1994

– О, гость явился. – Он сунул газету под мышку, протянул руку. – Ну проходи, проходи. У меня как раз к тебе разговор.

– У тебя всегда разговор, – сказал Пётр, но пошёл.

– А как же. Время такое. – Котов уже вёл его к большой комнате, на ходу разворачивая газету другой стороной. – Вот тут пишут… ты видел вообще, что творится?

Дима поплёлся за ними, всё ещё сонный, и в дверях обернулся на Лизу – не позовут ли и её, – но её никто не звал. Мужчинам своё. Дверь в большую комнату прикрылась, и голоса за ней стали ровными, глухими, как за стеной в поезде.

Вита задержалась в коридоре – Галя что-то показала ей на вешалке, спросила про нитки, – и Лиза прошла на кухню одна. Аня уже поставила авоську на табурет и распутывала узел на газете. Галя прошла к плите, тряхнула чайник – по звуку прикинула, сколько там воды, – и подставила его под кран.

– Садись, Лиза, чего стоишь. – Галя чиркнула спичкой, поднесла к конфорке. Газ хлопнул, вспыхнул синим венчиком. – Сейчас чаю. Замёрзли небось.

Лиза села. Кухня у Котовых была большая – не то что у неё, пять квадратов, где двоим не разойтись. Тут стоял простой гарнитур, но крепкий, с полированными дверцами, и стол у окна, и новый холодильник в углу, белый, ещё без единой царапины. За окном стемнело совсем, стекло чёрное, и в нём отражалась вся кухня – жёлтая лампа, Галя у плиты.

Аня наконец развязала узел, заглянула внутрь и подняла глаза на Лизу – вопросительно.

– Не знаю, – сказала Лиза, опережая вопрос. – Тётя Вита сунула. Не сказала зачем.

Аня улыбнулась – одними уголками, как её мать в дверях.

– Банка мёда, – сказала она, доставая. – И вроде сало. В тряпке.

– А, – сказала Галя от плиты, не оборачиваясь.

Чайник стоял на огне и пока молчал. Аня отнесла банку к холодильнику, сало положила на стол, разгладила газету ладонью. Всё это она делала не глядя, привычно, и Лиза сидела и смотрела, как в чужой кухне всё стоит на своих местах, и ей было хорошо и немножко неловко – так, как бывает, когда попадаешь в дом, где тебя ждут, а ты этого не заслужил.

* * *

Чайник наконец заговорил – сначала тонко, потом всё гуще, пока не пошёл на полный голос, и Галя сняла его с огня, не дожидаясь свиста. Достала три чашки – не парадные, простые, с синей каёмкой, – и в одну положила пакетик.

– Тебе с пакетиком, Лиз? – спросила она, держа его двумя пальцами, как что-то диковинное. – У нас Серёжа привёз. Lipton. Говорит, теперь так пьют.

– Всё равно, – сказала Лиза. Но Галя уже опускала пакетик в её чашку, будто это само собой, будто гостю положено лучшее, и кипяток пошёл рыжими нитками от бумажки вниз, и запахло чем-то незнакомым, сладковатым.

Аня села напротив, подтянула под себя ногу, обхватила чашку обеими руками. Смотрела на Лизу поверх пара.

– Ну расскажи, – сказала она наконец. – Как там было-то.

– Где.

– На олимпиаде. — Аня чуть свела брови, будто удивилась, что надо объяснять. – Ты чего. Ты первое место взяла.

– А, – сказала Лиза. И почувствовала, как теплеет лицо. – Ну да.

– «Ну да», – передразнила Аня, и это у неё вышло совсем не обидно, а как-то по-своему, тихо. – Я бы умерла. Прямо там бы легла и умерла. Перед всеми говорить.

– Страшно было, – призналась Лиза. И это была правда – она вдруг вспомнила тот зал в Твери, длинный стол, за которым сидело жюри, женщину в очках с цепочкой, которая записывала что-то, не поднимая головы. – Пока стоишь и ждёшь – страшно. Ноги ватные. А потом начинаешь говорить – и как-то… отпускает. Слова же не мои, немецкие, за них не так стыдно. Будто это не ты, а кто-то другой.

Аня кивнула, серьёзно, будто это самое важное, что она сегодня услышала.

– Кто-то другой, – повторила она. – Хорошо, наверно, так уметь. Я вот не могу. У меня если человек чужой рядом – всё, язык проглотила.

– Ракушка, – сказала Лиза, и обе улыбнулись, потому что так её звала Таня.

Галя разлила остаток кипятка в свою чашку, села с краю, боком к столу, – так, как садятся хозяйки, вполоборота, готовые в любую минуту встать.

Аня подула на чай, отпила.

– Таня вчера звонила, – сказала она между делом. – Первый раз – как узнала про тебя. Ой, она орала так, я думала, у меня трубка лопнет. «Лизка первая!» Мамке моей чуть ухо не отдавила.

Лиза смотрела в чашку. Рыжие нитки уже растворились, чай стал ровным, тёмным. В груди у неё не было тепла – только стыд, горячий и тесный, как ожог от края чашки. Таня узнала первой и сразу закричала в трубку – не ей, а Ане. А Лиза даже не подумала перезвонить. Весь день прошёл – и ни одной мысли. Ни одной.

– Я ей не звонила, – сказала она вслух, тихо.

– Дозвонится ещё, – отозвалась Аня, не поднимая глаз от чашки. – Ты ей потом скажешь.

Лиза кивнула, но легче не стало. Наоборот – от Аниного спокойного «потом» стыд сделался только острее, потому что никакого «потом» не будет: придёт домой, наберёт номер, а Таня уже всё знает и, наверное, не обиделась – но Лиза сама перед собой останется виноватой. Как всегда.

И правда – такая. И от этого делалось ещё теплее и ещё виноватее, потому что Таня всегда сама, а Лиза всегда где-то в стороне, задумавшись о своём, и всё равно оказывается, что её ждали, ей радовались, за неё орали в трубку так, что чуть ухо не отдавили. Она не знала, за что ей это. Как с той авоськой, которую сунула Вита, – как с этой чужой уютной кухней, где чашку дали лучшую.

– Молодец, Лиза, – сказала вдруг Галя, и Лиза подняла на неё глаза. Галя смотрела прямо, без улыбки, но тепло – так, как смотрят на чужого ребёнка, за которого почему-то радуешься, как за своего. – Родители-то знают уже?

– Звонили. Мама плакала.

– Ну а как, – сказала Галя и отвернулась к окну, к чёрному стеклу, в котором отражалась вся кухня. – Дитё в люди выходит. Тут заплачешь. – И, помолчав: – С таким немецким тебя в институт возьмут. В инязе твоём. Не то что наши тут, кабачки-заводские, друг дружке глотки грызут, а толку.

За стеной, в большой комнате, что-то громко сказал Котов, и Пётр ему ответил ровно, коротко, и снова пошли глухие голоса.

Дверь на кухню приоткрылась, и вошла Вита – в кофте, накинутой на плечи, с усталым лицом, которое сразу смягчилось, как только она увидела их троих за столом.

– Вот они где, – сказала она. – А я думаю – тихо-тихо, куда все делись. – Она положила руку Лизе на макушку, легко, мимоходом. – Ну что, героиню чаем поят?

– Поят, – сказала Галя, поднимаясь. – Садись, Вита. Тебе с пакетиком?

* * *

Вита села к столу, придвинула чашку. Галя опустила в пакетик Lipton.

– Ты пойми, Петь, – Котов говорил громче всех, и голос его пробивал стену, как радио через тонкую перегородку. – Это ж не бумажка. Это доля. Тебе кусок завода в руки дают, вот прямо в руки, а ты его в мусор.

Пётр ответил что-то ровное, короткое, и слов Лиза не разобрала – только тон, тихий и упрямый, каким дядя говорил, когда не хотел спорить, но и соглашаться не собирался. Потом снова Котов, уже мягче, объясняя, как учитель у доски, и опять Пётр – глухо, в самое донышко чашки, наверное. Лиза не вслушивалась. Слова про долю, про акции, про Дёмина сплетались в один тёплый гул, и в этом гуле было спокойно сидеть, с чашкой чая.

– В апреле надо выходить, – сказал вдруг Дима, отчётливо, будто отрезал.

Тишина на секунду. Кто-то отставил чашку – стукнуло по столу. Потом снова пошли негромкие голоса, и Дима уже опять что-то бубнил вполголоса, объясняя, – но Лиза запомнила это слово: апрель. Оно повисло в воздухе, как назначенный срок, только чего срок – она не понимала. Что-то надо будет делать в апреле. Что-то, о чём взрослые знают, а она – нет. Она отложила это в голову, как откладывают монету, которую не на что пока тратить.

Аня без слов подтянула к себе чайник, потрогала бок ладонью – тёплый ли – и подлила Лизе. Рыжий чай пошёл в чашку, тёмный уже, настоявшийся.

– Лиз, – Вита грела руки о свою чашку и смотрела не на неё, а куда-то в чёрное окно. – А чего это у вас в школе-то на тебя? Ты ж не заводская. Ты своя у них, институтская. С чего им?

Лиза помолчала. Галя обернулась от плиты – вроде и не смотрела, а слушала.

– Это не из-за меня, – сказала Лиза. – Это из-за Тани.

– Из-за Тани, – Вита не понимающе посмотрела на племянницу.

– Мы бы и не познакомились никогда. – Лиза водила пальцем по краю чашки. – Она во второй школе, я в третьей. У нас не общаются. Совсем. Как будто разные посёлки. Я её сто раз, может, у магазина видела и не знала, что она есть. А потом мы обе в больницу попали. С отравлением. В одну палату положили. — Она чуть улыбнулась, вспомнив. – Лежали три дня, деться некуда. Ну и всё. Разговорились.

– И подружились, – сказала Галя.

– Ага. – Лиза кивнула. – Сразу как-то. Будто всегда знали. – Она подняла глаза. — А в классе как узнали, так и началось. Что я с заводской.

– Дуры, – коротко сказала Галя и отвернулась к плите.

– Она хорошая, – сказала Лиза, и в голосе у неё что-то дрогнуло, будто она защищалась, хотя её никто не обвинял. — Она… она не такая, как про заводских думают. Она добрая. Моя мама говорит – пробивная.

Вита смотрела на неё тепло.

– У неё отца нет, – сказала Лиза тише. – Родного. Его машиной сбило, ей четыре было. Она даже не помнит почти. А мама потом за милиционера вышла. Он теперь у нас в посёлке главный, в МВД. Илья Марков. – Она посмотрела на Аню, будто спрашивая, можно ли, и Аня чуть кивнула. – Он её принял как родную. Правда. У них ещё двое своих, а он Таню не отделяет. Никогда. А мама её в кадрах на заводе.

– Ну, нормальные люди, – сказала Вита, пожав плечом. – Отец при должности, мать при работе. Чего им ещё надо-то, в школе твоей?

Лиза не сразу ответила. Она смотрела в чашку, в тёмную гладь, где отражалась лампочка.

– А для них это и есть худшее, – сказала она наконец. – В нашей школе. Милиционер и заводская. Хуже нет. – Она пожала плечами, повторяя чужое, что слышала не раз, что висело в воздухе коридоров и учительской. – Заводские – это второй сорт, так считают. А милиция… милицию они вообще ни во что. Будто это стыдно – в милиции служить. Я не понимаю, почему. Он же людей охраняет. А они морщатся.

Галя коротко хмыкнула у плиты – не весело.

– Так всегда было, – сказала она. – Я когда в литейном работала, у нас инженеры в столовую не заходили, пока мы не выйдем. Брезговали. Кабачки. – Она вытерла руки полотенцем, скомкала его. – А теперь сидят без штанов, КБ их закрыли. И в школе у тебя то же самое.

За стеной опять поднялся голос Котова, что-то про Демина, про то, что завод выстоит, – и снова осел.

Вита протянула руку и накрыла ладонью Лизину – на столе, поверх чашки.

– Ты держись своей Тани, – сказала она просто. – Раз хорошая – держись. Дуры перебесятся.

* * *

– А в школе-то как теперь? – спросила Вита. – С этими самыми, с учителями?

Лиза повела плечом. Ей не хотелось об этом говорить – не потому, что было стыдно, а потому что говорить значило снова всё это чувствовать. Одноклассников она давно научилась не замечать. Они перестали с ней здороваться, перестали давать списывать, отсели на переменах к окну – и она просто ходила мимо, как мимо мебели. Пусть. Это было даже проще, когда никто не лез.

– С ребятами ладно, – сказала она. – С ними я привыкла. А вот учителя…

Она замолчала, водя пальцем по краю чашки.

– Вера Николаевна. По русскому. Она у меня всегда пятёрки за сочинения. Всегда. У меня почерк хороший, я аккуратно, и мысли свои. – Лиза чуть сдвинула брови. – А в этой четверти – четыре. Потом ещё четыре. А в феврале – три поставила.

– За что? – Галя обернулась от плиты.

– Она написала: «неправильное мнение». – Лиза сказала это ровно, но в горле что-то стянулось. – За мнение. Мы про Катерину писали, из «Грозы». Я написала, что она не сдалась, а выбрала. Сама. Что это не слабость. А она сверху красным – «неверно, автор осуждает». И три.

Аня подняла глаза от стола.

– И что, так и оставила?

– Мама Тани… то есть тётя Лиля посоветовала, чтоб я к завучу. Ну и я сама пошла, попросила пересмотреть. – Лиза дёрнула плечом. – Исправили. На четыре. Она сказала, ладно, аргументы есть. Но так посмотрела, будто я ей в чай плюнула.

Вита покачала головой, но ничего не сказала. За стеной снова гудел голос Котова, ровно, без разбора слов – про завод, про Дёмина, про то, что всё будет хорошо.

– С русичкой хоть исправить можно, – продолжила Лиза, и теперь голос у неё сделался тише, суше. – А с математичкой – никак. Ирина Петровна.

Она вспомнила класс – жёлтый линолеум, доску, вечно недомытую по углам, мел, который крошился в пальцах, – и как стоишь у этой доски, и спину сверлит.

– Она ко всему цепляется. Не так встала. Двойку на доске некрасиво написала – вот прямо цифру «два», говорит, у тебя как крючок. Задачу решила – ответ правильный, а решение, говорит, не то. Не тем способом. И три. Садись.

– Ответ правильный – и три? – Аня даже привстала немного. Она мало где вставала в спор, но тут её взяло. – Это как?

– А вот так. – Лиза усмехнулась одним углом рта, невесело. – Она мне на весь класс: «Ох, Новак, Новак. Ты скоро двойку будешь не только на доске видеть, но и в дневнике».

Она замолчала. Самое трудное было впереди, и она не была уверена, что хочет это повторять вслух – в тёплой Галиной кухне, где пахло топлёным маслом и капустой, где было так спокойно. Но слова уже шли сами.

– А потом добавила. Тихо так, но чтоб все слышали. «А знаешь, почему так, Новак? Потому что друзей выбирать не умеешь». – Лиза сглотнула. – «Вот пойдёшь по наклонной. Тебя даже дворником не возьмут. Скажи мне, кто твой друг, – и я скажу, кто ты».

На кухне стало тихо. Только чайник тонко посвистывал, набирая, да за стеной оседал мужской разговор.

– И весь класс смеялся, – сказала Лиза совсем ровно, будто зачитывала из тетради. – Не громко. А она стоит довольная.

Галя со стуком поставила крышку на кастрюлю.

– Это она про Таньку твою, что ли, – сказала она. Не спросила – поняла.

– Про неё. – Лиза кивнула. – Она прямо не называет. Но все знают, про кого. — Она посмотрела в чашку, в тёмную остывшую гущу на дне. – Как будто дружить с кем-то – это уже плохой поступок. Как будто это выбор такой, что тебя за него из школы можно. Дворником не возьмут – из-за того, что я с Таней в кино хожу.

Вита сидела молча, прямая, сжав губы. Потом протянула руку и убрала Лизе прядь за ухо – жестом матери, хоть матерью и не была.

– Дворником, – повторила она тихо, с непонятной интонацией – то ли смех, то ли злость. – Вот ведь. Сама небось за копейки в этой школе горбатится третий месяц без зарплаты, а всё нос дерёт. Дворником.

– Она пьёт, говорят, – вдруг сказала Аня. Так же тихо, как всё, что она говорила, но твёрдо. – У неё муж ушёл. Я слышала, как в очереди мама Ленки Соловьёвой рассказывала.

Все посмотрели на неё. Аня пожала плечами, а что такое.

Лиза подумала об Ирине Петровне: о её крючковатой цифре «два» на доске, о том, как та стоит у стола, и мел крошится, и рука подрагивает. И ей вдруг стало пусто. Жалости не было – только пустота. Будто эта злость, что каждый раз обжигала у доски, вдруг оказалась не про неё, Лизу, а про что-то чужое, тяжёлое, чего она не понимала и не хотела понимать.

– Ну и пусть три ставит, – сказала она наконец, тихо. – Я всё равно решу. И ответ у меня правильный.

Галя коротко хмыкнула – на этот раз почти одобрительно – и подвинула к ней тарелку с оладьями.

Лиза опустила глаза. Оладьи лежали горкой, румяные, под салфеткой. Она не взяла сразу – просто смотрела на них, чувствуя, как отпускает внутри то сжатое, что держалось весь разговор. За стеной бубнил Котов, чайник посвистывал. Всё стало обычным, кухонным, тёплым.

Оладьи были ещё тёплые, и Лиза взяла один, хотя есть не хотела. Просто чтобы занять руки. Разговор про Ирину Петровну как-то сам собой осел, растаял, как оседает пена в чашке, и на кухне повисло то домашнее молчание, в котором слышно, как булькает под крышкой картошка да за стеной тянется мужской басок.

– Наклонная, – вдруг повторила Вита, будто пробуя слово на язык. – А сама-то она откуда? Ирина эта Петровна?

Галя пожала плечами, вытирая руки о фартук.

– Да местная. С Гагарина дом. Отец, вроде, в КБ чертёжником был.

– Ну вот, – сказала Вита. – Чертёжник. А туда же.

Лиза смотрела в чашку и думала о своих. О матери – как она рассказывала про Петрозаводск: про дед, который сорок лет отстоял у станка, про бабку с ткацкой фабрики, про то, как в праздник вешали на пиджак ордена и шли на демонстрацию, и это было почётно, и не стыдно, и правильно. Мать говорила об этом с гордостью, а отец – отец вообще был из совсем простых, из тех, кто руками. В КБ он попал уже потом, слесарем-инструментальщиком, и всю жизнь считал, что чертёжники да инженеры – народ хороший, но белорукий, что настоящую работу делают те, у кого под ногтями не отмывается.

И выходило странно. Выходило, что Лиза сама – вся, целиком – из заводских. Из тех самых, с кем ей нельзя дружить. Из тех, про кого Ирина Петровна кривит губы. Отец у станка, мать из фабричной семьи – куда уж заводское. А её саму записали в кабачки только потому, что отец под конец переучился на инструментальщика в КБ. Один поворот судьбы – и вот ты уже белая кость, тебе уже нельзя ходить в кино с Таней.

– Смешно, – сказала она вслух, сама не заметив.

– Что смешно? – Галя обернулась.

– Да так. – Лиза покрутила оладей в пальцах. – Просто у меня дед у станка стоял. И бабушка на фабрике, в Петрозаводске. А мне говорят – с заводскими нельзя. Как будто я не сама оттуда.

Вита усмехнулась – коротко, без веселья.

– Это, деточка, теперь мода такая, – сказала она. – Раньше все были рабочие да крестьяне, и хвастались этим. А сейчас копнёшь – у всех прадеды в дворянах ходили. У одной – купцы первой гильдии, у другой – мещане какие-нибудь, третий вообще из столбовых. Откуда столько дворян-то взялось, если раньше их всех под ноль? Лиз, твоя мама рассказывала, в КБ работала одна, Зоя Кузьминична. Всю жизнь табельщицей. А как всё это началось – вспомнила, что бабка у неё была из благородных, и стала на всех сверху вниз. Табельщица.

Галя тихо засмеялась, помешивая в кастрюле.

– Ой, да сейчас всё смешалась. ПростиГосподи – уважаемое занятие. Это как в том анекдоте, – сказала она. – Приводят в милицию бабу. Спрашивают: гражданка, как же так, вы учительница английского, культурная женщина – и в путаны подались? А она глаза опустила и говорит: не знаю. Повезло, наверное.

На кухне засмеялись – не громко, устало, но по-настоящему. Даже Аня прыснула в ладонь. Лиза улыбнулась, хотя до конца не поняла, почему смешно, – что-то в этом «повезло» было горькое и точное, и оттого особенно смешное.

– Вот-вот, – сказала Вита, вытирая уголок глаза. – Повезло. Всем повезло. Кто был никем — тот вспомнил, что был дворянином. А кто был рабочим – тому теперь стыдно. Стыдно, что руки в мозолях. –Она посмотрела на Лизу серьёзно. – А ты не стыдись, слышишь? Ты этими руками, деда своего руками, гордись. Он честный хлеб ел. Не то что некоторые – с чужих ваучеров.

Лиза кивнула. Слово «ваучер» пролетело, как всё вечер летали чужие взрослые слова, но она уже почти привыкла – они висели в воздухе кухни, как пар над плитой, как гарь от чего-то далёкого, что горит и не тебя касается, а всё равно тревожно.

За стеной голос дяди Петра стал громче – что-то про Москву, про то, что «эти» приедут и всё скупят за копейки, и голос Сергея Котова в ответ, ровный, упрямый: завод выстоит. Всегда одно и то же. Завод выстоит. Лиза уже знала эту фразу наизусть, как молитву, которую твердят не потому, что верят, а потому, что страшно замолчать.

Галя прислушалась, вздохнула и сняла с полки заварочный чайник – большой, в синий горошек.

– Ну хватит им там всухую совещаться, – сказала она, отирая руки. – Насовещаются – всё одно ничего не решат. – Она приоткрыла кухонную дверь и крикнула в коридор, где сизо плавал табачный дым: – Мужчины! Идите чай пить, стынет уже. И курить прекратите, ребёнок в доме.

Из комнаты донеслось нестройное «идём», скрипнул стул. Аня подвинулась, освобождая место, и Лиза поняла, что вот сейчас всё сдвинется — придут мужчины, кухня наполнится, разговор пойдёт другой, взрослый, про деньги и завод. И ей вдруг захотелось задержать эту минуту – тёплую, тесную, женскую, с оладьями и глупым анекдотом, – задержать хоть ненадолго, пока она ещё длится.

* * *

Мужчины вывалились в коридор, толкаясь плечами, и сразу потянуло сквозняком с лестницы – открыли дверь, чиркнула зажигалка, донёсся первый затяжной кашель дяди Петра. Галя вытерла руки о фартук и заглянула в кухню.

– Вита, пойдём, там на антресолях банки с прошлого года, я одна не достану. Свеколка ещё, хоть сейчас в борщ.

Вита послушно поднялась, и вот они с Аней снова остались вдвоём – как в самом начале вечера, до всех этих ваучеров, до анекдота про табельщицу. На плите остывал чайник в синий горошек. Аня подпёрла щёку ладонью и смотрела на Лизу так, будто хотела спросить о чём-то важном, но всё не решалась.

– Лиз, – сказала она наконец, тихо, чтобы через стенку не услышали. – А ты... ты же останешься?

– Где?

– Ну здесь. В Речкине. – Аня водила пальцем по клеёнке, обводя нарисованную ромашку. – А то родители твои уедут, и ты... к ним, что ли?

Лиза покачала головой. За стеной был слышен приглушённый смех, кто-то из мужчин рассказывал что-то – про завод, наверное, всё про завод. А тут, на кухне, всё было маленькое и понятное.

– Нет. Тётя Вита будет навещать. И дядя Пётр. Я остаюсь. – Она сама удивилась, как просто это прозвучало, будто давно решено, хотя ещё утром всё висело в воздухе, зыбкое.

Аня выдохнула, и щёки у неё чуть порозовели.

– Хорошо, – сказала она. – А то Танька бы... – Она не договорила, но обе поняли: Танька бы места себе не находила. – И я. Я тоже рада.

Лиза улыбнулась. В Ане было что-то такое – она никогда не говорила лишнего, каждое слово из неё будто с трудом выходило, как вода из промёрзшей трубы, но именно поэтому им верилось. Не то что Танькиным – тех было много, они летели, обгоняя друг друга.

– Таня, кстати, – вспомнила Лиза, – на дискотеку зовёт. В «Топаз». Говорит, там теперь по-настоящему, не как в школе. – Она понизила голос. –Там музыка, светомузыка эта, и приезжают со всей Твери. Даже из Москвы.

Аня замерла, палец на ромашке остановился.

– В клуб? – Она посмотрела на кухонную дверь, за которой сопела кладовка и голоса матери с Витой. – Я не знаю... Меня, наверное, не пустят.

–— Ты спроси. – Лиза сама не знала, хочет ли туда, но рядом с Аниной осторожностью ей вдруг захотелось быть смелее за них обеих. – Мы вместе будем. И Таня. Втроём.

– Спрошу, – сказала Аня так, будто уже жалела об этом. Но в глазах у неё что-то дрогнуло – не страх, а любопытство, тонкое, как трещинка на стекле.

Из кладовки вышла Галя с банкой в руках, за ней Вита с двумя другими, прижатыми к груди. Свёкла в стекле темнела бордовым, почти чёрным.

– Мам, – сказала Аня, и Лиза услышала, как у подруги перехватило дыхание перед этим коротким словом. – Мам, можно мы с девочками на дискотеку сходим? В «Топаз»?

Галя поставила банку на стол, звякнув о клеёнку, и посмотрела на дочь долгим, взвешивающим взглядом. На кухне стало тихо – только чайник еле слышно потрескивал, остывая.

– Это когда? – спросила Галя.

– Ну... не знаю. Таня скажет.

Вита пристроила свои банки в угол и вытерла руки.

– Пусть сходят, Галь, – сказала она мягко. – Дети же. Один раз повеселиться.

Галя ещё помолчала, потом махнула рукой:

– С отцом решим. Он придёт – спросишь.

В этот момент хлопнула входная дверь, потянуло холодным лестничным воздухом и табаком, и мужчины ввалились обратно, красные с мороза, договаривая на ходу.

– ...так а кому он нужен теперь, этот клуб, – говорил Сергей Котов, стягивая тапки обратно. – Зимин его прибрал, вот пусть и крутятся. Вотчина ихняя.

– Пап, –вклинилась Аня, пока он не ушёл в мысли про завод. – Мам разрешила на дискотеку. В «Топаз». С Лизой и Танькой.

Сергей остановился, посмотрел на дочь, потом на Галю. Что-то мелькнуло у него на лице – не то раздумье, не то усталость.

– В «Топаз», значит. – Он усмехнулся, но невесело. – Ну идите, коли мать пустила. Только к одиннадцати домой, слышишь? Не позже.

– Мы у Таниных бабушки с дедушкой переночуем, – вмешалась Лиза.

– У Мигель, что ли? Добро, – одобрил Сергей.

– Отлично. – Просияла Аня.

– Клуб-то Зимина, – сказал он уже Вите, потянувшись за чашкой. – Владимир его на сдачу взял, когда рынок покупал. Теперь там всё по-другому. Народ валом. – Он говорил это ровно, между делом, как про погоду. – Ну да чего с них взять. Деньги есть – вот и крутят.

Лиза слушала вполуха. «Зимин», «вотчина», «Владимир» – слова опять летели мимо, как весь вечер летели, оседали где-то на краю сознания и таяли. Она думала о том, как это будет –светомузыка, чужие лица, музыка так громко, что не слышно себя. Танька в чём-нибудь ярком, Аня, которая наконец решилась. И почему-то от этой мысли внутри стало тепло и немного страшно сразу – как перед чем-то, чего ещё не было, но что уже, кажется, началось.