1994

* * *

Пётр поднялся первым – как всегда, когда решал, что пора. Он не хлопал по столу, не отодвигал шумно стул, просто встал, и по одному этому движению стало ясно: вечер кончился.

– Ну, Серёж, спасибо за чай. Нам завтра рано. – Он говорил ровно, застёгивая пуговицу на кофте. – Дорога дальняя, а машина у меня, сам знаешь.

– Куда ж на ночь глядя, – сказал Котов, но без настояния, для порядка. Он и сам знал, что не удержишь. Поднялся следом, и они пошли в коридор – Пётр впереди, Дима сзади, ещё сонный, помятый, натягивая куртку прямо на ходу, попадая рукавом не в тот рукав.

Лиза встала последней. Ей не хотелось вставать. На кухне было тепло от чайника и от людей, а там, за дверью, в подъезде, начиналось всё то, чего она не понимала, но чем весь вечер был напитан воздух – заводы, ваучеры, чужие деньги, зимские, тверские. Слова, которые она сегодня слышала столько раз, что они перестали быть словами и стали чем-то вроде погоды. Тяжёлой, низкой, серой.

В коридоре Котов подал Петру руку. И задержал. Держал дольше, чем держат при прощании, – Лиза заметила это, потому что стояла близко, у вешалки, и видела: две мужские руки, сцепленные, и оба смотрят друг другу в лицо, и никто ничего не говорит.

– Ты передай там, – сказал наконец Котов негромко. – Ну, что говорили.

– Передам, – сказал Пётр.

– Завод выстоит, – сказал Котов.

Пётр кивнул. Не согласился – просто кивнул, чтобы не спорить. Лиза уже научилась за этот вечер отличать одно от другого. Дядя Петя кивал так, когда думал иначе, но не хотел отнимать у человека последнее.

Галя вынесла из кухни банку. Лиза сначала не поняла, для кого, а потом Галя протянула её ей – обеими руками, как что-то, что нельзя ронять.

– На, Лизонька. Смородиновое. С прошлого года ещё, но стоит хорошо, не бродит. – Банка была холодная, из кладовки, стекло запотело сразу, как только оказалось в тепле коридора. – Чай будешь пить – с вареньем оно веселее.

– Спасибо, – сказала Лиза. И повторила зачем-то, тише: – Спасибо, теть Галь.

Она прижала банку к животу. Та холодила через кофту. Ей стало неловко – у Котовых у самих небогато, а они дают, и не отдашь обратно, обидишь. Она подумала, что так везде теперь: у кого нет, тот отдаёт последнее, а у кого есть – прибирает клубы и рынки на сдачу. Мысль пришла не своя, взрослая, чья-то из сегодняшнего вечера, но легла внутри как своя.

– Одевайся, Лиз, – сказала Вита, подавая ей шапку. – На улице подстыло.

Аня вышла провожать. Стояла в дверях, в носках, обхватив себя руками – в подъезде тянуло холодом снизу, с лестницы. Лиза посмотрела на неё, и Аня посмотрела в ответ, и они не сказали ничего про дискотеку, про «Топаз», про то, о чём говорили вдвоём на кухне полчаса назад. Всё это осталось между ними, невысказанное, и от этого было даже лучше.

Лиза попрощалась с Аней и догнала родственников. Пётр впереди, стуча ботинками, Дима зевал во весь рот, Вита придерживала Лизу за локоть на выщербленных ступенях, когда та, неслась следом за ними. Во дворе стояла Газель. Стекло с ночной стороны уже прихватило морозцем, и Пётр поскрёб его пятернёй, прежде чем сесть.

Лиза устроилась сзади, поставив банку между ног, чтоб не каталась. Дима плюхнулся рядом и сразу привалился к окну. Мотор схватился не сразу – раз, другой, покашлял и завёлся.

Она подняла глаза на дом. Пятый этаж, окно кухни – тёплый жёлтый прямоугольник среди тёмных. А выше, в дверном стекле подъезда, – Аня. Стояла и смотрела вниз, во двор. Свет из-за спины делал её силуэтом, без лица. Лиза подняла руку — не махнула, просто подняла. И Аня наверху тоже подняла – медленно, будто не была уверена, что её видно.

Машина тронулась, и окно с Аней поплыло назад и исчезло за углом дома.

Лиза откинулась на спинку. Фары выхватывали снег, чёрные деревья, забор. Взрослые впереди молчали – устали, наговорились. И она молчала тоже. Утром, когда возвращалась с олимпиады с грамотой в сумке, мир казался ей маленьким и понятным: победа, дом, тётя Вита с продуктами, чай. А сейчас, в темноте, с холодной банкой между колен, она чувствовала, как этот мир раздался вширь – заводами, деньгами, чьей-то тревогой, которую взрослые весь вечер прятали за словами, – и стал слишком большим, чтобы уместиться в одной голове. И слишком тяжёлым.

Она закрыла глаза. Смородиной пахло даже сквозь стекло – чуть-чуть, кисло-сладко. Прошлым летом. Тем, когда ещё всё было по-другому.