Шёпот гранатовых садов

— Только когда дело касается красивых женщин.

Он протянул руку. Лейла секунду колебалась — приличия, сплетни, мать будет недовольна, Селим расстроится, — но потом вложила свою ладонь в его.

Оркестр играл вальс — медленный, тягучий, не совсем бальный. Кемаль танцевал совсем не так, как Селим. Его движения были скупыми, почти экономными, но в них чувствовалась скрытая сила и уверенность. Он не пытался впечатлить её, не пытался быть изящным. Он просто вёл — и Лейла, привыкшая сама управлять каждым своим шагом, вдруг с удивлением обнаружила, что подчиняться ему легко. Даже приятно.

— Вы хорошо танцуете, — сказала она.

— Вы ожидали, что я буду наступать вам на ноги?

— Если честно — да.

— Я многому научился за свою жизнь. Танцы были частью образования.

— Торгового образования?

— Образования выживания. — Он чуть притянул её ближе, и Лейла почувствовала тепло его руки на своей талии. — В определённых кругах умение танцевать открывает двери не хуже, чем умение считать деньги.

— И вы используете все двери?

— Все до единой.

Они кружились, и Лейла забыла про гостей, про мать, про Селима. Был только этот танец — и этот человек, который смотрел на неё не как на богиню, а как на женщину. И в этом взгляде было что-то, отчего у неё перехватывало дыхание.

— Я хочу задать вам вопрос, — сказала она.

— Задавайте.

— Если бы я решила уехать завтра — вы бы меня осудили?

Он помолчал, обдумывая ответ.

— Нет, — сказал он наконец. — Я бы не осудил. Но я бы удивился.

— Почему?

— Потому что вы не похожи на женщину, которая бежит. Вы похожи на женщину, которая остаётся и сражается.

— Даже если сражение проиграно?

— Особенно тогда. Проигранные сражения лучше всего показывают, кто ты на самом деле.

Музыка закончилась. Они остановились, но его рука всё ещё лежала на её талии. На одно мгновение дольше, чем следовало. Потом он отпустил её и отступил на шаг.

— Спасибо за танец, Лейла-ханым.

— Спасибо, что пришли.

— Я же обещал.

Он уже повернулся, чтобы уйти, но она окликнула его:

— Господин Бора.

— Да?

— Что бы ни случилось... — она запнулась, не зная, как закончить. — Я рада, что вы здесь.

Он посмотрел на неё — и в его глазах, всегда таких закрытых, мелькнуло что-то почти похожее на тепло.

— Я тоже, — сказал он. — Я тоже.

И ушёл, оставив её одну на танцевальной площадке. А через минуту случилось то, что разрушило всё.

С моря донёсся гул. Сперва низкий, едва слышный, он нарастал, как приближающаяся гроза. Гости замерли. Оркестр сбился и умолк. Экрем-бей, побледнев, быстрым шагом направился к балюстраде.

— Что это? — спросила Сафие-ханым, хватая мужа за руку.

— Не знаю, — ответил он, хотя по его лицу было видно, что он знает. Он боялся этого звука. Ждал его.

Гул перерос в грохот. Небо над портом озарилось оранжевой вспышкой. А затем — ещё одной. И ещё. Это были не молнии. Это были пушки.

— Боже мой, — прошептала Эмине, прижимая ладонь ко рту. — Это война.

И словно по сигналу, сад охватила паника. Гости кричали, дамы роняли бокалы, офицеры бросились к выходу. Столы опрокидывались, оркестранты хватали инструменты и бежали. Французская графиня, забыв про свои мемуары, вцепилась в руку какого-то чиновника.

А Лейла стояла посреди этого хаоса и смотрела на море. На оранжевое зарево, которое больше не было далёким и неясным. Теперь оно было здесь, у порога их дома. И она знала: это конец.

Но стоя на краю этого конца, она не плакала. Она думала о словах Кемаля. «Вы похожи на женщину, которая остаётся и сражается».

Возможно, он был прав.

Глава 4. Пари на гордость

Александрия, июль 1910 года

Никто не успел понять, с чего началось.

Позже, когда Лейла пыталась восстановить в памяти тот вечер — а она пыталась, сотни раз, — всё распадалось на обрывки. Вспышка над портом. Грохот, от которого заложило уши. Крики. Лицо матери, белое как мел. Рука отца, схватившая её за локоть и толкающая к дому. И бесконечное, невыносимое оранжевое зарево, которое поднималось над морем, как гнев Божий.

Она помнила, как бежала через сад, спотыкаясь о перевёрнутые стулья и разбитые бокалы. Помнила, как кто-то — кажется, Эмине — вцепился в её руку и что-то кричал, но слов было не разобрать. Помнила, как Селим, бледный, с безумными глазами, тянул её к выходу, повторяя: «Уходим, уходим, сейчас же...» Но она вырвала руку и побежала обратно — искать отца.

Экрем-бей стоял у балюстрады, глядя на порт. Его спина, всегда такая прямая, сейчас была странно согнута, словно на плечи ему легла невидимая тяжесть. Рядом с ним, к удивлению Лейлы, стоял Кемаль Бора — без пиджака, с закатанными рукавами, словно он сбросил светскую оболочку и снова стал тем грубым человеком, каким она его впервые увидела.

— Это британцы, — говорил Кемаль, и голос его звучал спокойно, даже буднично. — Бьют по портовым складам. Пытаются подавить сопротивление до высадки основного десанта.

— Но здесь женщины, дети... — Экрем-бей сжал кулаки. — Они не могут бомбить жилые кварталы!

— Могут. И будут. — Кемаль обернулся и увидел Лейлу. Что-то мелькнуло в его глазах — не тревога, нет, скорее оценка. Он быстро оглядел её, проверяя, цела ли она. — Уводите женщин в подвал. Немедленно.

— Я не пойду в подвал, — сказала Лейла. — Я нужна здесь.

— Вы нужны живой. — Он не спорил, не уговаривал — просто констатировал факт. — Ваш отец и я займёмся охраной. У меня люди у ворот. Если начнётся паника, толпа может пойти на виллу.

— Пусть идут, — сказал Экрем-бей. — У нас есть оружие.

— Папа...

— Лейла, — он повернулся к ней, и в его глазах была такая решимость, какой она никогда раньше не видела. — Послушай господина Бора. Уведи мать, Эмине, женщин. И оставайся с ними. Я приду, как только смогу.

Она не хотела подчиняться. Каждая клетка её тела кричала: останься, помоги, сделай что-нибудь. Но она знала этот тон. Так отец говорил, когда решение было принято окончательно и бесповоротно.

— Хорошо, — сказала она. — Но ты придёшь. Ты обещал.

— Я приду. — Он поцеловал её в лоб, быстро и жёстко, и подтолкнул к дому. — Иди.

Она побежала, но у входа на веранду оглянулась. Отец и Кемаль стояли рядом у балюстрады — высокие, тёмные силуэты на фоне оранжевого неба. Они были такими разными — аристократ и торговец, — но сейчас между ними было что-то, похожее на взаимопонимание. Что-то, что рождается только перед лицом общей опасности.

Это был последний раз, когда Лейла видела отца живым.

В доме царил хаос. Сафие-ханым, полуобморочная, сидела в кресле в гостиной, и служанки суетились вокруг неё с нюхательной солью. Эмине рыдала в углу, прижимая к груди сумочку, словно та могла её спасти. Гости, не успевшие сбежать, метались по коридорам, спрашивая друг у друга, что делать. Французская графиня — та самая, с перьями на шляпе, — застряла в дверях, зацепившись шляпой за притолоку, и издавала звуки, похожие на кудахтанье.

Лейла остановилась посреди этого бедлама, и на неё вдруг снизошло странное, ледяное спокойствие. Страх никуда не делся — он сидел где-то в животе, холодный и липкий, — но поверх него, как корка льда на реке, наросла решимость.

— Фатма! — крикнула она, и голос её перекрыл шум. — Закрыть все окна и ставни! Элени, на кухню — собрать еду, воду, свечи! Эмине, перестань плакать и помоги матери подняться. Все в подвал, быстро!

Слуги, привыкшие подчиняться, задвигались. Даже графиня, высвободив наконец свою шляпу, перестала кудахтать и посмотрела на Лейлу с уважением.

— Откуда вы знаете, что делать? — спросила она по-французски.

— Не знаю, — честно ответила Лейла. — Но кто-то должен.

Подвал виллы «Эгей» был огромным — настоящее подземелье, выстроенное ещё первыми владельцами для хранения вина и припасов. Сейчас в нём пахло плесенью и старым деревом. Слуги расставляли свечи, наскоро сооружали лежанки из одеял. Сафие-ханым спустилась с помощью Эмине и теперь сидела в углу, прижимая ладонь к виску. Селим, которого Лейла потеряла из виду в первые минуты паники, нашёлся у дверей подвала: он помогал какой-то пожилой даме спускаться по ступеням.

— Ты в порядке? — спросил он, бросаясь к Лейле.

— В порядке. А ты?

— Кажется, да. — Он сжал её руку. Его пальцы дрожали. — Лейла, это война. Настоящая война. Мы должны уехать. Завтра же. Или сегодня. Сейчас.

— Мы не можем сейчас. Отец остался наверху.

— Твой отец... — Селим осёкся, но потом всё же сказал: — Твой отец знает, что делает. А мы здесь бесполезны.

— Бесполезны? — она вырвала руку. — Здесь женщины, дети. Им нужна помощь. Мы не можем просто взять и...

Новый взрыв, ближе, чем предыдущие, сотряс дом. С потолка посыпалась пыль, кто-то из женщин вскрикнул. Лейла покачнулась и вцепилась в косяк двери. В ушах звенело.

— Ты видишь?! — Селим схватил её за плечи. — Ты видишь? Мы все умрём, если останемся!

— Тогда умрём! — выкрикнула она, и её собственный голос прозвучал так яростно, что Селим отшатнулся. — Но я не брошу отца и мать!

Повисла тишина. Все, кто был в подвале, смотрели на них — кто с испугом, кто с любопытством. Селим стоял, опустив руки, и на его лице было выражение, какого Лейла никогда раньше не видела. Это была не обида. Не страх. Это было непонимание. Словно перед ним стоял незнакомый человек.

— Ты изменилась, — сказал он тихо.

— Я не изменилась. Я просто перестала притворяться.

Она отвернулась и пошла к лестнице. Ей нужно было наверх, к отцу. Она больше не могла сидеть в подвале, не зная, что происходит. Но на полпути её перехватила Фатма.

— Госпожа, нельзя! Там...

— Пусти.

— Госпожа!

Но Лейла уже взбежала по ступеням и выскочила на первый этаж. Дом был пуст и тёмен — только вспышки за окнами освещали коридор призрачным светом. Она пробежала через веранду в сад.

И замерла.

У балюстрады, там, где она оставила отца и Кемаля, теперь стоял только Кемаль. Он был один — без пиджака, рубашка порвана на плече, лицо перепачкано сажей. Увидев Лейлу, он быстро пошёл к ней навстречу, преграждая путь.

— Вернитесь в подвал.

— Где отец? — она попыталась обойти его, но он схватил её за плечи. Крепко. Почти грубо.

— Лейла. Послушайте меня.

— Где мой отец?!

Он молчал. И в этом молчании было всё.

— Нет, — прошептала она. — Нет. Вы лжёте.

— Я никогда вам не лгал. — Его голос был твёрдым, но не жестоким. — Десять минут назад. Шальной осколок. Ваш отец был ранен. Мои люди отнесли его в кабинет. Он...

Она не дослушала. Она вырвалась — на этот раз ему пришлось уступить — и побежала в дом. Кабинет. Дверь открыта настежь. На полу — тёмное пятно, которого не было раньше. И на диване у окна — её отец.

Экрем-бей лежал, прижимая руку к груди, и его рубашка была красной. Глаза его были открыты, и он смотрел в потолок — не так, как смотрят живые. Так, как смотрят люди, которые уже не здесь.

— Папа? — Лейла опустилась на колени рядом с ним и взяла его руку. Она была ещё тёплой. — Папа, пожалуйста...

Сзади подошёл Кемаль. Она слышала его шаги, но не обернулась.

— Он умер мгновенно, — сказал он. — Он не мучился.

— Вы были с ним?

— Да. До последней минуты.

— Что он сказал?

— Он сказал... — Кемаль запнулся. Впервые с тех пор, как она его знала, он запнулся. — Он сказал: «Берегите её».

Лейла зажмурилась. Слёзы наконец прорвались — горячие, беззвучные, обжигающие. Она прижала ладонь отца к своей щеке и сидела так, пока грохот канонады не слился в один бесконечный гул.

Сколько времени прошло, она не знала. Может быть, минуты. Может быть, часы. Но когда она наконец подняла глаза, в кабинете было темно, а Кемаль всё ещё стоял рядом — молча, не двигаясь, словно часовой на посту.

— Нужно сообщить матери, — сказала она хрипло.

— Я уже послал человека. Он скажет осторожно.

— Спасибо.

— Не за что.

Она поднялась на ноги. Ноги не держали, но она устояла. Подошла к окну. За окном всё ещё полыхало зарево, но грохот стих, сменившись зловещей тишиной.

— Что теперь? — спросила она.

— Британцы высадились в порту. Повстанцы отступают в старый город. Завтра начнутся уличные бои. Если они дойдут до этого района...

— Что будет с виллой?

Кемаль помолчал.

— Если мы не организуем оборону, — сказал он наконец, — от виллы ничего не останется.

— Тогда организуйте. — Она повернулась к нему. — Вы предлагали охрану. Я согласна.

— Ваш отец вчера тоже согласился. Но теперь его нет. И решение за вами.

— Я согласна, — повторила она. — Что нужно делать?

Кемаль смотрел на неё. В его тёмных глазах было что-то новое — не усмешка, не снисхождение, а странное, почти невольное уважение.

— Нужно распределить людей по периметру. Укрепить ворота. Перенести ценности в подвал. Запасти воду. И главное — никому не открывать, пока я не дам знать.

— Это всё?

— Нет. Ещё нужно, чтобы вы поспали.

Она усмехнулась — сухо, безрадостно.

— Вы серьёзно?

— Я серьёзно. Завтра будет тяжёлый день. Вы нужны этим людям. Вашей матери. Вашим слугам. Вы теперь — хозяйка виллы «Эгей». И от того, как вы будете держаться, зависит, выживут ли они.

— Я не знаю, как быть хозяйкой в таких обстоятельствах.

— Научитесь. — Он взял её за подбородок и поднял её лицо так, чтобы она смотрела ему в глаза. — Я когда-то сказал вам, что вы сильнее, чем думаете. Сегодня вы это доказали. Не останавливайтесь.

Она не ответила. Она просто смотрела на него — на этого странного, непонятного человека, который в день её триумфа стал свидетелем её горя. Который обещал её отцу беречь её. Который стоял здесь, в её разрушенном доме, и говорил слова, которые не говорил никто другой.

— Идите, — сказал он, отпуская её. — Я разбужу вас, если что-то случится.

И она пошла.

В подвале было тихо. Сафие-ханым, узнав о смерти мужа, впала в оцепенение — она сидела в углу, глядя в одну точку, и не реагировала ни на что. Селим пытался говорить с ней, но она его не слышала. Лейла села рядом с матерью и взяла её за руку.

— Мы выживем, — сказала она тихо. — Я тебе обещаю.

И впервые за этот бесконечный день она сама поверила в то, что говорила.

Ночь тянулась вечность. Где-то наверху, в разорённом саду, люди Кемаля расставляли посты и укрепляли ворота. Где-то в городе продолжалась стрельба. А в подвале, при свете оплывающих свечей, Лейла Искандер приняла свою первую ношу — ношу, которую ей предстояло нести отныне и до конца.

За несколько часов до рассвета она всё-таки забылась тревожным сном. Ей снился гранатовый сад — не здешний, чужой, но почему-то знакомый. Она шла по нему босиком, и спелые плоды лопались под ногами, оставляя на коже красные следы, похожие на кровь. А в конце аллеи стоял человек — она не могла разглядеть его лица, но знала, что он ждёт её.

Проснулась она оттого, что кто-то тронул её за плечо. Это был Кемаль. Лицо его было серым от усталости, но глаза блестели.

— Рассвет, — сказал он. — В городе затишье. Но к полудню британцы начнут наступление на старый город. Ваш квартал — на линии огня.

— Что это значит?

— Это значит, что у нас есть несколько часов, чтобы решить: оставаться или уходить.

— Я уже решила, — сказала Лейла.

— Я знаю. — Он чуть улыбнулся. — Поэтому и не спрашиваю совета. Я спрашиваю план.

Она встала, поправила волосы — всё ещё уложенные в бальную причёску, но теперь растрёпанную и пропахшую гарью.

— План такой: мы остаёмся. Укрепляем виллу. Ждём. Если британцы подойдут — встречаем их как хозяева, а не как беженцы. Мой отец сказал: «Искандеры не сгибаются». Мы не согнёмся.

Кемаль смотрел на неё долго, очень долго. А потом сказал:

— Знаете, Лейла-ханым... я, кажется, проиграл пари.

— Какое пари?

— Когда я впервые вас увидел, я сказал себе: «Эта девушка сломается при первой же настоящей трудности». — Он покачал головой. — Я ошибался.

— А теперь?

— Теперь я думаю, что вы — самая упрямая женщина из всех, кого я встречал. — Он помолчал. — И самая достойная.

И прежде чем она успела ответить, он повернулся и ушёл — к своим людям, к своим обязанностям, к войне, которая только начиналась.

А Лейла осталась стоять у входа в подвал, глядя ему вслед, и в её сердце, израненном и оцепеневшем, что-то шевельнулось. Что-то, чему ещё не было названия.

Утро после бомбардировки наступило серое и тихое. Небо над Александрией заволокло дымом пожаров, и солнце, поднимавшееся из-за моря, казалось тусклым, словно закопчённое стекло. Лейла стояла на веранде — той самой, где вчера ещё играл оркестр, — и смотрела на сад. Точнее, на то, что от него осталось.

Старый платан, под которым они с Селимом читали стихи, лежал, вывороченный с корнем, придавив мраморную скамью. Клумбы были перепаханы осколками, фонтан умолк, и его чаша наполнилась мутной водой вперемешку с пеплом. У ворот стояли люди Кемаля — четверо мужчин с винтовками, — и Лейла, глядя на них, впервые подумала: «Теперь это не праздничный дом. Теперь это крепость».

Сзади послышались шаги. Она обернулась — к ней шёл Кемаль, уже умытый, в чистой рубашке, но с теми же усталыми глазами. Он протянул ей кружку с горячим чаем.

— Вы не спали, — сказал он.

— Я пыталась. Не получилось.

— Пейте. Чай — единственное, что у нас пока в избытке.

Она взяла кружку. Чай был горьким, почти без сахара, но тепло приятно разлилось по телу.

— Что с городом? — спросила она.

— Британцы заняли порт и консульский квартал. Повстанцы отошли в восточные районы. Сегодня, скорее всего, будет бой у мечети Ибрагима. Это в двух милях отсюда.

— Две мили... — Лейла стиснула кружку. — Это близко.

— Достаточно близко, чтобы слышать выстрелы. Но недостаточно, чтобы они дошли до нас, если мы будем вести себя тихо. — Он помолчал. — Я отправил людей за провизией. Ваша кухарка составила список. Вы должны проверить.

— Я? Почему не вы?

— Потому что я не знаю, сколько вашей матери нужно молока на неделю и сколько свечей сжигают ваши служанки. — Он чуть усмехнулся. — Война — это не только стрельба, Лейла-ханым. Это ещё и хозяйство. Армия без провианта — толпа.

Она кивнула и пошла на кухню. Список Элени лежал на столе — исписанный неровным почерком, с пятнами от слёз. Масло, мука, рис, сахар, соль, спички, мыло... Лейла просматривала его и вдруг поняла, что никогда раньше не думала о том, сколько еды нужно, чтобы прокормить двадцать человек в течение недели. Она не знала цен, не знала, где хранятся запасы, не знала даже, сколько мешков муки в кладовой.

— Фатма, — позвала она. — Покажи мне кладовую.

Служанка удивилась, но повела её в подвал, где вдоль стен стояли мешки и ящики. Лейла провела там час — считала, записывала, спрашивала. Ей казалось, что она снова учится танцевать: шаг за шагом, движение за движением. Только на кону была не похвала мсье Дюпона, а жизни людей.

Когда она поднялась наверх, в гостиной её ждал Селим.

Он сидел в кресле, всё в том же измятом вечернем костюме, и смотрел в одну точку. Увидев Лейлу, он встрепенулся и вскочил.

— Я искал тебя.

— Я была в кладовой.

— В кладовой? — он удивлённо моргнул. — Зачем?

— Потому что кто-то должен знать, сколько у нас еды.

— Но это же... — он осёкся, подбирая слово, — ...не твоя забота.

— А чья? — она устало опустилась в кресло напротив. — Моего отца больше нет. Мать не встаёт с постели. Слуги напуганы. Кто, если не я?

Селим подошёл и опустился рядом с ней на колени, беря её руки в свои.

— Лейла, послушай. Я всю ночь думал. Эта вилла не выдержит осады. Это просто дом, а не крепость. Если британцы начнут наступление — мы здесь погибнем. У меня есть друг в порту, он может достать билеты на пароход. До Марселя. Оттуда — поездом до Парижа. Мы можем уехать сегодня вечером.

— Сегодня?

— Да. Возьмём твою мать, минимум вещей. Всё остальное — вещи, деньги, дом — это неважно. Важна жизнь. Наша жизнь.

Лейла молчала. Она смотрела на него — на его взволнованное лицо, на дрожащие губы, на красные от бессонницы глаза, — и чувствовала, как внутри разрастается пустота.

— Ты не спрашиваешь, — сказала она тихо. — Ты снова не спрашиваешь.

— О чём?

— О том, чего хочу я.

— А разве ты не хочешь спастись?

— Я хочу остаться. Я хочу защитить дом моего отца. Я хочу быть там, где я нужна.

— Ты нужна мне! — в его голосе прорвалась настоящая боль. — Ты нужна мне, Лейла! Я не смогу без тебя. Я не выживу.

— Ты не выживешь? — она подняла бровь. — А как же я? Как же моя мать? Как же люди, которые на нас работают? Они тоже могут не выжить. Но ты думаешь только о себе.

— Это неправда.

— Правда, Селим. — Она высвободила руки и встала. — Ты милый, добрый, талантливый. Ты пишешь прекрасные стихи. Но ты не умеешь смотреть в лицо реальности. А реальность сейчас такова: мы в осаде. И либо мы дерёмся, либо сдаёмся. Я не сдаюсь.

— Значит, ты выбираешь дом, — сказал он глухо. — А не меня.

— Я выбираю долг.

— Долг перед кем? Перед мёртвым отцом? Перед слугами? Перед этим... торговцем?

— Да, — сказала она. — Перед ними тоже.

Селим встал. Его лицо, ещё минуту назад полное мольбы, теперь отвердело.

— Я не узнаю тебя, — сказал он. — Ты стала другая.

— Я стала та, кем всегда была. Ты просто не замечал.

Он взял свою шляпу — ту самую, в которой пришёл на бал, — и направился к выходу.

— Куда ты? — спросила Лейла.

— В порт. Узнаю насчёт билетов. Если ты передумаешь — я буду там до вечера. Пароход отходит в полночь.

— Селим...

— Я люблю тебя, Лейла. — Он обернулся на пороге, и в его глазах блестели слёзы. — Я люблю тебя больше жизни. Но я не могу оставаться здесь и ждать смерти. Прости.

И он ушёл. Лейла стояла посреди гостиной и слушала, как его шаги затихают в коридоре. Ей казалось, что из груди вынимают что-то важное — не сердце, нет, сердце было на месте, — а иллюзию. Иллюзию любви, которая оказалась красивой сказкой, но не выдержала первого же столкновения с реальностью.

— Он вернётся, — сказал за её спиной голос.

Она обернулась. В дверях стоял Кемаль. Сколько он слышал — непонятно, но, судя по выражению его лица, достаточно.

— Вы так думаете? — спросила она.

— Я думаю, что он хороший человек. А хорошие люди часто возвращаются. Но не всегда вовремя.

— А вы? — она посмотрела ему в глаза. — Вы бы вернулись?

— Я бы не ушёл. — Он пожал плечами. — Но я не хороший человек, Лейла-ханым. Я торговец.

Она почти улыбнулась. Почти.

— Что вы хотите? — спросила она.

— У меня есть новости. Хорошие и плохие.

— Начинайте с плохих.

— Плохие: британцы перекрыли порт полностью. Ни один пароход не выйдет сегодня ночью. Ваш жених, скорее всего, застрянет там до утра. Если вообще доберётся — в городе стрельба.

— А хорошие?

— Хорошие: мои люди нашли склад с продовольствием в заброшенной пекарне. Хозяин сбежал, товар остался. Мы перевезли его сюда. Теперь у нас есть хлеб на месяц вперёд.

— Это хорошая новость, — признала она.

— И ещё одна. — Он помолчал. — Я узнал, что губернатор покинул город. Власти больше нет. Александрия предоставлена самой себе. Это значит, что британцы будут наводить порядок так, как они умеют. Жёстко. Возможно, с зачистками.

— Что такое зачистки?

— Вам лучше не знать. Скажем так: люди с оружием будут ходить по домам и искать повстанцев. И тех, кто им помогает.

Лейла сжала спинку кресла.

— Мы никому не помогаем.

— Мы — нет. Но вилла «Эгей» — заметная цель. Богатый дом. Одинокая женщина-хозяйка. Молодые служанки. Запасы еды. — Он смотрел на неё в упор. — Я могу защитить вас от мародёров. Мои люди могут держать периметр. Но если придут британские солдаты, моих полномочий не хватит.

— Что вы предлагаете?

Он подошёл ближе. Теперь они стояли друг напротив друга — так близко, что она видела тонкие морщинки у его глаз и всё ещё не отмытую до конца сажу на виске.

— Я предлагаю вам сделку, Лейла-ханым. Брак.

Она моргнула. На мгновение ей показалось, что она ослышалась.

— Что?

— Брак, — повторил он спокойно. — Если вы станете моей женой, этот дом перейдёт под мою защиту официально. Я — британский подданный, у меня есть документы. Консульство признает мои права. Никто не тронет собственность британского гражданина.

— Вы... — у неё перехватило дыхание. — Вы предлагаете мне выйти за вас замуж? Сейчас? Через два дня после смерти моего отца?

— Да. Потому что через три дня может быть поздно.

— Это безумие.

— Это расчёт. — Он ничуть не смутился. — Война — время быстрых решений. Вы хотите спасти виллу, мать, слуг. Я могу это обеспечить. Но не бесплатно.

— И какова же цена? — спросила она ледяным тоном.