в кресле. Я повернул голову, пытаясь найти свою конкурентку в темноте. Свет поймал тонкий браслет от Ван Клифф на запястье.

Эверли сидела через три ряда от меня. Ее волосы были собраны в тугой пучок, открывая изящную линию шеи. Платье цвета моей выпитой крови безупречно сидело на ней, открывая острые плечи и тонкие позвонки. Словно почувствовав мой взгляд, она повернулась ко мне. Мое сердце пропустило один удар. На меня смотрели серые, как пепел после пожара, глаза.

Малькольм бросил на меня недоумевающий взгляд. Я поднял руку.

— Шестьсот восемьдесят тысяч от мистера Садониса!

Эверли чуть наклонила голову к сидящему рядом пожилому мужчине и что-то шепнула ему на ухо. Видимо, это адвокат или ее раб. Рука поднялась снова. Но на этот раз, она сложила пальцы в виде пистолета.

Эта тварь что, стреляет в меня из долбаного пальца?

— Семьсот тысяч от мадемуазель Рид, — сказал аукционист, и в его голосе прозвучала истерическая нотка. Эта цена была примерно в три раза больше реальной стоимости этой чертовой бутылки.

В зале кто-то свистнул. Эверли снова обернулась ко мне, но на этот раз ее глаза блестели от неподдельного веселья. Посмотри, щенок, на тебя нашелся более крупный хищник.

Первая, горячая и мгновенная волна злости ударила мне в виски. Она публично играла со мной, превращая мой аукцион в цирк. Мою принципиальную покупку — в поле для демонстрации своего превосходства. Мои пальцы впились в бархат подлокотников.

Я мог продолжить торг и поднять до миллиона, до двух. Мое финансовое превосходство было неоспоримо. Но это была бы тотальная глупость и она это знала. Эверли заманивала меня в ловушку тщеславия, уверенная, что я с радостью в нее прыгну.

Я заставил себя выдохнуть. Заставил разум, обычно ясный и холодный, прорезать пелену гнева.

Я встал. Стул отъехал с глухим скрипом по паркету. Все взгляды прилипли ко мне, но я видел только ее. Я старался идти спокойно, чтобы не выдать истинное положение дел. Каждый шаг по узкому проходу между рядами отдавался в висках стуком собственного пульса.

— Месье Садонис? — запищал аукционист.

Я проигнорировал его, остановившись перед креслом Рид. Она откинулась на спинку и нагло смотрела на меня снизу вверх. С высоты моего почти двухметрового роста я видел безупречный разрез ее платья и тень между аппетитными грудями идеальной формы.

— Эверли, кажется, ты ошиблась залом. Аукцион кукол Барби проходит в соседнем отеле.

Уголок ее пухлых губ дрогнул, превращаясь в презрительную гримасу.

— Данте, — ее голос чистый и до жути сексуальный. — Я именно там, где надо. Решила начать коллекционировать что-нибудь необычное. И твое разочарование будет самым ценным экземпляром в моей коллекции.

Она повернулась к аукционисту и кивнула. Тот, опомнившись, застучал молотком.

— Продано за семьсот тысяч евро мадемуазель Эверли Рид!

Зал взорвался аплодисментами.

Эверли медленно поднялась со стула. Ее макушка при наличии убийственно высоких каблуков едва достигала моего подбородка. Мы стояли так близко, что я чувствовал запах зимы, будто она только что вышла из морозильной камеры. Ни цветочных нот, ни ванили, ни привычной парфюмерной сладости, которой злоупотребляли статусные женщины.

— Наслаждайся полетом домой, — сказала она, и в ее глазах мелькнуло веселье. — Надеюсь, вино на борту самолета тебя не разочарует.

Она обошла меня, нарочно толкнув плечом, и направилась к выходу. Я уставился на ее уязвимую шею. У меня чесались руки, чтобы переломить ее одним щелчком это произведение искусства и стереть бесячее спокойствие с ее лица.

— Перенеси мои встречи на завтра. Мы остаемся в Париже, — сказал я Малькольму, возвратившись на свое место.

Внутри все полыхало. Я должен был ехать в клуб и трахать девок в ближайшие десять часов. Раньше это работало безотказно — быстрый способ выгнать из тела лишнее электричество. Сегодня сама мысль об этом вызывала у меня почти физическую тошноту, что само по себе было тревожным симптомом, куда более тревожным, чем бессонница.

Эверли увела мое вино у меня из-под носа. Она была первым человеком за последнее десятилетие, кто заставил меня почувствовать себя простым разъяренным мужиком. Откинувшись на стул, я закрыл глаза.

Коллекционируешь трофеи, Рид? подумал я, сжимая кулаки так, что хрустнули кости. Я тоже. И твое ледяное, высокомерное сердце будет висеть в моей спальне, прибитое гвоздем. Я выну его из тебя сам, голыми руками.

Эверли. Хочешь вплавь?

Мне начинали нравиться аукционы. Эйфория, которую я почувствовала, когда ударил молоток и произнесли мое имя, можно было сравнить с хорошим оргазмом. А видеть злые глаза Данте оказалось приятной вишенкой на торте.

После окончания аукциона, нас с Виктором отвели в отдельную комнату, чтобы завершить формальности. Виктор — импозантный старик, очень похожий на Майкла Кейна, занимался финансами отца больше тридцати лет. Я владела частью финансов, лежащих на счетах отца, но для одобрения сделок свыше полумиллиона долларов, мне нужна была подпись бухгалтера.

Последний час Виктор находился в предобморочном состоянии, так как даже представить не мог, что я вытащила его из дома из-за бутылки вина.

— Мисс Рид, — начал он уже в третий раз за последние пять минут, промакивая лоб платком. — При всем уважении, но как черт возьми я объясню вашему отцу статью расходов на семьсот тысяч евро под кодом «личное имущество»?

— Вино дорожает быстрее некоторых акций на бирже, — сказал я, разглядывая свой бокал шампанского. — Через десять лет этот кусок стекла будет стоить миллион.

Виктор посмотрел на меня поверх очков как на непослушного, но любимого ребенка. Он знал меня с пеленок и поэтому, наверно, имел право на легкое недовольство моим поведением.

— Ваш отец спросит, зачем вам понадобилось вино стоимостью дома в Хэмптоне.

Я поморщилась. Гордон Рид не был человеком, который понимал импульсивные траты. Если речь не шла о его собственных яхтах, самолетах или охотничьих ружьях. Дочь, потратившая семьсот тысяч на бутылку старого вина только потому, что ей нестерпимо захотелось увидеть выражение лица одного конкретного мужчины, явно не вписывалась в образ финансово грамотной наследницы и вменяемого человека.

Я решила действовать быстро, пока совесть не успела меня остановить.

— Виктор, — сказала я, ставя бокал на столик и беря старика за морщинистую руку. — Это подарок для отца.

Он моргнул.

— Простите?

— В последнее время мы с ним немного отдалились, — я продолжила врать, стараясь звучать искренне. — Я злилась на него. Его не было рядом, когда болела мама. Я не видела его полгода, когда компания была на грани банкротства. Наши постоянные споры о бизнесе, его неприятие того, чем я хочу заниматься. Но сейчас я понимаю, что все это он делал ради семьи. Ради меня. И теперь я хочу сделать что-то по-настоящему значимое, в знак благодарности.

Лицо Виктора начало медленно меняться — от недовольства к чему-то более сложному, похожему на одобрение. Я почувствовала легкий укол совести где-то под ребрами. Не настолько сильный, чтобы остановить меня, но достаточный, чтобы напомнить: я определенно унаследовала от отца больше, чем хотела бы признавать.

— Мисс Рид, это так трогательно.

— Я знаю. Отец будет доволен.

Виктор посмотрел на бутылку, лежавшую на специальной подушке.

Мне будет стыдно за это ровно до того момента, как я открою бутылку в одиночестве в номере отеля, подумала я, наблюдая, как молодой парень раскладывает на столе документы. Я не отказалась бы распить это вино и провести ночь с этим мужчиной с безупречно уложенными волосами и проницательными глазами.

— Мадемуазель Рид, поздравляю с приобретением, — произнес он с легким акцентом, протягивая мне тяжелую перьевую ручку. — Уникальный экземпляр. Позвольте заметить, редко видишь такую решительность на торгах у клиентов, которые обычно предпочитают более импульсивные лоты.

— Вы имеете в виду всех женщин, — усмехнулась я. Подписав документ, я передала ручку Виктору.

— Я имел в виду молодых клиентов, — исправился он, изящно лавируя между честностью и дипломатией. — Бутылка будет упакована в специальный герметичный кейс с климат-контролем и амортизацией. Температура внутри поддерживается автономно в течение сорока восьми часов без подзарядки. Мсье может быть абсолютно спокоен за сохранность вина в перелете.

Два ассистента в белых перчатках уложили Domaine de la Romanée-Conti в кейс, который может пережить падение самолета. Виктор подписал последние документы.

— Твой рейс через два часа, — сказала я, взглянув на часы. — Такси ждет внизу. Скажи отцу, что я задержусь в Париже на день. Хочу отдохнуть и пройтись по бутикам.

Когда дверь за Виктором закрылась, я осталась одна в комнате, допивая шампанское. Семьсот тысяч евро за бутылку. Я не разбиралась в винах, и уж тем более не была коллекционером. До сегодняшнего дня само слово «Romanée-Conti» ничего не значило для меня. Но выражение лица Данте Садониса в момент, когда молоток опустился в мою пользу, стоило каждого цента.