Леди Изумрудного замка

— Ваше сиятельство! — приветствовал он меня, чуть поклонившись и прижав руку к груди. — Для вас я припас особый отрез — тёмно-синий бархат. Я взял его на ярмарке в столице, такой цвет теперь в моде у знатных дам. Таких цветов больше ни у кого нет. Прошу, посмотрите.

Он ловко развернул край ткани, и солнечный свет заиграл на ворсе глубоким, насыщенным отливом, похожим на вечернее небо перед грозой. Я провела рукой по ткани — она была мягкой и приятной на ощупь, ворс ложился под пальцами ровно и тяжело, обещая хорошее платье, но цена за такой отрез наверняка была бы равна целому возу овса. Я покачала головой с улыбкой:

— Бархат я пока не могу себе позволить, но вот это серое сукно — для челяди и для рабочих — возьму. Оно плотное, не вытянется после стирки и согреет зимой. И немного льна для скатертей и полотенец — вон тот, помельче, что полегче, потому что на кухне нам нужна тонкая ткань, а не мешковина. Сколько за рулон?

Мы быстро сошлись в цене — он сбавил немного, когда я заказала сразу три рулона, и я передала деньги Томасу, который как раз подошёл с поясом, полным мелочи, чтобы он заплатил и убрал покупку в повозку, которую мы специально оставили у края поля. Томас отсчитал монеты на широкой ладони, проверил каждую на вес, и только после этого вручил их купцу, а сам бережно скатал рулоны, перевязал их бечёвкой и отнёс к нашей телеге, прикрыв сверху холстом от пыли.

Рядом с тканями расложил свой товар торговец солью и пряностями. Его прилавок был уставлен плетёными корзинами с крупными сероватыми кристаллами соли, которые поблёскивали на солнце как мелкий лёд, кувшинами с оливковым и льняным маслом — тёмными и золотистыми, мешочками с красным жгучим перцем, ярким шафраном, что оставлял на пальцах жёлтый след, и сушёными травами, связанными в аккуратные пучки: розмарин, чабрец, лавровый лист и что-то незнакомое, с терпким анисовым запахом. Запах разносился на несколько шагов — пряный, тёплый, напоминающий о дальних странах, о жарком солнце и морских ветрах. Я купила у него три мешка соли — крупной, для засолки мяса и рыбы, — немного перца, чтобы разнообразить зимнюю еду, и пучок сушёного тимьяна, о котором просила Грета, потому что она говорила, что это лучшее средство для начинки в утку и для целебного чая от кашля.

Дальше расположился оружейник — небогатый, но с виду мастеровой, с руками, покрытыми сетью мелких шрамов и ожогов, что выдавало долгую работу у горна. Он привёз несколько готовых топоров с рукоятями из ясеня — гладкими, будто отполированными ладонями, — охотничьи ножи с кожаными рукоятями, заточенные до острого блеска, и даже пару старых, но исправных пистолетов с потускневшими, но чищенными стволами. У его прилавка уже толпились крестьяне, рассматривая инструменты, переворачивая ножи в руках и пробуя лезвие на ноготь, и я слышала, как он нахваливал свои товары густым басом, стучал по лезвию костяшкой пальца, чтобы показать звонкую упругость стали, и договаривался о цене с каждым отдельно, называя разные суммы в зависимости от того, смотрит ли перед собой батрак или зажиточный хозяин.

Мой взгляд перехватил торговец свечами и хозяйственной утварью: восковые и сальные свечи — одни тугие и жёлтые, другие белые, с ровными фитилями, — глиняные горшки разных размеров, с широкими носиками и крышками, железные сковороды с длинными рукоятками, крюки для мяса, подвесные светильники из тёмной бронзы и даже несколько медных тазов, которые так хорошо отдраивать до зеркального блеска. Он был спокоен и деловит, не кричал, не зазывал, а просто перебирал свои горшки с неторопливым достоинством, и я купила у него несколько десятков свечей — понадобятся для долгих зимних вечеров, когда за окном будет выть метель, а в кабинете останется только светильник и стопка бумаг.

Ярмарка ширилась с каждым часом. На поле прибывали всё новые повозки — скрипели колёса, ржали лошади, мальчишки бегали с ведёрками воды для скота. Некоторые купцы приехали издалека и собирались остаться на все три дня — они ставили палатки рядом со своими телегами, разводили небольшие костры, готовили еду в котелках, и над полем плыл запах дыма и похлёбки. Другие, из ближних деревень, приезжали налегке, с одним-двумя товарами, и собирались уехать к вечеру, привязав лошадей к жердям вдоль дороги и торопливо переговариваясь с покупателями, чтобы успеть до темноты вернуться домой.

Крестьяне потянулись к прилавкам, принося с собой вяленую рыбу — тугую и жёлтую, как кора, — свежие шкуры кроликов и лисиц, мёд в глиняных кувшинах, яйца в берестяных коробах, корзины с лесными ягодами — черникой и брусникой, которые ещё не совсем отошли от летнего сока. Я видела, как они менялись и торговались, прикидывая на ладони и товар, и деньги, и слышала смех и оживлённые голоса, которые сплетались в общий гул, похожий на пчелиный рой. Некоторые женщины принесли домотканое полотно — тонкое, с серебристым отливом от тщательно вычесанного льна, и домотканые коврики с простыми, но тёплыми узорами из красных и синих нитей, и я заметила, что они быстро нашли покупателей, потому что уже через час их корзины опустели, а в руках у торговок появились монеты.

Я подошла к одному из краёв ярмарки, где обосновался купец, торговавший книгами. Он сидел на низкой скамеечке в тени старой берёзы, рядом с ним лежали открытые фолианты, а на разостланном платке были разложены стопки переплётов — кожаных, потёртых, с выцветшими корешками и заложенными страницами. У него было всего несколько десятков томов — в основном старые издания, с пожелтевшей бумагой и готическим шрифтом, но один из них привлёк моё внимание: книга о травах и лекарственных растениях, с потёртым переплётом и множеством рисунков, где каждая веточка и корешок были выведены с такой тщательностью, будто художник хотел, чтобы их можно было узнать даже в темноте. Я взяла её в руки, перелистала страницы, вдыхая запах старой бумаги и сушёных листьев, которые когда-то были заложены между страниц, и заплатила, не торгуясь, потому что знала: такие книги не продаются за деньги, их можно только успеть заметить и взять, пока кто-то другой не перехватил. Это будет подарок для Юлиуса и для Лины, которая всё чаще заглядывала в его записи, перерисовывая схемы и делая пометки на полях, и я уже представила, как они оба склонятся над этой книгой холодным вечером, рассматривая рисунки цветущего зверобоя и корня валерианы.

К полудню ярмарка загудела по-настоящему. Гул голосов нарастал, как летний гром вдалеке, и уже нельзя было разобрать отдельных слов — всё сливалось в единую живую волну, в которой слышались и весёлый смех, и яростный торг, и тонкий перезвон монет, падающих на деревянные столешницы. Местные и приезжие крестьяне толпились у прилавков, налегая локтями на столы и разглядывая товары, купцы звонко пересчитывали монеты, загибая пальцы и то и дело пробуя серебро на зуб, в воздухе витал запах жареного мяса и свежего хлеба — Грета и её помощницы поставили в стороне походную печь, сложенную из кирпичей прямо на земле, и торговали горячими пирожками с капустой, луком и творогом, которые расходились мгновенно, как только их снимали с противня.

Я села на траву у края поля, подобрав юбки и положив руки на колени, глядя на это пёстрое зрелище. Мимо меня проходили крестьянки с корзинами, раздобревшие после удачной продажи, ребятишки с леденцами на палочках, старик с деревянными ложками, нанизанными на бечеву, и я вдруг заметила, что улыбаюсь просто так, без причины. Ещё год назад здесь была пустота — сломанные телеги, заросшие бурьяном лошадиные стойла, ржавые колёса, утонувшие в высокой траве. А теперь это поле жило своей полной, шумной жизнью, и каждый звук, каждый запах, каждая тень от навеса казались мне живыми и настоящими. И я чувствовала, что эта ярмарка — не просто базар, а что-то большее: знак того, что замок снова стал частью мира, что он не изолирован, а открыт для людей, для торговли, для новостей и для будущего, которое мы строили по кирпичику каждый день.

К вечеру большинство местных разъехались по домам. Я видела, как они сворачивали свои узелки, закидывали их на плечи или на спины лошадей, как махали нам на прощание и постепенно исчезали в сумерках, унося с собой купленное и обменянное. Купцы, приехавшие издалека, остались ночевать в своих палатках — огни их костров уже зажигались один за другим, и над полем поплыл дымок с запахом каши и конского пота. Томас организовал стражу — несколько крепких мужчин из деревни с дубинками и фонарями дежурили у товаров всю ночь, обходя ряды прилавков и перекликаясь друг с другом низкими голосами. Я зашла на кухню, где Грета усталая, но довольная, с закатанными рукавами и запёкшейся мукой на щеке, налила мне горячего чая из трав, который заварила с утра.

— Госпожа, — сказала она, присаживаясь на табурет и вытирая лоб передником, — сегодня продали почти всё, что я испекла. И крестьяне довольны, и купцы тоже. Я не думала, что пирожки пойдут так бойко — к обеду пришлось замешивать еще, и даже на утро осталось всего с десяток штук, и те я уже оставила для стражи. Это хорошая ярмарка.

— Да, Грета, — ответила я, отпивая глоток и чувствуя, как горячая жидкость разливается по телу, снимая усталость дня, — это только начало.

Я стояла у окна, прижав ладонь к прохладному стеклу, глядя на огоньки костров, мерцающие на ночном поле, на тени, которые двигались между палатками, на фонарь Томаса, мелькающий у крайнего прилавка. Ярмарка будет длиться ещё два дня, и я была уверена, что она принесёт нашему замку не только товары, но и новые знакомства, и слухи, и вести из соседних земель, и уверенность в том, что мы движемся в правильном направлении — не назад, в запустение, а вперёд, к той жизни, о которой я мечтала в самые тёмные ночи прошлой зимы.

Глава 3

Ярмарка длилась три дня. Три дня поле за конюшней гудело, как пчелиный улей: звон монет, скрип телег, голоса торгующихся крестьян, смех детей, запах жареного мяса и свежего хлеба, и ещё особый, трудноуловимый дух праздника, который пропитал каждую травинку, каждую доску прилавка и каждую складку навеса. К концу третьего дня, когда солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в густые оранжево-розовые тона, ярмарочная площадь стала потихоньку пустеть. Купцы сворачивали свои навесы, укладывали оставшиеся товары в телеги, пересчитывали выручку, то и дело позвякивая кошелями и перешёптываясь друг с другом о ценах и удачных сделках. Крестьяне, нагруженные покупками — кто мешком крупы, кто новым топором, кто отрезом льняного полотна, — разъезжались по домам, оставляя после себя примятую траву, следы колёс, обронённые соломинки и лёгкий запах дыма от костров, которые догорали у палаток.

Я стояла у ворот замка, прислонившись плечом к тёплому ещё камню, и смотрела, как последняя телега медленно выезжает на дорогу, увозя купца с его товарами — старика в потёртой шляпе, который всё утро торговался за каждый гвоздь, а теперь сидел на облучке с довольным лицом и помахивал мне на прощание рукой. На поле остались только Томас, несколько слуг, которые собирали пустые ящики и сбитые стулья, и Грета, которая подходила к столам, собирая остатки угощений — несколько остывших пирожков, кусок сыра, перевязанный тряпицей, и почти пустой кувшин с квасом. В воздухе чувствовалась усталость, но та особая, приятная усталость, которая бывает после хорошо выполненной работы: ноги гудели, спина ныла, но на душе было легко и чисто, как в поле после дождя.

Я подошла к Томасу, который стоял у одного из столов с тетрадью в руках, что-то подсчитывая и шевеля губами. Он сдвинул шапку на затылок, и я увидела на его лбу след от её края — красную полоску, которую он даже не замечал. Рядом с ним лежала его шапка, и он то и дело чиркал коротким огрызком карандаша по бумаге, сверяя столбцы цифр.

— Ну что, Томас? — спросила я. — Как прошла ярмарка?

Он поднял на меня глаза, и я увидела в них ту самую довольную искорку, которая появлялась, когда он был уверен в успехе. Он даже приосанился, поправил ворот рубахи и чуть склонил голову набок, словно собирался доложить о победе.

— Отлично, госпожа. Лучше, чем я ожидал. Купцы распродали почти всё, что привезли. Торговец тканями уехал с пустыми телегами, даже тот дорогой бархат, который он показывал вам в первый день, — купили его соседи из соседнего поместья, взяли сразу два отреза, на платья своим дочерям. Оружейник продал все свои топоры и ножи, осталась пара пистолетов, но и на них уже есть покупатель — деревенский староста из-за леса прислал своего сына с задатком, сказал, что заберёт их завтра утром. Торговец солью и пряностями тоже доволен — говорят, у него почти ничего не осталось, а он привозил с запасом на две недели торга; я сам видел, как он пересчитывал пустые корзины и улыбался в усы.

Он сделал паузу, облизнул пересохшие губы и перевернул страницу в своей тетради, шурша бумагой, на которой я заметила несколько жирных пятен от масла — видимо, он записывал прямо за обедом.

— Крестьяне тоже довольны. Многие продали то, что не могли использовать сами: вяленую рыбу, шкуры, шерсть, сушёные грибы. Я видел, как одна семья выручила целых два серебряных за прошлогоднюю шерсть — они собираются купить на эти деньги новую телегу, потому что старая уже развалилась, и на зиму им нужно будет возить дрова. Другие обменяли мёд на соль и крупу, поменяли лишние овчины на иголки и нитки, а один старик выменял новый нож на вязанку берёзовых дров, которые он привёз с собой. Все уезжали с полными корзинами и довольными лицами, и я не слышал ни одной жалобы — только благодарности и добрые обещания вернуться на следующую ярмарку.

Я кивнула. Это было именно то, чего я хотела: чтобы люди не просто привозили товары, но и могли получать то, что им нужно, и чтобы каждый уходил отсюда с чувством, что день прожит не зря. Я перевела взгляд на пустеющее поле, где уже начинали собираться сумерки, и подумала, что этот вечер — самый тихий и самый тёплый за последние три дня.

— А что насчёт нашего замка? — спросила я, опускаясь на скамью рядом с ним и чувствуя, как усталые ноги с благодарностью принимают отдых. — Что мы прикупили?

Томас перевернул ещё одну страницу в своей тетради, нашёл нужный столбец и провёл пальцем по строкам, ровным и твёрдым, как межевая борозда, после чего начал зачитывать, иногда вскидывая на меня глаза, чтобы убедиться, что я слушаю:

— Ткани: серое сукно для челяди — пять рулонов, добротное, плотное, я проверял на просвет — ни одной дыры; лён для постельного белья и скатертей — три рулона, мягкий, хорошо отбелённый, не колючий; тонкая шерсть для тёплых вещей — два мотка, из них можно связать и шапки, и шарфы к холодам. Соль — три мешка, это с запасом до следующего лета, я уже прикинул, что даже если мы будем солить рыбу и мясо каждый месяц, хватит до июня. Перец, шафран, сушёные травы — несколько пучков каждого, Грета сама выбирала, сказала, что эти — самые свежие, не прошлогодние. Свечи восковые — двадцать штук, для тёмных вечеров в кабинете и в часовне, сальные — целый ящик, пять десятков, должно хватить до весны, если расходовать по одной на вечер, не жалея. Глиняная посуда: горшки, миски, кувшины — около двадцати штук, разного размера, с глазурью и без, я сам проверил, чтобы ни одна не треснула, и уложил в солому для сохранности. И ещё, — он улыбнулся, и в уголках его глаз собрались тёплые морщинки, — я купил те новые железные крюки для кухни, о которых просила Грета. Она уже весь вечер ходит счастливая, вешает на них свои кастрюли и приговаривает, что теперь у неё порядок, как в лучших трактирах.

Я улыбнулась в ответ, представляя, как Грета суетится у печи с этими крюками, как она протирает их тряпкой и проверяет, крепко ли держатся.

— А книги? Я видела, что торговец книгами к концу дня почти всё распродал. Что-то осталось? — спросила я, вспомнив пустой платок и стопку переплётов, которые разбирали нарасхват.

— Я взял для вас одну, госпожа, — сказал Томас, и в голосе его послышалась лёгкая лукавство, почти как у мальчишки, прячущего подарок за спиной. Он чуть приподнял брови и сделал короткую паузу, будто смакуя момент. — Она лежит в вашем кабинете, на столе, справа от чернильницы. Это книга о садоводстве, с рисунками и советами по посадкам — как черенковать яблони, как ухаживать за смородиной, когда прививать розы. Я подумал, что она вам пригодится, раз уж мы начали высаживать деревья вокруг замка, и те саженцы, что вы привезли весной, нуждаются в хорошем совете, чтобы пережить первую зиму.

Я почувствовала, как тёплый ком поднимается к горлу, и на мгновение потеряла дар речи. Я не ждала от Томаса такой заботы — не просто хозяйственной, а личной, как будто он знал, что я хочу тихо и без суеты прочитать что-то о земле, к которой мы оба привязаны.

— Спасибо, Томас. Это очень приятный сюрприз, — сказала я тихо, и голос мой чуть дрогнул, но я постаралась улыбнуться, чтобы он не подумал, что я растрогана до слёз.

Он слегка поклонился, поправил шапку, которая так и осталась лежать на столе, и добавил, возвращаясь к делу — его голос снова стал ровным и деловым, как у управляющего, подводящего итоги:

— Всего мы потратили на закупки для замка около пяти золотых. Это меньше, чем я предполагал, потому что несколько купцов сделали нам скидку за то, что мы брали оптом и договорились о поставках на будущий год. Мы купили с запасом почти всё, что нужно, но осталась небольшая сумма — около полутора золотых, — я её сохранил для непредвиденных расходов, положил в ту самую шкатулку в малой горнице, что вы дали мне в первый день. А крестьяне продали своих товаров примерно на три золотых, если считать всё вместе — и рыбу, и шкуры, и мёд, и птицу. И большинство из них теперь при деньгах — они смогут купить зимнюю одежду и подлатать свои дома, если это нужно, а некоторые уже прикидывают, что к весне купят новую лошадь или починят крышу, которая прохудилась в прошлом году.

— И купцы довольны? — переспросила я, глядя на Томаса поверх его тетради, и машинально поправила край плаща, накинутого на плечи от вечерней прохлады.

— Очень, госпожа. Торговец тканями сказал, что в следующем году приедет ещё с большим запасом — он даже записал в свою книжечку, какие цвета и сорта раскупали лучше всего, чтобы осенью заказать их у своих поставщиков. Оружейник спросил, не будет ли у нас на продажу старого оружия — он слышал о вашей коллекции от кого-то из слуг и надеется, что вы когда-нибудь решите продать что-то из неё, особенно старые кинжалы, которые лежат в сундуке в оружейной. А торговец книгами уже пообещал привезти больше изданий, потому что увидел, что у вас есть интерес к чтению, и даже записал названия нескольких книг, которые, по его словам, должны вам понравиться, — о путешествиях и древних замках. Похоже, они все хотят вернуться на следующую ярмарку, и некоторые уже спрашивали, можно ли заранее забронировать места у конюшни, чтобы стоять поближе к входу.

Я посмотрела на поле, где уже никого не было — лишь ветер шевелил обронённую солому и пустые корзины, оставленные у потухших костров, — и подумала о том, как изменилась жизнь за этот год. Год назад здесь были только грязь и запустение, ржавые колёса, утонувшие в бурьяне, и тишина, которая давила на уши. А теперь — торговый день, который принёс выгоду всем: и купцам, и крестьянам, и нашему замку, и я чувствовала, как эта общая выгода скрепляет нас чем-то большим, чем просто сделка.

— Мы сделали это, Томас, — сказала я тихо, почти шёпотом, и голос мой прозвучал мягко, как касание ткани. — Мы провели первую ярмарку. И, судя по всему, она станет доброй традицией, которую будут ждать, и к которой будут готовиться заранее, как к празднику.

Он кивнул, и я увидела, как на его обычно сдержанном лице мелькнула гордость — не хвастливая, не громкая, а тихая и глубокая, как корни старого дерева. Он чуть приподнял подбородок, и в глазах его отразились последние отблески заката.

— Да, госпожа. Это хорошее начало. И я думаю, что через год у нас будет ещё больше гостей и ещё больше товаров, потому что молва разойдётся по соседним землям, и купцы из дальних городов тоже захотят приехать, когда узнают, что здесь есть надёжный приём и честная торговля.

Мы постояли ещё немного, глядя на пустеющее поле, где уже начали зажигаться первые звёзды, и я чувствовала, как вечерний воздух остывает на лице и руках, принося с собой запах скошенной травы и догоревшего угля. Затем я пошла в замок, оставив Томаса собирать последние ящики и свёртывать верёвки. Вечер был тихим — только сверчки стрекотали в траве да где-то в деревне лаяла собака, — и в комнатах пахло свечами и сушёными травами, которые Грета развесила у печи.

Я зашла в кабинет и нашла на столе ту книгу, о которой говорил Томас. Она лежала аккуратно, ровно посередине, чуть сдвинув чернильницу в сторону, и на её простом, но прочном переплёте из тёмной кожи был нарисован дуб с распростёртыми ветвями — корявый, мощный, с густой кроной, похожей на облако. Я провела пальцами по его корешку, чувствуя шершавую поверхность, открыла её и начала перелистывать страницы, где тонко выписанные буквы перемежались с аккуратными гравюрами яблоневых веток, смородиновых кустов и диких роз, — и поняла, что этот вечер, с его усталостью и тихой радостью, я запомню надолго.

Глава 4

Осень вступала в свои права, и вместе с ней приходили новые заботы. Небо становилось ниже и серее, по утрам на траве лежал густой иней, который таял только к полудню, а ветер с реки тянул сыростью и запахом прелых листьев. Урожай был собран, и зерно, которое мы с таким трудом вырастили, лежало в мешках в кладовых — я сама проверяла каждый узел, чтобы мыши не пробрались, и каждую неделю поднимала крышки сундуков, вдыхая сухой, хлебный запах. Но молоть его было негде — старая мельница, которая стояла у реки на краю наших земель, почти развалилась. Я помнила, как Томас говорил о ней ещё весной, когда мы только начинали приводить в порядок поля, но тогда было не до неё — посевная, дороги, ремонт домов, да и зерно ещё не созрело. Теперь же вопрос стал острым: если мы не сможем перемолоть зерно, то муки на зиму не будет, а без муки не будет ни хлеба, ни пирогов, ни каши, и все наши труды по выращиванию урожая окажутся напрасными.

Я решила, что пора заняться этим серьёзно. Однажды утром, когда туман ещё не рассеялся над рекой, я позвала Томаса, и мы пошли к мельнице, чтобы оценить её состояние. Я накинула тёплый плащ поверх платья и сунула руки в карманы, потому что воздух был холодным и колючим, а Томас шёл рядом с длинной палкой, которой отводил мокрые ветки с тропы. Дорога вдоль реки была влажной, но твёрдой, и мы шли не спеша, обсуждая дела — я рассказывала ему о том, сколько зерна удалось собрать, а он кивал и прикидывал в уме, сколько мешков муки можно было бы получить, если мельница работала.

Мельница стояла на холме, окружённая старыми ивами, чьи ветви клонились к самой воде, с обвалившейся черепицей на крыше, которая лежала на земле осколками красной глины, и покосившимся колесом, которое почти не касалось воды — только нижние лопасти цепляли поверхность реки, поднимая мелкие брызги. Я обошла её вокруг, ступая по мокрой траве, заглянула внутрь через провалившуюся дверь — там было темно и сыро, пахло гнилым деревом и застоявшейся водой, плесенью и мокрым мхом. Жернова, главная часть мельницы, были целы — два тяжёлых каменных круга лежали один на другом, и я провела рукой по их поверхности, чувствуя глубокие бороздки, выточенные за десятилетия работы, — но деревянный механизм, приводящий их в движение, почти сгнил: шестерни рассыпались в труху, валы прогнили, и только железные ободья ещё держались, покрытые толстым слоем ржавчины.

Мы вернулись в замок, и я пригласила Томаса в кабинет. Я зажгла свечу на столе, хотя за окном ещё было светло, и опустилась в своё кресло, а Томас сел напротив, положив шапку на колени и вытянув ноги в сапогах, на которых ещё не высохла утренняя роса. Мы сели друг напротив друга, и я начала разговор, придвинув к себе лист бумаги, чтобы записывать цифры.

— Томас, ты видел мельницу. Что скажешь? Можно ли её восстановить, или проще построить новую?

Томас задумался, почесал подбородок — его пальцы прошлись по щетине, и он несколько раз моргнул, глядя в окно, где за стеклом качались ветви старого дуба. Он вздохнул, словно собирался с силами для долгого ответа, и проговорил медленно, тщательно выбирая слова:

— Восстановить можно, госпожа. Но это будет почти как построить новую. Старый фундамент ещё крепкий — он каменный, ему лет сто, но он держится, я проверил углы, там нет трещин и перекосов. Крышу надо перекрывать полностью, колесо менять — текущее сгнило в ступице и треснуло на двух лопастях, — механизмы — тоже, там половина шестерён не подлежит ремонту. Из того, что осталось, можно использовать только жернова и, возможно, некоторые железные детали, если они не проржавели до конца — я видел пару болтов и осей, которые ещё можно отчистить, но это мелочи.

— А если строить новую? — спросила я, обмакнув перо в чернила и приготовившись записывать. — Где лучше поставить и сколько это будет стоить?