1994

– Да не тяжёлая, – сказал Пётр, но сумку отдал.

Лиля уже перехватила её обеими руками, взвесила, будто на рынке, и кивнула сама себе – подходяще.

– Проходите, чего в дверях-то стоять. Вита, и ты давай, разувайся, чай поставлю. У меня как раз пирог, хотя пирог – это громко сказано, так, что было. Творог с изюмом. – Она уже разворачивалась в глубину коридора, говорила через плечо, и голос её отдавался от стен, будто в этой квартире всё было устроено под то, чтобы говорить громко и много. – Илюши нет, на смене, ну да он к десяти.

Вита переступила порог, стянула сапоги. В прихожей пахло варёной картошкой и стиральным порошком – тем самым, «Лотосом», в жёлтой пачке, который у всех одинаково пах. Из ванной доносился плеск: там, наверное, замачивалось бельё, оттого и руки у Лили были мокрые.

Из глубины квартиры, шлёпая по паркету носками, вылетела Таня – в спортивных штанах с обвисшими коленями и растянутой майке, волосы наспех собраны на макушке.

– Тётя Вита! Дядя Петь! — Она тормознула у стены, чуть не проехавшись на носках. – А вы к нам? А Лиза? Лиза где?

– Дома, устала, – сказала Вита.

Таня прищурилась, будто в этом «устала» пряталось что-то ещё, и Вита увидела, как в лице девочки шевельнулась не то обида, не то любопытство.

– А что за день-то? – спросила Таня.

– Так олимпиада же. По немецкому. – Вита не удержалась, сказала с той негромкой гордостью, которую держала весь вечер и всё некуда было деть. – Первое место в области взяла. Всю Тверь обошла.

Таня замерла на секунду. Потом ахнула, коротко, всем телом.

– Первое?! Лизка?! – Она уже развернулась, метнулась в комнату, вернулась с телефонным аппаратом на длинном перекрученном шнуре – красный, «Спектр», тащила его за собой, как на поводке. – Дай мне позвонить, ба… мам, Ане скажу!

– Шнур не порви, второй раз чинить не буду, – донеслось с кухни.

Таня уже утаскивала аппарат обратно к себе, придерживая трубку подбородком, накручивая палец на витой провод. Дверь она за собой не закрыла до конца – осталась щель, и Вита, проходя мимо в кухню, невольно заглянула.

Комната была вся Танина, до последнего угла. Над кроватью – плакат «Ласкового мая», уголок с одной стороны отклеился и загнулся, Юра Шатунов смотрел с него грустно и куда-то в сторону. На столе – учебники горой, не стопкой, а именно горой, будто их сгребли в кучу локтем, чтобы освободить место; поверх лежала открытая тетрадь и пузырёк лака, розового, с кисточкой, наспех воткнутой обратно. Пахло этим лаком – резко, сладко, ацетоном – и запах этот перебивал даже картошку из кухни.

Таня сидела на полу, привалившись спиной к кровати, трубка у уха.

– Ань. Лизка первое место взяла, по немецкому, в области, представляешь?

Вита постояла ещё секунду. Не всякий так. Иная бы поджала губы. А эта – сразу к телефону.

На кухне Лиля уже вытряхивала сумку на клеёнку стола – доставала свёртки, разворачивала, откладывала.

– Ой, сало-то какое… Петь, где брали?

– Своё.

– Сво-оё, – протянула Лиля уважительно, будто это слово всё объясняло. Понюхала завёрнутое в газету, отложила в холодильник. – А масло? Тоже деревенское?

– Тоже.

– Яблоки! Я так по ним соскучилась.

Дима, до сих пор молчавший у притолоки, кивнул подтверждающе, но в разговор не полез – стоял, привалясь плечом к косяку, руки в карманах, смотрел, как мать разбирает продукты.

– А на рынке-то как сейчас? – Лиля не оборачивалась, складывала пакет к пакету, но в голосе появилась та особая цепкость, с которой женщины спрашивают про цены. – Картошка почём?

– Тыщу двести, – сказал Пётр, усаживаясь на табурет.

– Ох ты. А была девятьсот.

– Была.

– А масло? Сливочное, которое в магазине.

– Не смотрел. Дороже, чем ты думаешь.

Лиля покачала головой, отправила в холодильник последний свёрток, захлопнула дверцу, и холодильник отозвался знакомым глухим стуком.

– Всё дороже, чем думаешь, – сказала она, ни к кому не обращаясь, и потянулась за чайником. – Садитесь уже. Чего стоять-то.

Вита села к столу. От чайника пошёл первый парок, оседая на холодном оконном стекле, за которым уже было черно и мелко посверкивали фонари над заводской дорогой. Тепло здесь было, у Марковых. Шумно, тепло, уютно.

Вита сидела с краю стола, у батареи, и держала руки на коленях. Здесь всё было по-другому, не так, как у них с Петром: клеёнка в мелкий цветочек, старый гарнитур цвета топлёного молока, календарь с котёнком на дверце шкафа.

Лиля разлила чай, простой, из заварника, тёмный, почти чёрный. Себе последней. Села напротив Петра и обхватила чашку двумя ладонями, будто грелась, хотя на кухне было не холодно, даже жарко от плиты.

– Ты, Петь, не думай, – сказала она вполголоса, так, чтобы в детскую не долетело, где возились Стася с Дениской. – Мы держимся. Просто вот… Илья третий месяц толком без зарплаты. То дадут половину, то опять – потерпите, товарищи. Товарищи. – Она усмехнулась в чашку. – Милиция, называется. Кто ж их защитит, если им самим гроши платят, да и те…

– МВД задерживает?

– А кто ж ещё. Наверху сидят, руки разводят. – Лиля отпила, не отрывая рук от чашки. – Я одна на своей ставке и тяну. Завкадрами – звучит-то как. А получка – курам на смех. Только курам-то хоть зерно есть, а у меня трое.

Пётр кивнул, глядя куда-то поверх её плеча, в окно. Он всегда так – слушал, кивал, а сам будто считал что-то про себя. Вита знала это его молчание. Оно не было равнодушным. Он просто складывал в уме – где что взять, куда что деть.

– В МММ не вкладывались? – спросил он наконец.

Лиля отмахнулась свободной рукой, не выпуская чашку из другой.

– Илья запретил. Категорически. Говорит –пирамида это, Лиль, обвалится, и всё, останешься без штанов. – Она поджала губы. – Соседка вон, Раиса с пятого, две получки туда снесла. Показывает бумажки – глаза горят. Дивиденды, говорит. А я смотрю на неё и думаю: дура ты, Раиса, или счастливая, не пойму.

Пётр усмехнулся – коротко, одними углами губ.

– Правильно говорит Илья. Пирамида. Верхние снимают, нижние платят. Пока новые несут – стоит. Перестанут нести – рухнет в один день. И бумажки эти твоей Раисе – на растопку.

– Вот и я про то. – Лиля вздохнула, будто ей стало чуть легче оттого, что кто-то ещё думает так же. – Только знаешь, Петь, оно ведь как… Живёшь, живёшь, и всё вроде правильно делаешь. Не пьёшь, не воруешь, работаешь. А приходит месяц – и нечем. И начинаешь думать: может, оно и надо, как Раиса. Хоть бы разок повезло.

Вита смотрела, как Лиля держит чашку – двумя руками, наклонив голову, будто над этой чашкой можно было согреться от всего сразу: от денег, которых нет, от мужа, которого не видно дома, от зимы, которая никак не кончалась хотя уже март. Пар от чая поднимался ей к лицу и таял.

За окном темнело рано. Фонарь на углу мигал, никак не мог разгореться – то вспыхнет жёлтым, то опять погаснет. Пётр глядел туда, на этот фонарь, и молчал. Вита знала: он сейчас думает про завод, про ваучеры Котова, про то, что будет, если завод упадёт. Он всё это утром вслух говорил, у них на кухне, разбирался сам с собой.

А Вита думала о другом. О том, что вот сидят они, три взрослых человека, за чужим столом с вытертой клеёнкой, и все считают в уме одно и то же – как дотянуть. Лиля тянет двоих и мужа-милиционера, которому хоть и платят, но мало. Они с Петром – Диму, и Лизу теперь, племянницу, брошенную одну в квартире, пока родители мотаются между Тамбовом и Польшей. И у Котовых, куда они сейчас поедут, – то же самое, только Сергей ещё и чужие бумажки собрал, на себя ответственность взял.

Что будет со всеми ними – вот чего Вита не знала. И боялась не за себя даже – за детей. За Лизу с её грамотой, за этих двоих в детской, которые сейчас смеялись из-за стены, не зная ещё ничего. За Таню, которая теперь болтала уже с Лизой.

– Ты капусту-то возьми, – сказала Лиля, вдруг поднимаясь и вытирая руки о полотенце. – У меня ведро полное, не съедим. Тебе, Вит, в баночку положу. Своя, хрусткая.

– Да что ты, Лиль, у вас самих…

– Бери, бери. – Лиля уже гремела крышками в кладовке. – Чего там. Свои же.

Вита посмотрела на Петра. Тот всё смотрел в окно, где фонарь наконец разгорелся ровным жёлтым светом, и лицо его было спокойным – тем спокойствием, за которым она давно научилась видеть тревогу.

***

Через полчаса Вита и Пётр были у Котовых, где пахло чистотой и яблоками — так, будто кто-то сначала вымыл полы, а потом поставил на подоконник миску с антоновкой. Вита переступила порог и сразу почувствовала: тут другой воздух, чем у Марковых. У Лили в прихожей на вешалке висело всё сразу — детские куртки, чей-то фартук, авоська, – и половичок вечно сбивался в угол. Здесь же в коридоре стояли только две пары тапок, ровно, носками к стене, и больше ничего. Ни пылинки. Ни забытой варежки на батарее.

Вита машинально одёрнула рукав, будто сама принесла с улицы что-то лишнее.

Галя вышла им навстречу – в домашнем платье, но выглаженном, с закатанными до локтя рукавами. Волосы забраны назад так гладко, что видно было, где расчёска прошла.

– А, приехали. Проходите, – сказала она и приняла у Петра сумку, не заглядывая внутрь, просто взяла за ручки и понесла на кухню.

Голос ровный, без лишнего. Не холодный – просто без той бабьей воркотни, которая у Лили лилась через край. Галя не спрашивала, как доехали, не всплёскивала руками. Отнесла сумку, поставила чайник – Вита услышала, как чиркнула спичка, как хлопнул газ, – и вернулась.

– Чаю с дороги. У меня пирог остался, вчерашний, но хороший.

Вита огляделась. Кухня большая, светлая, и вся словно с фотографии из журнала «Работница». Гарнитур обычный, советский, но дверцы протёрты до блеска. На столе клеёнка в мелкую клетку, чистая. Даже сахарница стояла ровно посередине, как поставленная по линейке. Вита подумала, что у них с Петей на кухне всегда что-нибудь да лежит не на месте – то газета, то ключи, то Петины очки. А тут такая чистота и порядок.

Из комнаты вышла девочка. Тихо, боком, придерживая дверь, чтобы не стукнула.

– Здравствуйте, – сказала она и остановилась у косяка.

Аня. Вита её раньше видела мельком, у подъезда, но так близко – впервые. Худенькая, в вязаной кофте, застёгнутой на все пуговицы. При Пете сразу подобралась, руки сложила перед собой, будто на уроке. Смотрела больше в пол, чем на них.

– Здорово, хозяйка, – сказал Петя и хотел, видно, потрепать её по плечу, как трепал Лизу, но передумал на полдороге, только кашлянул.

– А как Лиза? – спросила Аня и подняла глаза. Тут они у неё сразу другие стали – живые. – Она… мне говорили, она первое место заняла. По немецкому. В Твери.

– Заняла, заняла, – Петя кивнул с той сдержанной гордостью, которую он и с Лизой-то не умел выказать иначе, чем через слово. – Грамоту привезла. С печатью.

– Я знала, что она выиграет, – Аня сказала это тихо, но твёрдо. – Она весь февраль зубрила.

Вита смотрела на девочку и думала: вот дома, среди своих, она и оттаяла. Голос появился. А стой тут кто чужой – так бы и молчала у косяка. Домашний цветок, как Лиля про таких говорит. Пересадишь – завянет, а на своём подоконнике цветёт.

За столом, у окна, сидел Сергей. Вита его не сразу и заметила – он не встал, не окликнул, сидел себе над бумагами, разложенными веером по клеёнке. Крепкий, коротко стриженый, в майке-безрукавке. Перед ним лежали листки – плотные, с рисунком по краю, как на деньгах. Один был ближе к краю, и Вита, не желая того, прочла крупное: «ПРИВАТИЗАЦИОННЫЙ ЧЕК». Рядом лежала стопка таких же, перехваченная резинкой, и на верхнем карандашом было надписано чьё-то имя.

– Петь, – сказал Сергей, не поднимая головы. Потом всё-таки поднял, кивнул. – Вите тоже – здравствуйте.

– Здорово, Серёж, – Петя присел напротив, и Вита увидела, как он покосился на бумаги. Что-то у него в лице дрогнуло – не осуждение, а другое, тревожнее.

Сергей собрал листки в стопку, не спеша, ровно постучал ими по столу, выравнивая, и убрал под газету. Так же спокойно, как всё тут делалось.

– Садитесь, чего стоите, – Галя поставила на стол две чашки. Аня, достань варенье.

Чайник засвистел. Галя сняла его, не глядя, точным движением руки разлила чай. Кружки простые, на блюдце – карамельки, горка сушек.

– Ну вот, – Котов полез во внутренний карман пиджака.

Он достал пачку, перетянутую аптечной резинкой. Положил на стол, снял резинку, разложил бумаги веером, как карты. Вита посмотрела: серые прямоугольники с орлом, с водяными знаками, номера типографские. Похоже на деньги, но не деньги. Что-то среднее между облигацией и квитанцией из сберкассы.

– Вот, Петя, гляди. Это мои. Это Ковалёвы отдали, с четвёртого этажа. Это Марья Степановна, вдова. Это ещё бабки с моего подъезда – я им расписку написал, всё честь по чести. – Он раскладывал, будто пасьянс. – Собираю. Понимаешь, если не я, так придут перекупщики. Они уже в Твери крутятся, по области ездят, скупают у людей вот эти бумажки за копейки. Соберут пакет акций завода – и продадут кому-нибудь на сторону. А тот, кому продадут, завод закроет в тот же день. Ему цеха не нужны, ему земля нужна. Или стены под склад. Вот чего я боюсь, Петь.

Он придавил ладонью разложенные ваучеры, будто они могли разлететься.

– А своим-то как объяснишь? Марья Степановна пришла – я ей говорю: ваучер сам по себе не акция, надо вложить, тогда доля в заводе будет, тогда дивиденды. А она кивает, а сама не понимает, что за слово такое. Думает, я ей проценты с воздуха обещаю. Но я расписку дал – сколько бумажек сдала, такая доля в общем пакете. Дивиденды завод заплатит – я разделю, кому сколько причитается, строго по долям. Всё честь по чести.

Пётр слушал. Не перебивал, только чашку двумя ладонями обхватил, грел. Вита знала это его лицо – оно у него делалось, когда он не согласен, но говорить не хотел прежде времени. Губы поджаты, брови ровные, а в глазах то самое польское упрямство, которое у них всех в роду.

– Красиво нарисовано, – сказал Пётр наконец. – А если завод встанет?

Котов ответил сразу, без запинки, будто вопрос давно ждал:

– Не встанет. Директор – Дёмин. Он завод не сдаст. Он сам оттуда вышел, с цеха начинал, у него там вся жизнь. Пока Дёмин у руля – стоит завод. А если мы, свои, за завод не ухватимся, его и Дёмин не спасёт — перекупят с потрохами.

Пётр кивнул. Медленно, один раз. Вита видела: не соглашался он. Просто принимал к сведению, как принимают сводку погоды – послушал, и всё, а зонт всё равно взял.

Галя подлила Вите чаю, хоть та ещё и половины не выпила. И сказала – тихо, вроде бы ни к кому, глядя в свою кружку:

– КБ тоже думали – не встанет.

Наступила пауза. Короткая, но её было слышно. Котов смотрел в стол, на свои разложенные бумажки, и не поднимал глаз. Аня на подоконнике перестала качать ногой.

Про КБ Вита знала уже – Пётр по дороге рассказывал, всю дорогу об этом и говорил, будто сам с собой. Что закрыли окончательно в феврале, последним инженерам расчёт дали, что сторож Семёныч один теперь при буржуйке сторожит пустые стены. Кабачки – так их тут звали, инженерных. Целый посёлок стоял на этом КБ, институтская сторона вся оттуда кормилась. И вот – тьфу, и нету. Люди, что чертежи чертили, диссертации писали, теперь на рынке стоят, кто с носками, кто с рассадой.

Вита держала чашку. Тёплая, приятная в ладонях. И смотрела на эти серые прямоугольники с орлом. Десять тысяч написано. А стоят – бутылку. Или долю в заводе. Или ничего. Всё разом, смотря как повернётся. Бумага и бумага, а на ней вся Марья Степановна, вдова, что отдала свою, – на что она надеялась, эта вдова? На дивиденды? Сама-то она понимает, что это за слово?

Молчание тянулось, и его надо было чем-то заполнить. Галя двинула сушки поближе к Вите:

– Берите, берите. Домашние почти.

Тогда с подоконника раздался голос – негромкий, но неожиданный, потому что девочка молчала весь вечер:

– А у нас в школе «заводские» – это как ругательство.

Все обернулись. Аня чуть покраснела, что заговорила, но не отступила.

– Ну а что, так и есть.

– Ань, – Галя строго, но негромко.

– А что Ань? – девочка пожала плечами. – Правда так. Ирина Викторовна ругала Лиз… – она осеклась, глянула на Виту, будто спохватилась, что при родне говорит.

Котов усмехнулся в чай. Невесело.

– Слыхал, Петя? Я-то в банке работаю, поэтому Аньку в школе не трогают. Но только Лиза с ней и дружит, остальные чураются, так как Галя заводская. А теперь-то что? Теперь их КБ – пустое, а завод – стоит. Кто теперь заводской, а кто кабачок. – Он обвёл рукой стол с бумажками. – Вот они, кабачки-то, скоро сюда придут, свои ваучеры сдавать.

– Серёж, – Галя опять, тихо.

– Что Серёж. Правду говорю.

Вита пила чай и думала своё. Думала: держится он за этот завод, Котов, обеими руками, всеми пальцами вцепился. Не потому, что верит в дивиденды, – не такой он дурак, чтоб верить. А потому, что если и завод упадёт, как КБ, то что тогда? Банк закроют. Зачем банк посёлку-банкроту. И что делать? На рынок, с носками? Он собрал соседские бумажки не от жадности – от страха. От того, что нужно во что-то верить, во что-то вложиться, что-то делать руками, иначе засосёт. Мужику нельзя без дела и без веры. А вера у него теперь одна – завод, Демин, доля. Он эту веру и себе, и вдове Марье Степановне продал, вместе с распиской.

Ей вдруг сделалось его жалко. И его, и Галю с её чистой кухней и обломанным алоэ, и эту девочку на подоконнике, что уже понимала про ругательство, но ещё не понимала, что за этим стоит.

Пётр допил чай, поставил кружку на блюдце аккуратно, чтоб не звякнуло.

– Спасибо, Галь. Всё, поедем мы, поздно уже. Лиза дома ждёт.

Он встал. И Вита встала, поправила юбку. Галя засуетилась, начала совать им в дорогу – то банку огурцов, то сушки в пакетик, – Вита отказывалась, но не сильно, потому что знала: не отстанет.

– Аня, до свидания, – сказала Вита девочке.

– До свидания.

В коридоре, широком и светлом, Котов пошёл провожать. Одевался Пётр, притопывал, разминая ноги, – засиделся. Котов подал ему руку. Пожал крепко, по-мужски, и не отпустил сразу – держал секунду дольше, чем положено. Смотрел Петру в глаза.

– Ты вот что, Петь. Скажи там Лизиным, родителям. Как приедут или созвонишься. Скажи: завод выстоит. – Он говорил это медленно, будто произносил что-то важное, что должно было дойти дальше, чем до Петра. – Пусть не верят, что тут всё легло. Не всё. Завод выстоит.

Пётр кивнул.

– Передам, Серёж.

И Вита услышала в его голосе то же самое, что было там, на кухне, – принял к сведению. Обещал передать чужие слова, как передают привет: слово в слово, ни за что не отвечая.

Дверь закрылась. На лестнице пахло чужими ужинами, кошками, известкой. Пётр шёл впереди, чуть ссутулившись, банку огурцов нёс под мышкой. Молчал. Вита за ним, придерживаясь за перила.

***

Внизу, у подъезда, стояла их Газель, и на лобовом стекле уже осел иней. Дима сидел в машине, ждал, курил в приоткрытое окно – видно было огонёк. Как только увидел родителей, сразу выкинул бычок и пересел на заднее сидение.

Газель ползла по посёлку так, будто и ей было тяжело возвращаться. Пётр не гнал – не любил спешить в темноте, да и куда спешить, когда фонари горели через один и от этого улица Институтская делалась похожей на строчку с выпавшими буквами. Вон свет, вон темно, вон опять свет. Вита сидела спереди, придерживала на коленях пустую сумку – ту, что с утра была полна банок и свёртков, а теперь лёгкую, как выдох. Позади, за плечом, посапывал Дима – задремал ещё у Котовых, привалившись к стеклу, и рот у него был чуть приоткрыт, как в детстве. Снег вдоль дороги слежался в серую корку, местами вытаял до бурой земли. Ни одной живой фигуры. Только собака у мусорных баков подняла морду на фары и снова опустила.

– Приехали, – сказал Пётр негромко, будто боялся разбудить сына, хотя тот и так уже тёр глаза.

Лиза открыла почти сразу, как они постучали, – значит, ждала у двери, слушала шаги. На ней тётин старый халат поверх свитера, волосы забраны кое-как. Вита поправила ей воротник халата — пальцы сами потянулись, слишком уж он топорщился на острых ключицах. Не отпоить, не откормить за один вечер.

– А я думала, вы совсем застряли, – сказала Лиза и вдруг улыбнулась, увидев за спиной у Петра заспанного Диму. – О, Димка. Ты чего такой мятый?

– Это я в дороге настоялся, – бурчал Дима, стягивая ботинки. – У вас тут во дворе яму как из пушки выкопали, я думал, мы там и заночуем.

Вита прошла на кухню первой — по хозяйской привычке сразу к чайнику. Пять квадратов, стол у окна, «Минск» тихо гудел в углу. Она поставила воду, достала с полки заварку, а сама краем глаза следила, как Лиза усаживала Диму, как двигала ему табурет – тот, что не шатается.

Сели не как гости. По-домашнему. Пётр расстегнул куртку, но снимать не стал – сидел в ней за столом, локти на клеёнку, руки сцеплены. Вита разлила чай, и пар подымался над кружками, оседал на холодном стекле, и в этом запотевшем квадрате уже было не видно тёмного двора.

Пётр молчал долго. Смотрел в кружку. Вита знала эту его манеру — он не собирался с мыслями, он проверял, стоит ли их вообще говорить.

– Бать, я вот сколько раз уже слышал — заводские, кабачки, вражда. А из-за чего? Чего они не поделили-то? – Дима сделал глоток чая и обжёгся.

– Да ничего не делят. С шестьдесят какого-то года грызутся, кто чище, кто важнее, – объяснил ему отец.

– Не из-за этого спор, – возразила Вита, машинально накрывая ладонью остывающую кружку мужа. – Мне Лилька рассказала, что в конце шестидесятых решили строить экспериментальное КБ. Из разных городов СССР пригласили специалистов, построили огромное семиэтажное здание, начали возводить дома. Так появилась улица Институтская. Заводские с воодушевлением встретили новых жителей, участвовали в стройке, прокладывали дороги. А приезжие посмотрели на них свысока. Они-то все в костюмах и пальто. А местные в ватниках, кирзовых сапогах, деревенские… Вот обида-то где зарыта. Молодые специалисты приехали из Калинина, Ленинграда, Москвы – чистые руки, дипломы. А тут люди труда. И никто никому не уступил.

Пётр усмехнулся одним углом рта, глядя сквозь неё:

– Никто и сейчас не уступит. Только теперь делить нечего. Одни бумажки по карманам прячут, другие землю грызут, чтобы цех дышал. Демин этот завод своими руками строил, он его мёртвому глотку порвёт, лишь бы трубы дымили. Выстоит завод, Вит. Куда ему деваться.

Глава 3

Газета «Комсомольская правда» 5 марта сообщала: «В 1993 году в Москве было найдено 848 неопознанных трупов. В 1992 году – 394 трупа. Без вести в 1993 году в Москве пропало 1044 человека. В 1992 году – 634 человека. На февраль 1994 года зарегистрировано 15218 граждан, выбывших с приватизированных квартир. 1516 запросов не подтвердили проживание этих граждан где-либо в другом месте.

***

А в посёлке Речкино на третьем этаже Пётр остановился перевести дыхание, а Лиза перекинула авоську из одной руки в другую. Тяжело. Вита сунула её уже в дверях, когда они выходили, – что-то в газете, завязанное сверху узлом, – сунула и ничего не сказала, только поправила Лизе шарф под воротником, накинула кофту на плечи и заперла за собой дверь.

– Держи ровно, – сказал Пётр, – не тряси. Там банка, наверное.

Лиза кивнула. Банка так банка. У Виты всегда было что-то, что нужно передать, – не с пустыми же руками к людям.

Дима зевнул за их спинами и ковырнул ногтем облупившуюся краску на перилах. Ему явно хотелось спать, а не по гостям ходить. Вита спускалась последней, придерживаясь за перила, и на площадке тронула Лизу за плечо – молча, как бы говоря: ничего, дойдём.

Открыла Галя. Свет из коридора упал ей на лицо, и она сначала посмотрела на Диму – быстро, оценивающе, как женщины смотрят на выросших не своих детей, – потом перевела взгляд на Лизу. И оттаяла.

– А, Лизавета. Заходи, заходи. Пётр Казимирович, здравствуйте. И Вита здесь – ну тем лучше, проходите.

Из квартиры пахнуло варёной картошкой – тем сытным, паровым духом.

– Мы на минутку, – сказал Пётр, вытирая ноги о половик. – Сергей дома?

– Дома, дома. На кухне сидит, газеты мучает. – Галя отступила в сторону, пропуская. – Разувайтесь, тапки там.

Аня появилась из комнаты бесшумно. Она всегда так – не входила, а как бы проявлялась, будто была тут всё время, просто её не замечали. Волосы забраны в хвост, кофта домашняя, растянутая на локтях.

– Привет, – сказала она тихо и, не дожидаясь, потянулась к авоське.

– Сергей! – крикнула Галя в глубину квартиры. – Гости.

Из кухни вышел Котов – большой, в майке и трениках, с газетой в руке, палец заложен на середине страницы, будто он и разговаривать собирался, не отрываясь от чтения. Увидел Петра, оживился.