Шёпот гранатовых садов

— Почему вы говорите мне всё это? — спросила она. — В прошлый раз я нагрубила вам. Я была... неприятна. Зачем вы тратите на меня слова?

Он сделал шаг ближе. Теперь между ними было не больше метра. Она чувствовала запах его табака — не сладкого, как у отца, а горького, почти дымного.

— Потому что вы мне нравитесь, — сказал он просто.

Лейла замерла.

— Нравитесь, — повторил он. — Не как красивая картинка. Не как дочь богатого отца. Вы сами. У вас есть характер. Вы злая, гордая и упрямая. Но вы живая. А живые люди сейчас на вес золота.

— Вы... — она не знала, что сказать. — Вы не имеете права.

— Права на что? На честность?

— На такие слова. Я помолвлена.

— Я знаю. — Он пожал плечами. — Я не предлагаю вам руку и сердце, успокойтесь. Я просто отвечаю на ваш вопрос. Вы спросили, зачем я с вами говорю. Я ответил.

Он взял портфель поудобнее, кивнул ей — на этот раз почти дружески — и направился к дверям госпиталя. У входа он обернулся:

— Когда начнётся война, Лейла-ханым, помните: вы сильнее, чем думаете. Это вам не стихи читать и не платья примерять. Это другое. И вы справитесь. Если захотите.

Он скрылся за дверью. А Лейла ещё долго стояла у фонтана, глядя на воду, и слова его звучали в ушах, как эхо.

К вечеру, когда они с матерью вернулись на виллу «Эгей», Лейла поднялась в свою комнату и закрыла дверь. Она села к туалетному столику, взяла гребень и начала расчёсывать волосы — медленно, размеренно, не глядя в зеркало.

«Вы мне нравитесь. Вы сами».

Она не знала, что с этим делать. Никто раньше не говорил ей таких слов. Все говорили о её красоте, о её глазах, о её изяществе. Никто не говорил о том, что она «живая». И никто не называл её «злой», даже с оттенком комплимента.

Она попыталась возмутиться. Он наглец. Он торговец. Он не имеет права. Но возмущение не приходило. Вместо него было странное, незнакомое чувство. Словно кто-то впервые увидел её настоящую — и не отвернулся.

Лейла положила гребень и наконец посмотрела в зеркало. На неё смотрела молодая женщина с блестящими глазами и чуть приоткрытыми губами. Она выглядела так, словно только что проснулась.

Может быть, так и было.

На следующее утро Лейла проснулась с ощущением, будто она забыла что-то важное. Это чувство — липкое, смутное — преследовало её с того самого разговора у фонтана. Она лежала в постели, глядя в потолок, и пыталась понять, что именно изменилось. Солнце всё так же заливало комнату. Море всё так же дышало за окном. Жасмин всё так же пах из сада — приторно, обещающе. Но что-то сместилось. Как стрелка часов, которую перевели на минуту вперёд, — незаметно, но необратимо.

— Госпожа, — в дверь заглянула Фатма, — вас ждут к завтраку. Селим-бей уже пришёл.

— Так рано? — Лейла села в постели, приглаживая волосы. — Он никогда не приходит рано.

— Говорит, ему не спалось. Сидит в саду с вашим отцом.

Лейла поспешно оделась. Селим не спал? Это было на него не похоже. Обычно он просыпался к полудню, а до того бродил по дому в халате и читал газеты вчерашнего дня. Визит в такую рань мог означать либо дурные новости, либо очередной поэтический порыв. Она надеялась на второе.

Спустившись в сад, она увидела их вдвоём: Селим и Экрем-бей сидели за плетёным столиком под старым платаном. Перед ними стоял кофе и тарелка с инжиром. Отец что-то рассказывал, а Селим слушал с тем вежливо-отсутствующим выражением лица, которое у него всегда появлялось, когда речь заходила о делах. Увидев Лейлу, он встрепенулся и вскочил так поспешно, что едва не опрокинул чашку.

— Доброе утро, моя роза!

— Доброе, — она позволила поцеловать себя в щёку и села рядом. — Ты сегодня ранняя пташка. Что-то случилось?

— Случилось, — он заговорщицки понизил голос. — Я не мог уснуть, думая о тебе.

— И поэтому пришёл в семь утра?

— Я написал стихи. Ночью. При свечах.

Лейла переглянулась с отцом. Экрем-бей усмехнулся в усы и поднялся, отряхивая колени.

— Пойду проверю счета, — сказал он. — Оставляю вас. Молодые люди должны иногда оставаться вдвоём — приличия приличиями, а жизнь жизнью. — И он удалился по аллее, насвистывая что-то из турецких маршей.

Селим немедленно придвинулся ближе и достал из кармана сложенный листок.

— Хочешь послушать?

— Конечно.

Он начал читать. Это было стихотворение о бессоннице, о том, как ночь тянется бесконечно, когда возлюбленная далеко, о том, что луна похожа на её лицо, а звёзды — на её глаза. Лейла слушала, кивая в нужных местах, и ловила себя на том, что её мысли где-то далеко. Она смотрела на Селима — на его вдохновенное, чуть бледное от недосыпа лицо, на его тонкие пальцы, сжимающие листок, — и думала: «Он правда не знает? Не чувствует?»

— ...и в тишине, где только сердца стук, я понял: ты — мой свет, мой бог, мой друг. — Он закончил и поднял на неё сияющие глаза. — Ну? Как тебе?

— Прекрасно, — сказала она. — Особенно про луну.

— Правда? Я боялся, что сравнение вышло банальным.

— Нет, что ты. Очень... возвышенно.

Селим просиял. Он спрятал листок обратно в карман и взял её за руку. Его ладонь была тёплой и чуть влажной — от волнения, от юношеской пылкости, которую он сохранил, несмотря на свои годы.

— Знаешь, — сказал он, — я тут подумал... Может быть, нам не ждать три недели? Может, пожениться раньше?

Лейла моргнула.

— Раньше? Насколько раньше?

— Ну... — он замялся, — через неделю? Или даже через несколько дней? Я поговорил бы с отцом. Он поймёт. Мы могли бы уехать в Париж сразу после венчания, не дожидаясь осени.

— Селим, — она осторожно высвободила руку, — что за спешка? Мы планировали помолвку в июне, свадьбу в сентябре. Всё уже готово. Мама разослала приглашения.

— Я знаю, но... — он отвёл глаза, и Лейла вдруг заметила в них что-то новое. Тревогу? — Просто... идут слухи. По городу говорят разное. О войне, о том, что европейские державы вмешаются. О том, что здесь может стать небезопасно. Я подумал — лучше уехать сейчас. Пока всё спокойно.

— Спокойно? — она вспомнила зарево на горизонте, женщину с младенцем, слова Кемаля. — Разве спокойно?

— Пока да, — сказал Селим, и в его голосе прозвучала та упрямая нотка, которую Лейла раньше принимала за твёрдость. — И мы должны уехать, пока так и остаётся.

— А как же твоя мать? Твоя вилла? Твои книги?

— Мать можно взять с собой. Виллу — продать. Книги... — он запнулся. — Книги можно перевезти. Главное — ты. Главное — мы.

Лейла молчала. Она смотрела на него и впервые — впервые по-настоящему — видела не поэта, не романтика, не идеального жениха, а человека. Обычного человека, который испугался. Который готов всё бросить — дом, семью, обязательства — и бежать. С ней, да. Защищая её. Но бежать.

И она вдруг поняла: он не спрашивает её мнения. Он уже решил. Он предлагает ей бегство, но называет его свадебным путешествием.

— Селим, — сказала она медленно, — ты действительно думаешь, что начнётся война?

— Я не знаю. Но все говорят...

— Все — это кто?

— Ну, люди. В кафе. В редакции журнала. В порту.

— Ты был в порту?

Он смутился.

— Заходил вчера. Хотел узнать насчёт билетов на пароход.

— Ты хотел купить билеты, не посоветовавшись со мной?

— Я хотел сделать тебе сюрприз.

Лейла поднялась. Ей вдруг стало душно, хотя утренний бриз всё ещё холодил кожу. Она отошла к балюстраде и посмотрела на море — то самое море, которое вчера казалось ей вечным, неизменным, а сегодня выглядело иначе. Словно и оно чего-то ждало.

— Селим, — сказала она, не оборачиваясь, — а что будет, если война действительно начнётся? Не с нами. С теми людьми, которые не могут купить билеты на пароход. С женщиной, которая приходила в госпиталь. С её младенцем. С рыбаками, которые живут в порту. Что будет с ними?

Он помолчал. Потом ответил — осторожно, словно ступая по тонкому льду:

— Это ужасно. Но мы не можем помочь всем.

— Мы можем помочь хотя бы некоторым.

— Твой отец помогает. Твоя мать. Они жертвуют деньги, они...

— Они остаются, — перебила Лейла. — Они не бегут.

Повисла тишина. Лейла обернулась и увидела, что Селим смотрит на неё с выражением растерянности и обиды, как ребёнок, которому отказали в сладком.

— Ты считаешь, я трус? — спросил он тихо.

— Я не говорила этого.

— Но подумала.

Она вздрогнула. Эти же слова она сказала Кемалю Бора несколько дней назад. И вот теперь они вернулись к ней — но уже из уст её жениха.

— Я думаю, — сказала она, тщательно подбирая слова, — что бегство — не всегда лучшее решение. Иногда нужно остаться и... выживать. Как говорит один мой знакомый.

— Какой знакомый?

— Неважно.

Селим встал. Его лицо, обычно такое мягкое, сейчас окаменело. Он был оскорблён — не её словами, а тем, что она вообще осмелилась усомниться в его плане.

— Я думал, ты хочешь в Париж, — сказал он. — Я думал, ты мечтаешь об этом.

— Я мечтаю. Но не так. Не бегством.

— Это не бегство. Это благоразумие.

— Благоразумие — это подготовиться к худшему, а не убежать от него.

Селим покачал головой. Он был сбит с толку, и Лейла вдруг поняла: за два года их знакомства это был первый настоящий спор. Первый раз, когда она не поддакнула ему, не улыбнулась, не сказала «ты прав, мой дорогой». И он не знал, что с этим делать.

— Я пойду, — сказал он наконец. — Мы оба устали. Поговорим позже.

— Да. Позже.

Он поцеловал её руку — холодно, формально, — и ушёл. Его спина, удалявшаяся по аллее, показалась Лейле вдруг очень узкой. Хрупкой. Как фарфоровая чашка.

Вечером Лейла сидела в библиотеке — одной из тех комнат виллы «Эгей», куда она редко заходила. Библиотека была отцовским владением: высокие стеллажи с книгами на французском, турецком, арабском, большая карта империи на стене, массивный письменный стол с бронзовым чернильным прибором. Здесь пахло табаком, старой бумагой и временем.

Она пришла сюда не за книгой. Она искала отца — хотела поговорить о том, что сказал Селим. Но отца в библиотеке не было. За столом, в кресле с высокой спинкой, сидел другой человек.

— Господин Бора, — произнесла она, и на этот раз в её голосе не было ни гнева, ни раздражения. Только усталость.

Он поднял голову от бумаг.

— Ваш отец попросил меня подождать его здесь, — сказал он. — Деловая встреча. Я не врывался без спросу.

— Я не говорила, что вы врывались.

— Нет. Но ваш взгляд сказал достаточно.

Она невольно усмехнулась.

— Вы всегда читаете мысли по взглядам?

— Это часть моей работы. Торговля — это не только цифры. Это ещё и люди. А люди лгут. Взгляды — реже.

Лейла села в кресло напротив, сама не зная, зачем. Ей следовало уйти, дождаться отца в гостиной, не оставаться наедине с этим человеком. Но что-то держало её. Может быть, то, что он был единственным, кто говорил с ней честно. Может быть, то, что с ним не нужно было притворяться.

— Вы сегодня расстроены, — сказал он, и это был не вопрос.

— С чего вы взяли?

— Вы сидите, ссутулившись. В прошлые встречи вы держали спину так, словно проглотили линейку.

Она выпрямилась — скорее рефлекторно, чем осознанно, — и тут же пожалела об этом, потому что он усмехнулся.

— Вот так-то лучше. Расскажете, что случилось?

— С чего бы мне вам рассказывать?

— Потому что больше некому. Слуги вас не поймут. Мать будет читать нотации. Отец занят. Жених — позволю себе догадку — часть проблемы.

Она отвела глаза. Он попал в точку. Снова.

— Селим хочет уехать, — сказала она тихо. — В Париж. Немедленно. Потому что боится войны.

— Разумное желание.

— Но это бегство. Он даже не думает о тех, кто останется. О моей семье. О людях, которые зависят от нас.

— А вы думаете?

— Да. — Она подняла на него глаза. — Я думаю. Вчера, после госпиталя, я много думала. О женщине с младенцем. О том, что сказали вы. О том, что мир, в котором я живу, — он... он не настоящий. А настоящий мир — он страшный, грязный, и в нём люди умирают. И я не могу просто закрыть глаза и уехать в Париж.

Кемаль молчал. Он смотрел на неё — и в его взгляде больше не было ни усмешки, ни снисхождения. Только интерес. Глубокий, пристальный интерес, какой бывает у человека, который внезапно обнаружил, что вещь, которую он считал безделушкой, оказалась драгоценностью.

— Вы меняетесь, Лейла-ханым, — сказал он. — Быстрее, чем я ожидал.

— Я не меняюсь. Я просто... начинаю видеть.

— Это и есть изменение. — Он откинулся в кресле, и кожаная обивка скрипнула. — Позвольте дать вам совет.

— Я не просила.

— И тем не менее. Не вините Селима-бея. Он не трус. Он просто другой. Он поэт. Поэты живут в мире идей, а не вещей. Когда идеи рушатся, они бегут. Это не слабость. Это природа.

— А вы? — спросила она. — Когда идеи рушатся, что делаете вы?

— Я не поэт. — Он улыбнулся краешком рта. — Я торговец. Я не бегу. Я остаюсь и ищу выгоду.

— Вы циник.

— Да. Но циники выживают.

Она хотела возразить, но не нашла слов. Вместо этого она сказала:

— Вы говорили, что я сильнее, чем думаю. Откуда вы знаете?

— Я вижу людей. — Он пожал плечами. — Это мой талант. Вы — сильная. Вы просто ещё не знаете этого. Когда-нибудь узнаете.

— Когда?

— Когда придётся. Обычно так и бывает.

В коридоре послышались шаги — тяжёлые, уверенные. Экрем-бей возвращался. Кемаль поднялся и собрал бумаги со стола. Лейла тоже встала.

— Спасибо, — сказала она, и слово это вылетело прежде, чем она успела его остановить.

Он обернулся.

— За что?

— За то, что не льстите. За то, что говорите со мной как с человеком.

— Вы и есть человек, Лейла-ханым. Странно, что вам никто об этом раньше не говорил.

И он вышел, оставив её стоять посреди библиотеки, в окружении книг и карт, с чувством, что мир снова сдвинулся — ещё на миллиметр, ещё на градус. Но теперь она знала направление.

Вечером, лёжа в постели, Лейла думала о трёх мужчинах.

Об отце, который защищал её от реальности, но не мог делать это вечно.

О Селиме, который любил её так, как умел, — но умел ли он любить по-настоящему? Не богиню. Не музу. А женщину из плоти и крови?

И о Кемале Бора — человеке, который смотрел на неё иначе. Не снизу вверх, не сверху вниз. А прямо. Как равный на равную.

И она не знала, кто из них прав. И что будет дальше. И кем она сама станет, когда всё, что она знала, начнёт рушиться.

Но впервые в жизни ей было интересно узнать.

Глава 3. Человек, который не танцевал

Александрия, конец июня 1910 года

Две недели до помолвки — и весь дом Искандеров превратился в осаждённую крепость, которой командовала Сафие-ханым.

Никогда раньше Лейла не видела мать в таком состоянии. Всегда сдержанная, с безупречной осанкой и ленивой грацией женщины, привыкшей повелевать, Сафие-ханым вдруг обнаружила в себе энергию армейского генерала. Она вставала в шесть утра, лично проверяла счета от поставщиков, ругалась с флористом из-за оттенка роз («Это не персиковый, это абрикосовый, вы что, дальтоник?») и переписывала меню праздничного ужина четыре раза.

— У нас будет сто двадцать гостей, — сказала она Лейле за завтраком, зачитывая список, как военную сводку. — Из них двенадцать консулов, восемь беев, три паши и одна французская графиня, которая, видимо, заблудилась в Египте и решила заехать к нам.

— Графиня? — Лейла подняла бровь. — Откуда у нас графиня?

— Подруга мадам Иветт. Она путешествует по Востоку и собирает материал для мемуаров. Я не могла не пригласить её — она обещала упомянуть нашу семью в книге.

— Мама, мы станем персонажами французских мемуаров?

— Лучше быть персонажами мемуаров, чем никем, — отрезала Сафие-ханым. — А теперь доедай. У тебя в одиннадцать примерка, в час — визит к парикмахеру, в четыре — репетиция танцев. Твой Селим до сих пор путает право и лево в мазурке.

— Мы не танцуем мазурку на помолвке. Там будет вальс.

— Тем более. Если он наступит тебе на платье перед графиней, я этого не переживу.

Лейла улыбнулась и вернулась к своему кофе. Её забавляла материнская суета. В конце концов, это была её помолвка — её день, её триумф. И она собиралась насладиться каждым мгновением.

Но в глубине души, где-то под слоем предвкушения и радости, шевелилась тень. Она вспоминала спор с Селимом в саду. Его растерянное лицо. Его желание бежать. И свой собственный отказ.

С тех пор они виделись каждый день, но что-то между ними изменилось. Селим всё так же читал стихи, целовал ей руки и смотрел с обожанием. Но теперь Лейла замечала то, чего раньше не видела. Как быстро он меняет тему, когда речь заходит о политике. Как нервно смеётся, когда кто-то упоминает восстание. Как старательно избегает разговоров о будущем — не о свадьбе, не о Париже, а о том, что будет, если...

«Если» — это слово теперь постоянно вертелось у неё на языке, но она не произносила его вслух.

Репетиция танцев проходила в просторной гостиной с распахнутыми окнами. Приглашённый учитель, мсье Дюпон, маленький подвижный француз с седыми усами, расставлял молодых людей по местам, как шахматные фигуры. Селим, Эмине, ещё несколько кузин и кузенов, пара офицеров из консульства — все они должны были открывать бал после официального объявления помолвки.

— И раз, два, три... мадемуазель Эмине, вы снова опережаете музыку! Вы должны следовать за партнёром, а не тащить его за собой, как осла на верёвке!

Эмине фыркнула. Её партнёр, молодой секретарь британского консульства по имени Артур, покраснел до корней волос. Лейла, танцевавшая в паре с Селимом, не могла сдержать смех.

— Мсье Дюпон сегодня в ударе, — шепнула она.

— Я боюсь его, — так же шёпотом ответил Селим. — Он смотрит на мои ноги так, словно хочет ампутировать их за ненадобностью.

— Просто не считай шаги. Чувствуй музыку.

— Я пытаюсь. Но музыка меня не слушается.

Лейла сжала его руку ободряюще. Несмотря ни на что, с ним по-прежнему было тепло. Привычно. Когда они танцевали, она почти забывала о своих сомнениях.

Мсье Дюпон хлопнул в ладоши:

— Перерыв! Десять минут. Пейте лимонад, поправляйте причёски и молитесь, чтобы к балу ваши ноги вспомнили, как двигаться.

Молодёжь рассыпалась по гостиной. Эмине тут же утащила Лейлу к окну.

— Ты слышала новость? — спросила она, понижая голос.

— Какую?

— Вчера в порту задержали пароход из Салоник. Говорят, на борту были какие-то люди с оружием. Их арестовали, но это же скандал! Папа говорит, что это плохой знак. Очень плохой.

— Что ещё говорит твой папа?

— Говорит, что наша армия терпит поражения на Балканах. Что Стамбул в панике. И что некоторые семьи уже переводят деньги в швейцарские банки.

Лейла вспомнила Кемаля. «Те, у кого есть деньги и связи, уже пакуют чемоданы». Значит, это правда.

— А твоя семья? — спросила она. — Вы тоже уедете?

— Папа говорит — пока нет. Но если что, у нас есть родственники в Марселе. — Эмине помолчала. — Лейла, тебе не страшно?

— Нет, — сказала Лейла, и это была не совсем ложь. — Пока мой отец здесь, мне не страшно.

Эмине кивнула, но в её глазах было сомнение.

Репетиция возобновилась. Но мысли Лейлы теперь были далеко — там, в порту, где арестовывали пароходы, и на Балканах, где гремели невидимые битвы. Её мир сужался, как кольцо вокруг пальца. Только это кольцо было не золотым, а железным.

Вечером, когда Лейла уже собиралась подняться в спальню, отец попросил её зайти в кабинет.

Экрем-бей сидел за своим массивным столом, заваленным бумагами. Перед ним стояла наполовину пустая бутылка ракы и два стакана — один пустой, другой наполовину полный. Это было необычно: отец редко пил в одиночестве.

— Садись, моя радость, — сказал он, и Лейла заметила, как устало звучит его голос. — Нам нужно поговорить.

Она села в кресло напротив. Сердце забилось быстрее.

— Что-то случилось?

— Пока нет. Но может случиться. — Экрем-бей отпил ракы и поморщился. — Я только что с совещания у губернатора. Положение серьёзное. Восстание перекинулось на западные провинции. Британцы, — он выделил это слово с особой горечью, — обещают поддержку, но на своих условиях. Султан колеблется. А в столице уже начались аресты оппозиции.

Лейла слушала, и внутри у неё всё сжималось.

— Нам нужно уезжать? — спросила она.

Экрем-бей посмотрел на неё долгим взглядом.

— Я не уеду, — сказал он. — Это моя земля. Мой дом. Мой табак, в конце концов. Я строил это тридцать лет, и я не отдам это ни повстанцам, ни европейцам.

— Но...

— Но ты, — перебил он мягко, — ты можешь уехать. И, возможно, должна.

Лейла замерла.

— Ты хочешь, чтобы я уехала?

— Я хочу, чтобы ты была в безопасности. Селим предлагал уехать в Париж. Это разумный план. Вы поженитесь — можно ускорить церемонию, — сядете на пароход и будете далеко отсюда. Твоя мать тоже могла бы поехать с вами.

— А ты?

— Я останусь. Присмотрю за делами. Когда всё успокоится, вернётесь.

— А если не успокоится?

Экрем-бей не ответил. Он смотрел в свой стакан, и Лейла вдруг увидела то, чего не замечала раньше: её отец постарел. Не за эти недели — за эти дни. Под глазами залегли тени, на висках прибавилось седины. Груз забот, который он так долго нёс, стал видимым.

— Папа, — она наклонилась и взяла его руку, — я не уеду.

— Лейла...

— Нет. Я останусь с тобой. С мамой. С нашим домом. Это моя жизнь. И я не побегу от неё.

— Ты похожа на меня, — сказал он, и в его голосе прозвучала смесь гордости и печали. — Упрямая до безрассудства.

— Я научилась у тебя.

Он улыбнулся — впервые за весь разговор.

— Тогда у меня к тебе ещё одна просьба. Не говори пока матери. И Селиму тоже. Пусть помолвка пройдёт так, как мы задумали. Твоя мать вложила в неё всю душу. И, честно говоря, — он глотнул ракы, — я тоже хочу увидеть, как моя дочь танцует в платье цвета морской волны.

— Оно уже трижды перешито, — улыбнулась Лейла. — Но я обещаю, оно того стоит.

Она обняла отца — крепко, как не обнимала с детства. От него пахло табаком, ракы и одеколоном. Запах дома. Запах детства. Запах мира, который она поклялась защищать — даже если сама не знала как.

На следующий день Лейла снова оказалась в городе — на этот раз с Эмине. Им нужно было забрать заказанные перчатки для помолвки, и кузина уговорила её заодно зайти в кондитерскую «У Фарука», которая славилась фисташковой пахлавой.

— Я нервничаю, — призналась Эмине, когда они сидели за мраморным столиком в глубине прохладного зала. — Перед такими приёмами у меня всегда трясутся руки. А тут ещё и эта политика...

— Просто думай о чём-нибудь приятном, — посоветовала Лейла. — О танцах. О шампанском. О том молодом секретаре, который краснеет каждый раз, когда ты на него смотришь.

— Артур? — Эмине покраснела сама. — Он просто вежливый.

— Вежливые не роняют чашки, когда ты проходишь мимо.

Эмине хихикнула и спрятала лицо за чашкой чая. В такие минуты Лейла почти забывала о своём беспокойстве. Жизнь продолжалась. Девушки смеялись, офицеры краснели, пахлава таяла во рту. Мир пока держался.

Но когда они вышли из кондитерской, он напомнил о себе.

По улице бежал мальчишка-газетчик с пачкой свежих номеров. Он выкрикивал заголовки на арабском и французском, и в его голосе звенело то особое возбуждение, с каким разносят только дурные вести.

— Экстренный выпуск! Волнения в дельте! Армейские части стягиваются к Александрии! Губернатор обещает порядок!

Лейла остановилась. Люди вокруг тоже замедляли шаг, оборачивались, покупали газеты.

— Давай купим, — сказала Эмине.

— Не надо.

— Но...

— Не надо, — повторила Лейла твёрдо. — Мы всё узнаем от отцов.

Она взяла кузину под руку и повела дальше по улице, не оглядываясь. Но газетный заголовок уже врезался в память: «Армейские части стягиваются к Александрии». Значит, война подходит ближе. Значит, времени меньше, чем она думала.

И значит — отец знает больше, чем сказал ей вчера.

Вечером, когда жара спала и с моря потянуло прохладой, Лейла сидела в беседке одна. Селим прислал записку, что задерживается — срочные дела в редакции журнала, — и она была этому почти рада. Ей нужно было подумать.

Она смотрела на сад, на платаны, на мерцающие фонари, и пыталась представить, как всё это будет выглядеть через месяц. Через полгода. Будет ли вилла «Эгей» всё так же стоять на холме над морем? Будут ли слуги всё так же подавать кофе на веранду? Будет ли она сама здесь — или окажется где-нибудь в Марселе, в Париже, в безопасности, но без дома?

«Я не уеду», — сказала она отцу. Но имела ли она право оставаться? Имела ли право подвергать опасности себя, свою будущую семью? А если Селим настоит на бегстве? Что тогда?

Вопросы множились, как отражения в зеркальном лабиринте, и ни на один не было ответа.