2-Tor

Голова Андрея гудела от напряжения и пошлых текстов. «Суровая зона, суровый контроль, очищенный разум — на волю пароль». Ивулин закрыл глаза, вспоминая глаза Даши, излучающие нежность, ухмылку Алекса, сосредоточенный взгляд Макса, а также железную волю Аймина и невероятный аналитический ум Эндрю. Даша и Алекс на свободе. Они наверняка на связи с Аймином и Эндрю. Они не оставят все как есть. Они найдут способ спасти меня и Макса и Аллу Борисовну, безусловно!

— I dodged drones in New York, Past Simple. I have survived worse than this Present Perfect. Надо что-то делать и мне, чтобы сбежать из этого аттракциона по отупению. Но как? Камера была ловушкой, музыка — оружием, Стражи — стеной. Он вспомнил слова Аллы Борисовны: «Язык — это сила. Они могут отнять свободу, но не твои слова». Он начал проговаривать на английском отдельные фразы, чтобы заглушить музыкальные пытки. «I’m Andrey Ivulin. I speak fluent English. I have lost my freedom. But I’m going to escape.» Present Simple утверждал факт, который никто не мог оспорить. Английский Андрея был теперь реально шикарен, несмотря на трудности перевода специфических книг. Present Perfect напоминал о прошлом, которое оставалось актуальным в настоящем — потерял свободу несколько дней назад, но пока ситуация не изменилась. Конструкция to be going to давала надежду на лучшее. But I’m going to escape — всего лишь желаемое, которое не обязательно перерастет в действительное. Музыка гремела, но его слова звучали громче в его одиночной камере. Они заперли меня вчера, Past Simple. Я не забыл, кто я, Present Perfect. Andrey thought about the camp’s structure. They brought me here, Past Simple. I have seen the Guards’ routine, Present Perfect.

Смены менялись каждые четыре часа. Время можно было контролировать, слыша грохот тяжелых ботинок в длинных коридорах за металлической дверью. Машина, которая «очищала мозг», была сложной, но не безупречной — она зависела от внешних проявлений. Мысли Control мог изучать при помощи детектора лжи, а это уже машина. Эндрю однажды подал пример, как человеческий мозг способен обойти алгоритмы.

Музыка не смолкала ни на секунду. Хриплый шансон смешивался с гладкой пропагандой Control. Несмотря на звуковое давление Ивулин сумел абстрагироваться от раздражающего его нервную систему шума. Он сфокусировался на главном, и ничто не могло манипулировать его памятью.

— Они хотят стереть мое прошлое, — думал он, — но я построил свое настоящее, которое сделает мое будущее еще более осмысленным. Я буду не только умнее, но и сильнее с каждым сохраненным в памяти словом. Я не дам им сломать меня. Ни сегодня, ни завтра. Никогда! I’ve been through a lot since my days as an ideal Pet. Now I’m just a human. Neither Guardian, nor Bohemia.

В женском бараке Алла Борисовна сидела среди заключенных женщин. Это была гремучая смесь из учителей английского, программистов, переводчиков-синхронистов и даже тех, кто жил на два дома, один из которых находился за океаном. Комната была зеркальным отражением мужского блока. Такие же угрюмые стены, мигающие лампы, те же угнетающие плакаты. Но у женщин был совершенно отличный вайб. Представители «слабого» пола принципиального говорили на английском, несмотря на то что их голоса были тихими. Это не мешало им оставаться дерзкими, нагло нарушающими порядки и правила, установленные для заключенных.

В этом убогом отсеке воздух был пропитан чем-то иным — не только сыростью и гнилью сточных труб, но и тихим, упрямым духом сопротивления. Женщины, собранные в этом крыле, были не просто заключенными. Всех их объединяло одно — желание свободно использовать тот язык, которым они свободно владели.

В камере они решили не обращаться друг к другу по именам, так что бы в случае чего не подвергать опасности оставшихся на свободе друзей и близких. Каждая лишь сообщила о своей профессии и о том, как оказалась в лагере. Стражи вообще обращались к арестованным по номерам, которые были присвоены каждому заключенному и сопровождались нашивкой на телогрейке. Чем-то это напоминало фильм про смертельные игры.

Алла Борисовна сидела на краю узкой койки, ее спина была прямой, как струна. Ее темно-зеленый элегантный костюм, в котором она вошла в класс в тот роковой день, сменился на черную робу с номером 150449. Золотые дужки очков все еще поблескивали под слабым светом желтых энергосберегающих ламп. Она поправила пучок волос, растрепавшийся за дни заключения, и обвела взглядом комнату. Двадцать женщин, от молодых до тех, на чьих лицах появились морщины (wrinkles), сидели на койках или стояли у стен, перешептываясь. Их лица были усталыми, но глаза горели — не страхом (fear), а вызовом (challenge). Комната, больше похожая на бункер, была тесной: десять двухъярусных коек, металлический стол в углу, забитый какими-то бумагами, и единственное окно, изуродованное железной решеткой, через которое виднелось темно-серое небо. Снаружи молодой Страж, лет двадцати, не больше, мерил шагами замкнутое пространство. Его ботинки скрипели по снегу, а дыхание вырывалось клубами пара.

— I have taught English for ten years, — сказала Алла Борисовна, ее очки в золотой оправе поблескивали.

— They can’t erase that. — Ее сокамерница-айтишница кивнула. — I worked in London for five years. I have spoken English every day since then.

Еще одна заключенная-переводчица добавила — I translated books last year. I have never stopped thinking in English.

— Прекратите нарушать распорядок! Ваши действия противозаконны! — рявкнул Страж, ударяя дубинкой по решетке. Но женщины не дрогнули. Они продолжали все громче общаться на запрещенном новыми законами языке, приводя в ярость надзирателя.

— We are speaking now, and they can’t stop us, — сказала переводчица, ее глаза горели. — I learned English in school, and I have spoken it ever since.

Чтобы понять, о чем говорят заключенные, отдельные Стражи вынуждены были сами углубляться в английский, используя конфискованные учебники и словари. Это было похоже на мета-иронию — Стражи Control вынужденны были нарушать законы Control, чтобы сохранить тотальный контроль.

— Они заточили нас сюда вчера, — сказала Алла Борисовна на русском, затем перешла на английский — But we have not given up. I taught you all to use English as a tool. We are still using it. They can’t take that away.

Ее слова были искрой, разжигающей решимость отважных женщин, волею судьбы оказавшихся за решеткой благодаря своим знаниям. Они с нежностью делились историями о недавнем прошлом.

— I lived in Canada, I studied in Oxford, I wrote code in Silicon Valley — рассказала айтишница в Past Simple. — I have kept up my skills. I have always studied hard — продолжала она в Present Perfect, связывая свою прошлую свободную и активную жизнь с потерявшим смысл настоящим.

— Всем встать! — рявкнул страж хриплым голосом, ударяя дубинкой по решетке. — На проверку, быстро! Женщины медленно поднимались со своих насиженных мест. Их движения были неохотными, демонстративно плавными. Алла Борисовна поднялась последней, ее взгляд упал на замерзшего стража.

— Let him shout. We’ve heard worse since we were taken here.

Дипломированная айтишница с короткими темными волосами и тонким шрамом в районе виска, оставшимся после автомобильной аварии, кивнула, стоя рядом. «I’ve worked under worse conditions in startups. This? Just another Monday.» Ее голос был низким, с небольшой хрипотцой, но в нем чувствовалась ироничная сталь.

— Молчать! — гаркнул страж, его лицо покраснело от раздражения. — Никакой иностранщины!

Но женщины не молчали. Они продолжали говорить, с охотой переходя на английский. Их голоса сливались в тихий гул, как жужжание дронов, охранявших закрытую территорию. «I have taught English for fifteen years,» сказала переводчица-синхронистка с длинной косой, заплетенной так туго на затылке, что казалась, что это плеть. «They locked us here a few days ago, but I haven’t stopped speaking. And I won’t.» Страж топнул ногой, его дубинка снова ударила по решетке, но он не решился войти внутрь огромной камеры. Женщины знали: стражи не понимали английский, и это выводило охранников из себя. Они были вынуждены слушать, как заключенные говорят на языке, который для них был набором враждебных звуков.

Быт в застенках был крайне суровым, но заключенные превратили место для исправления в поле битвы. Каждое утро начиналось с проверки. Стражи врывались в блок, требуя построиться в ряд у коек. Они проверяли вещи — тонкие одеяла, пластиковые кружки, потрепанные книги и журналы, которые разрешала лагерная цензура. Однажды у айтишницы нашли каким-то чудом пронесенный телефон, с помощью которого она сообщала родным и друзьям на воле, что с ней происходило в первые дни ареста. Ярости Стражей не было предела. Гаджет был конфискован, а нарушительница долгое время провела в штрафном изоляторе.

После проверки женщинам выдавали еду — серую кашу, больше похожую на клей, и кусок липкого хлеба. Заключенные ели молча, но после ухода Стражей начинались занятия наподобие «speaking club».

Для того, чтобы ограничить общение, женщин регулярно отправляли работать. Работа в лагере была унизительной. Женщин заставляли мыть обледеневший асфальт, красить побелкой бетонные стены, сортировать груды бумаг с пропагандой Control. На листах были лозунги вроде «Control все сделает за Вас! Просто доверься.» Но даже в этой рутине женщины находили способы сохранять себя. Они шептались на английском, пока натирали до блеска дверные проемы, передавали друг другу записки с фразами вроде «We are stronger than they think» и «I have never given up and I won’t do it now.» Однажды страж поймал такую записку и швырнул ее на пол.

— Что это? — прорычал он. — Может хватит вести себя как подростки?! Айтишница подняла записку, посмотрела ему в глаза и сказала: «I wrote it for us, not for you.» Страж побагровел, но не ответил. Он знал, что не понимает, и это делало его бессильным.

Алла Борисовна была сердцем отряда. Почти каждую ночь, когда стражи уходили, она собирала женщин вокруг и рассказывала истории. «When I was young I studied in London,» начинала она, ее голос был по-королевски статен. «I would walk along the banks of the Thames, and I learned that language is freedom. I’ve taught my diligent students all these years, and I’ve never regretted it.» Женщины слушали, затаив дыхание. Для них ее слова были не просто воспоминаниями — они были вызовом.

Спали женщины на тонких матрасах, от которых разило чем-то кислым. Вода в душе была ледяной, и струя лила так слабо, что мыться приходилось по полчаса.

Однажды после проверки к Алле Борисовне подошел жующий жвачку страж и буквально ткнул пальцем в ее очки.

— Сними это! Выглядишь слишком умной, — буркнул он. Она посмотрела на потерявшего стыд от неограниченной власти Стража с укоризненным прищуром.

— I’ve worn these glasses for ten years. They’ve seen more than you ever will. Страж отступил, его лицо исказилось от злости, но он не нашел, что ответить. Женщины знали, что их сопротивление — это не просто слова. Это была война. Control хотел стереть их знания, их идентичность, их силу. Но каждая фраза на английском, каждая спетая строчка, каждая записка была ударом по системе. Они видели, как Стражи приходили в ярость, услышав английскую речь, но ничего не могли противопоставить знаниям. Некоторые из них даже тайком листали словари, пытаясь разобрать, о чем говорят заключенные.

Дошло до того, что один страж, постарше, с сединой на висках, был пойман айтишницей, когда пытался выучить фразу «I am watching you».

— Ты учишь английский? — спросила она на родном, хотя ее голос был полон сарказма. Страж покраснел и осекся.

— Я должен знать, что находится у меня под контролем.

— Good luck with that, — ответила заключенная. — I’ve coded systems that are more complex than your brain. You’ll need years to catch up. — Женщины смеялись, и этот смех был их оружием. Он разносился по блоку, как эхо, пробивающее бетонные стены.

— We’ve been here for weeks, — вклинилась в разговор переводчица. — They’ve tried to break us, but we’re still speaking. If they think they can erase our language, they’re wrong. We’ve built our lives with these words, and we’ll keep building.

Айтишница кивнула — I’ve coded for companies that thought they could control everything. They failed. Control will fail too.

Синхронистка добавила — I’ve translated stories of rebellion. This is ours now. Женщины сидели в тишине, но их молчание было громким.

Рано утром Страж вошел в блок с новым приказом.

— Все на тестирование! — крикнул он, делая ударение на слове «тестирование». — Будете читать и переводить тексты. Кто не покажет регресс, пожалеет о своем существовании!

Женщины переглянулись. Алла Борисовна поправила очки и сказала: «If they want to test us, we’ll show them what we’ve learned.»

Тестирование проходило в холодной комнате с бетонным полом. Каждой женщине выдали планшет с текстом — простым, как детская книжка. «A cat is sitting on a mat. The cat is happy.» Алла Борисовна посмотрела на экран и улыбнулась. «I’ve taught five-year-olds to read better than this,» сказала она светловолосой сокамернице.

— Читай вслух! — приказал Страж.

— But I’ve read Shakespeare, and I am not going to forget his poems. — Страж ничего не понял, и его лицо покраснело. Он выхватил планшет и ткнул пальцем в другую женщину.

— Ты! Читай!

Айтишница взяла планшет и начала: «The cat is happy. But I’ve coded systems that make cats fly in games. Your test is nothing.» — Добавила она. Страж зарычал, но женщины продолжали. Каждая добавляла что-то свое, превращая тест в насмешку. «I’ve lived abroad,» сказала переводчица-синхронистка. «Your cat can’t stop me.»

Тестирование закончилось хаосом. Стражи кричали, женщины говорили на английском, и комната гудела, как улей. В итоге нескольких женщин, включая Аллу Борисовну, увели в изолятор.

Глава 4: Past Continuous и Past Simple

WE WERE FIGHTING AT THAT TIME

Минск накрывало бесконечным слоем снега, больше похожим на вату. Февральский ветер выл по проспектам, срывая снежные вихри с крыш панелек, и только мигающие светофоры разбавляли разноцветными огнями скучную белизну. Экраны Control изображали счастливых людей, повторяющих словно мантру: «Счастье быть под контролем!». Улицы были почти пусты, редкие прохожие спешили, уткнувшись в шарфы, избегая взглядов патрулей в серых куртках. Камеры на столбах поворачивались с механическим жужжанием, сканируя лица, а дроны тихо гудели над крышами, словно пчелы, которым зачем-то закрыли проходы в улей. Страх, поселившийся в каждой квартире, быстро трансформировался в безразличие. Школы стояли брошенными, даже двери никто не стал опечатывать. Внутри — зловещая тишина, прерываемая гулом ветра. Несмотря на заманчивые обещания с экранов телеприемников об освобождении Питомцев от необходимости трудиться, подавляющее большинство продолжало ходить на работу. Видимо, Богема плохо справлялась со строительством и ремонтом зданий, очисткой города от небывалого снега и даже с доставкой еды для элит. Люди прятались от ветра на миниатюрных остановках общественного транспорта, кутаясь в зимние куртки перебегали на зеленый свет перекрестков, и молча шли по своим делам, опустив глаза. Их шаги были скованными, разговоры сводились к еде, погоде и проблемам, связанным со здоровьем. Интернет работал исключительно через приложения, разработанные Control, где каждый лайк, каждый пост фиксировался в дата-центрах и анализировался специально созданным для этой функции искусственным интеллектом. «Играйте в игры, смотрите наши новости и сериалы!» — радостно скандировали динамики в метро. Большая группа людей с восторгом приняла новую роль. Они собирались в парках, раздавали листовки с логотипом Control, хвастались бесплатными гаджетами и продуктами из супермаркетов. «Наконец-то свобода! — кричали они, бегая по Немиге в одинаковых серых толстовках. — Нет уроков, нет английского — только игры, видео и подкасты в социальных сетях!»

Они стримили на платформах Control, где алгоритмы подсовывали мемы о «вирусе знаний», смеялись, когда патрули раздавали чипсы прохожим. Для многих новая жизнь превратилась в нескончаемую вечеринку. Пока город жил под контролем, они чувствовали себя героями нового, свободного от лишней информации и хлопот времени. Но многие, как ни странно, все-таки думали о завтрашнем дне. Для подавляющего большинства жизнь без забот и целей начала терять смысл. В квартирах, за закрытыми шторами, родители шепотом обсуждали, как сохранить систему образования и как найти учителей для детей, чтобы учиться хотя бы дома. Люди, которые хоть немного знали английский, от школьных «hello» до фраз из песен, начинали тщательно скрывать свои знания. Они избегали слов вроде «okay», заменяя их приемлемыми для Control эквивалентами. Страх проникал везде, как мороз в щели окон. Даже в кафе на Независимости официанты подавали кофе без слов, боясь, что «thank you» вырвется случайно при получении чаевых.

В пентхаусе Ивулиных царила напряженная тишина, прерываемая тягостным гулом ветра за панорамными окнами. Даша сидела за ноутбуком, ее тело ослабло, но глаза горели решимостью. Она завернулась в плед Андрея, пахнущий приятным одеколоном — смесью корицы, хвои и чего-то далекого, и загадочного, как Америка. Алекс стоял у окна, глядя на мерцающие экраны внизу, его серая толстовка сливалась со стильными серыми шторами. Родители Андрея тихо переговаривались на кухне, отец набирал зашифрованные сообщения, мать готовила травяной чай.

— Мы обязательно найдем выход, — прошептал Алекс, сжимая кулаки. Даша кивнула, нажимая «видеозвонок». Экран мигнул, и через пару секунд появился Эндрю — его лицо, освещенное нью-йоркским светом, казалось миражом в цифровой пустыне.

— Andrew? It’s Dasha. Do you hear me well? — спросила она. Ее голос был хриплым от першения в горле. Экран несколько раз моргнул и, наконец, стабилизировался. Изображение Эндрю приобрело четкость. Американец сидел в полумраке, а за его спиной, сквозь покрытое дождевыми разводами окно, мерцала ночная панорама Нью-Йорка. В то время как за окном мегаполиса бурлила жизнь, Эндрю полностью погрузился в повестку Минска.

— Dasha! Oh gosh, I got your email. What the hell is going on in Minsk? Control! Are they back? Tell me everything.

Даша вздохнула, ее дыхание было нервным, несмотря на все попытки сохранять спокойствие. Алекс подсел ближе, его плечо коснулось ее руки.

— It started last week in school. They burst into our English class while Alla Borisovna was teaching tenses. These guys in gray uniforms — they tested us, arrested Andrey, Max, and our teacher just because they knew English too well. They call it a «virus’. Now the whole city is under lockdown. Schools are closed; English is banned. They’re turning us into «Pets’. They want us to become mindless gamers who don’t question anything.

Эндрю потер подбородок, его брови были нахмурены. Он внимательно слушал Дашу, делая в блокноте обычным карандашом какие-то пометки.

— I remember when we fought them here. We hacked their systems last year, but I’ve been monitoring how they evolved. Zlobin must be behind this revenge. Camps? Erasing memories? That’s next level. How bad is it on the streets?

Алекс наклонился к камере.

— Some people are scared. Others love it. Free stuff, you know, no school. They’re distributing flyers, acting like Pets. But most hide their English. Even basic words. I ran from a patrol earlier while they were scanning faces.

Даша кивнула, ее глаза заблестели, но она вытерла внешней стороной ладони накатившие слезы.

— Andrey… he’s in a camp now. Max and Alla Borisovna too. We need to free them. Andrew, you and Aimin beat Control before. Perhaps we can come up with some good ideas?

Эндрю ходил взад-вперед по комнате, камера слегка дрожала. Было слышно, как гремел гром в Нью-Йорке.

— Okay, listen. Control relies on fear and surveillance. In New York, we exposed their data leaks. They hated transparency. Camps are probably fortified, but guards rotate. I was digging through old files yesterday, and I’ve found patterns: power grids vulnerable to EMPs* (Electro Magnetic Pulse), comms on specific frequencies. But we need insiders.

Даша сжала кулаки под пледом. — I have an idea. Underground English courses. For all Pets. Teach secretly. In basements, online with VPNs. It’s resistance. Words as weapons, like Andrey says. But we need help. Tech, safe channels. Will you join?

Эндрю остановился, перестал ходить, и на его лице расплылась улыбка.

— Hell yes. I’ve been waiting for round two. I’ll contact Aimin right now. He’s in Tokyo, hacking away. We’ll send encrypted tools, maybe drones for recon. Tell me more about the camp.

Ребята обсуждали детали плана часами. Экран мерцал в темноте. Даша описывала Минск: патрули на каждом перекрестке и возле каждого дома, экраны с пропагандой, люди, боящиеся говорить не то что на английском — на родном. Алекс добавлял детали и делал ценные замечания. Эндрю кивал и продолжал делать пометки.

— While you were hiding Dasha, Alex, I was pulling strings here. Aimin owes me — we’ll get sat links, bypass their firewalls. — Будучи явно довольным собой, подмигнул Эндрю.

— I was streaming at that moment, bro. You are all heroes to me. And for Dasha too. You were playing well. Now it is the second level. — Алекс понимал, что без всесторонней поддержки освободить друзей из застенков Control не получится и поэтому он не скупился на комплименты.

Внезапно звонок прервался. Экран, где минуту назад был Эндрю, потух.

— Помнишь, как Ивулин в Нью-Йорке на небоскребе стоял? — вдруг шепотом спросил Алекс, пытаясь заполнить воспоминаниями образовавшуюся пустоту. — Мы все тут в Минске в панике были, а он, он вышел и произнес речь. На английском. Без подготовки. Как будто всю жизнь только этим и занимался, что речи толкал. Даша кивнула. Флэшбэки с того эпического стрима нахлынули мгновенно. Тогда они все были в квартире Даши и смотрели стрим. Андрей стоял на 130-м этаже Bohemia, ветер рвал его куртку, а Злобин был готов растерзать юных врагов системы. Ивулин не дрогнул. Он говорил четко, мощно, каждое слово било, как выстрел: «You can’t turn people into obedient cattle, Zlobin!» В тот момент все они — Даша, Алекс, Макс — просто сидели и не дышали. Andrei. He was fighting for all of them at that exact moment. А они? They were watching, were hoping, were praying. Секунды казались часами, как Past Continuous — длительное действие в прошлом. Именно так все и было.

— Он тогда всех нас спас, конечно, вместе с Аймином и Эндрю — ответила Даша. — Три пацана против целой армады. А сейчас, сейчас Ивулин где-то в холодном лагере. Мы даже не знаем, жив ли он. — Голос Даши поник. Алекс посмотрел однокласснице прямо в глаза.

— Он жив. Я уверен. И Макс жив. И Алла Борисовна. Они там сейчас. Он замолчал на секунду, подбирая слова, — they are English even in that hell. Мы же знаем их. Они не сдаются.

В этот самый момент ноутбук издал привычный сигнал. Эндрю снова вышел на связь. Рядом с ним в соседнем окне появился Аймин — худой, сосредоточенный, с темными кругами под глазами. Оба были в разных часовых поясах, но выглядели так, будто не спали уже трое суток.

— Dasha, Alex, listen, — загадочно начал Эндрю. Его голос был жестким, но в нем чувствовалась та же решимость, что и в критические минуты какой-то месяц назад. — We were fighting Control in New York while you were watching the stream. I was going crazy when Andrey gave me the third phone.