Код легитимности

— Отдай. Прошу тебя. Она… она мамина.

— Мамина? — протянул Нисан без выражения, просто переспросил, как будто не расслышал.

Ярость ударила Алисе изнутри в голову. Она выскочила из комнаты, забежала в докторскую, в спешке схватила скальпель, и, задыхаясь от гнева, ворвалась к Нисану и приставила скальпель к его горлу: «Отдай мою вещь, сволочь!».

Близко-близко его глаза, с чем-то неуловимым и восточно-таинственным на дне. Рука её тряслась. Он даже не дёрнулся, лежал также расслаблено и одновременно собрано. Пауза затянулась.

— Один поцелуй. И птичка твоя, — наконец медленно и чётко сказал он. Алиса задохнулась от странной смести гнева и ощущения падения. «Ах ты!..»

— Она у меня, я её сохранил. Не продал, не обменял. Я верну её тебе. Один. Поцелуй.

Алиса так и не поняла тогда, что случилось, какая магия или гипноз этого невозможного человека заставили её приблизить свои губы к его и, зажмурив глаза, прижаться к ним. Удар сердца… Второй… Третий… Она открыла глаза и отстранилась, глядя на него с изумлением. Нисан улыбался, опустив ресницы — длинные и чёрные, словно девичьи, а из ладони, которой он сжал так и не отведённый от горла скальпель, сползала на его смуглое крепкое запястье струйка крови.

— Ничего, заживёт, — сказал он, убирая второй рукой скальпель от них обоих. Алиса заметила дефект его большого ногтя, который рос криво, словно был когда-то вырван с мясом из своего ложа.

— Ты турок? — глупо спросила Алиса. Словно под гипнозом, смотрела она в эти темно-карие глаза с лёгким размытием в зелёный к краю радужки. При всей своей выразительности и выпуклости они отдавали драматизмом из-за острых как стрелки складочек у внешних и внутренних уголков.

— Я родился в Дамаске, — улыбнулся он в ответ и притянул её к себе.

Позже Нисан вернул кулон Алисе, как и обещал. Но забрал её саму.

Алиса и сама не поняла, что же это с ней произошло. Как и почему она забрала вещи из комнаты над таверной и оказалась в жилище Нисана, что она наплела тёте Марии, и отчего та махнула рукой и даже не останавливала её, только крепко обняла на пороге. Алиса словно кружилась и кружилась, но всё не падала, а парила в какой-то странной неге и волнах животного стремления быть с ним.

Нисан стал её первым мужчиной, и вихрь неведомых, уносящих последние проблески разума, ощущений, нечто новое и мощное, закрутили её в водовороте этого невероятного взаимодействия. Иногда она будто выныривала на поверхность бескрайнего океана и смутно видела вдали очертания реальности, но уже не различала деталей.

Нисан имел какие-то дела с Директором клиники, касающиеся контрабанды редких медицинских препаратов из других Кластеров и даже территорий отчуждения. У него были и другие тёмные делишки, как догадывалась Алиса, когда он мог пропасть на несколько дней. Или вернуться с кучей несметного, по мнению Алисы, богатства — книги, приборы, детали механизмов. Сам себя он называл «Серый логист». На самом деле он и не мог быть никем иным, как теневым предпринимателем и брокером порта Лиссабонского Кластера. Он тоже был пришлым, как и Алиса. Они оба были чужаками, но он был здесь по своей воле и на своём месте.

Алиса довольно быстро увидела, чем он занимался и как вёл дела. Нисан скупал за бесценок редкие до-Шёпотные артефакты — инструменты, лекарства, чертежи — у отчаявшихся беженцев и продавал их втридорога тем, кто мог хорошо заплатить.

Его коньком была контрабанда всего — вещей, информации, людей. Он организовывал нелегальные переходы между Кластерами, переправлял носители, а иногда и самих людей, минуя официальные посты и легальные точки контактирования. Он знал все проходные дворы и лазейки порта. И особо был ценен за улаживание вопросов: за соответствующую плату он мог «убедить» конкурента уйти, найти пропавший груз или связать с представителями таинственной касты ликвидаторов. Он редко применял силу лично, но Алиса знала, что у него есть пара-тройка таких же отчаянных и преданных ему «сотрудников». Они были неизменно вежливы с ней, а чуть позже с ней стали здороваться незнакомые люди, и вообще Алиса будто бы стала окружена коконом «неприкосновения».

Любовное помешательство Алисы расцвечивало образ Нисана каким-то геройски-романтическим ореолом. После лет страха и попыток не выделяться Нисан казался ей воплощением свободы. Он не боялся, он брал то, что хотел. Он был антиподом её существования, и это гипнотизировало.

Нисан ворвался в жизнь Алисы как ураган. Впечатление спокойного и немногословного человека было обманчивым. Его эмоции включались непредсказуемо и на максимум — ярость, желание, ревность. После долгого эмоционального онемения это было как глоток крепкого спиртного. И Алиса всё тонула, и тонула, и тонула…

6

Она всё также работала в клинике, но уже реже, только когда Директор клиники через Нисана просил выйти на дежурство в особых случаях. Чаще всего этими «особыми случаями» оказывались люди, связанные с Нисаном или с его клиентами.

Было ещё кое-что. Впервые Алиса поняла, что не знает Нисана по-настоящему, спустя три месяца, когда в ответ на брань задетого им же прохожего, крикнувшего в спину «Сукин ты сын и мать твоя сука», Нисан его искалечил.

Алиса в ужасе смотрела на стылое лицо своего любимого, который добивал ногами лежащую уже, скрюченную фигуру. Потом кинулась к нему, пытаясь удержать — и чуть не получила удар кулаком. Замахнувшись на неё, Нисан вдруг словно очнулся, вздрогнул, затем, криво усмехнувшись, обнял её за плечи и быстро повёл с улицы.

Алиса долго не могла прийти в себя после того случая, и впервые задумалась — кто же этот человек рядом с ней? Тогда они ни о чём друг другу не сказали. Но всё закончилось постелью. Всё и всегда в их танце страстей заканчивалось постелью. Это было наваждением для обоих, какой-то морок или бесконечное искушение, но стоило Нисану прикоснуться к ней, прижать к себе сильно, у Алисы подкашивались ноги, и она сдавалась без боя, условий и возражений.

Потом уже, после очередного акта любви, где она, как обычно, полностью была в его власти и бесконечно тонула, Алиса лежала, прижавшись к его горячему плотному телу, а Нисан задумчиво водил пальцами по её плечу.

— Нисан — что это за имя такое? — Алиса, привстав с его плеча, близко-близко рассматривала его бронзовое лицо, будто принадлежащее не мелкому криминальному дельцу, а таинственному восточному принцу. Красиво очерченные губы были созданы, казалось, не природой, а рукой упрямого и талантливого художника — так они были чётки и совершенны. Верхняя губа с её дерзкой, выпуклой «птичкой» словно обещала поцелуи, способные лишить рассудка. Смотреть на него было опасно и сладостно, как всматриваться в саму суть соблазна.

Он снова уложил её голову себе на плечо и ответил в потолок:

— Это весенний месяц апрель по-арабски.

Она засмеялась:

— Так ты весна?

— Наверное… С тобой — да.

Они помолчали. Потом Нисан сказал:

— Моя мать, она из хорошего сирийского рода… — он помолчал немного, потом сухо продолжил, — а зачал меня наёмник, который её изнасиловал.

Алиса, обмирая, слушала.

— Но она всё равно любила меня. Любила и всегда защищала.

У Алисы перехватило горло. Пытаясь дышать, она стиснула кулон на шее. Наконец спросила:

— Она осталась в Сирии?

— Да, — просто ответил он. — Во второй волне утонувших. Их тогда очень много в Дамаске было. Я не видел…

Они лежали, обнявшись, как два осколка рухнувшего мира. И никого не было ближе в тот момент для Алисы.

«Утонувшими» называли самоубийц периода Великого помешательства. На второй и третий год после Шёпота по всей планете прошелестели одна за другой волны самоутоплений. Люди совершали беспричинные массовые самоубийства, группами, толпами сбрасываясь в реки, моря, в водоёмы. В местах, где не было водоёмов, утонувших находили в ваннах, бассейнах, бочках с водой… Это было чудовищно страшно, Алиса вспомнила.

Она вспомнила, как хватала за руки, за юбку и пыталась остановить свою мать, когда та в беспамятстве брела по мелководью, заходя всё дальше и дальше, двигаясь как повредившийся механизм, а вокруг с такой же ужасающей целеустремлённостью двигались на глубину ещё много, очень много людей. Тогда Алису оттащил на берег её старший двоюродный брат, и потом они оба долго сидели в оцепенении на камнях и глядели на тихое море, куда ушли их родные.

Были ещё «поехавшие», из культа Очищения, видящие в Шёпоте божью кару за технологическое грехопадение. Были ещё и «беспамятные», с внезапной и необратимой амнезией, но о тех говорили меньше… Великое помешательство коснулось всех.

Понадобились годы, чтобы оставшиеся целыми поняли — никто не был виноват. Как сказал тот диктор из Софии? Просто случилось явление планетарного и космического масштаба, ставшее неотвратимой данностью. «Его нельзя обвинить, с ним нельзя договориться, его нельзя понять…». Квантовый Шёпот оказал своё воздействие на нейронные связи человеческого мозга, работающие на тех же квантовых принципах. И многие разрушились, не справившись с новой реальностью. Никто не был виноват.

7

Нисан иногда где-то добывал и приносил книги и журналы, и это был такой праздник для Алисы! Она запоем читала всё, что попадалось, рассматривала иллюстрации, вырезала и складывала отдельные страницы или отрывки по одной понятной ей системе. Нисан лишь поднимал бровь, глядя на неё.

И таверна по понедельникам снова была в её жизни. Тётя Мария наконец вернулась в бодрое расположение духа и даже иногда отвечала кивком на приветствие Нисана, когда тот заходил за Алисой. На трансляцию он никогда не оставался.

Алиса любила Нисана с какой-то щемящей и острой нежностью, будто старалась своей любовью исцелить его раны, наполнить светом и теплом его разбитую целостность души. Она гладила его коротко стриженую курчавую голову («баранья твоя голова!» — кричала она ему в пылу ссоры, что случалось не редко, но примирения после них были слаще всего), целовала эти сумрачные тёмные глаза, а он жмурился и, смеясь, отпихивал её. Обнимая его, Алиса пыталась руками доказать свою любовь, силясь вызвать знакомую по клинике волну жара в них. Но её руки молчали рядом с Нисаном, и сначала она была даже рада этому. Так прошло полгода, потом наступил 2051 год. Новогодье отмечали, как водится, всем кварталом в таверне, но Нисан отрезал, что он не празднует эту ерунду, и отказался идти туда с Алисой.

Он стал чаще пропадать «по делам», они стали чаще ссориться. И всё чаще она возвращалась в таверну к тёте Марии и запиралась наверху в своей комнате. Но проходил день-два, и она снова уходила к Нисану.

«Вы разные, девочка моя», — жалостливо говорила тётя Мария. «Он осыпает тебя подарками, нам вот помог с углем, да и вообще… с ним тебе безопаснее в этом месте», — она вздохнула. «Но он другой. Он как будто тёмный, из нижнего мира, понимаешь? И ты его не вытащишь оттуда, это его мир, он этого не желает».

«Я люблю его, тётя», — с жаром говорила Алиса, — «И я ему нужна. Просто ему нужно развиваться, больше читать, изучать. Не будет же он вечным Серым логистом?». Тётя Мария только качала головой. Всё в этой жизни она уже видела, всё понимала…

А в марте Алиса поняла, что беременна. Это было странное время для неё — Алиса словно вынырнула на поверхность из океанской глубины, но попала в какую-то туманность, и берега всё также не было видно. Мир стал казаться ненастоящим, искажённым, даже каким-то неправильным. Она часто сидела у окна, глядя на виднеющуюся при любой погоде Башню Белем. О чём она думала? Алиса и сама не знала, но понимала, что с ней происходит нечто важное и сокровенное, что навсегда изменит её жизнь. Какую же жизнь она себе хотела? Себе и тому чуду, которое зародилось в ней?

Но, видно, у судьбы были иные планы на Алису. Беременность закончилась выкидышем. Алиса погрузилась в странное состояние полу-горя, полу-смирения. Было тускло и как-то глухо. Она стала часто ходить к Башне Белем, и, взобравшись на неё, вглядывалась в бескрайнюю и почти непреодолимую Атлантику.

Нисан стал совсем несдержан и часто уезжал надолго. Всё чаще они или молчали, или ссорились. Причиной мог быть любой пустяк — от незапертой по её рассеянности двери до отказа от близости, когда ему хотелось. А иногда он молча сбрасывал её руки с себя, когда она ластилась к нему, и продолжал заниматься своими делами… «Что же с нами случилась?» — грустно думала Алиса, — «Почему нам так сложно вместе?»

Алиса давно ни в чём не нуждалась, но стала всё чаще и чаще ходить в клинику. Директор клиники был доволен, увидев её: «Я рад, что ты вернулась. Нам очень не хватало тебя, Алиса», — и его старые и добрые глаза мягко улыбались за очками.

Ей очень хотелось ощутить почти забытое тепло и покалывание в руках, увидеть, как под ними израненная плоть розовеет и наполняется силой целостности, как затягиваются раны, останавливается кровь. Почувствовать, как происходит восстановление живого под её руками. Как уходит боль, как начинают успокаиваться мечущиеся несчастные больные, как мир возвращается в их глаза…

Почему же с Нисаном не работало то, что жило в её руках и облегчало страдания её пациентов? Почему в его глаза никогда не возвращался мир, а в сердце покой? Его непроницаемый взгляд либо загорался страстью, либо холодел насмешливостью, либо чернел от ярости. Что она делала не так? Неужели недостаточно любила?

Так проходили дни за днями, недели сменялись неделями, времена года расцвечивали Лиссабонский Кластер в свои, только им присущие оттенки. Весной снова жители её квартала красили на своих крышах коллекторы свежей чёрной краской — к этих «коллекторах», огромных бочках для воды, накапливалась тепловая энергия. Летом в районы метантенков выстраивались очередью длинные вереницы синих и коричневых контейнеров с остро пахнувшими гнилью полезными отходами. Осенью Муниципалитет начинал ежегодный ремонт уцелевших трамвайных путей и фуникулёров — и Кластер наполнялся далеко слышимым скрежетом и гулкими ударами вплоть до сезона осадков.

Клиника снова стала важной частью жизни Алисы, её спасением и лабораторией для её дара. А ещё книги и понедельники в таверне. Нисан больше не был центром её жизни и великим её смыслом, но они продолжали жить вместе, и даже иногда как будто вновь ненадолго вспыхивали искорки любви между ними. К осени Нисан стал немного спокойней. Похоже, дела у него пошли в гору, и она несмело радовалась его ровному настроению.

Пока однажды Алиса не увидела его с «алхимиками».

8

Лиссабонский порт скрывал многое в своём сыром и мрачном чреве, и Алиса, живя с Нисаном, стала больше понимать в механизмах его взаимодействия с Кластером и Муниципалитетом. Многое осуждаемое и преследуемое в нормальном мире было здесь всего лишь способами выживания и частью сложной системы хрупкого баланса. Но было и тёмное, неизбывное зло, вечный спутник человеческой алчности и глупости на всех этапах его истории.

Был один из дождливых понедельников ноября, трансляции в таверне не было из-за поломки радио, и раньше обычного Алиса шла по знакомому маршруту к их с Нисаном дому. Уже подходя, она вдруг увидела выходящего Нисана, и с ним был какой-то скрюченный, скособоченный на одну сторону человечек с непомерно большой головой. Красавчик Рамиро! Она раньше его уже видела — в порту, в своём квартале, и даже несколько раз в клинике, и всегда его появление вызывало косые взгляды и мрачное молчание вокруг.

«Бог шельму метит», — однажды меланхолично сказал Христо стоявшей через дорогу у таверны Алисе, когда Красавчик Рамиро удалялся от его мастерской. «Хотел купить калий», — зачем-то пояснил он, и затем, покачав головой, вернулся в мастерскую.

Директор клиники едва заметно морщился, когда видел его в своих владениях, но всегда был неизменно вежлив, хоть и старался побыстрее от него избавиться. «Держись от него подальше, Алиса», — как-то ответил он на её полный любопытства взгляд, — «Он из алхимиков — торгует забвением в обмен на душу».

Нисан и Красавчик Рамиро о чём-то тихо говорили, затем Нисан сунул тому что-то в руки, и они разошлись в разные стороны, не заметив вжавшуюся в стену дома Алису. Она немного постояла, потом устало зашла в жилище.

Внутри ей почудился знакомый по клинике запах — сладковато-терпкий, почти лекарственный и малозаметный для нечувствительного носа душок… «Лаки». Нет. Только не это!

Вечером они сильно поссорились.

«Мне надо уехать на пару дней», — сказал ей Нисан, когда вернулся. Алиса смотрела на него, собираясь с духом.

— Чем пахнет в доме, Нисан? — спросила она наконец. Её голос прозвучал тихо и как-то обречённо. — Новые духи? Или… новый товар?

Нисан не отвечал и ходил по дому, собирая вещи в сумку.

— Почему ты молчишь? Нисан!

Алиса встала перед ним, загораживая дорогу:

— Ответь мне, что происходит? Это запах «лаки?» — её голос зазвенел. Но Нисан молча и почти грубо отодвинул её с пути. Алиса в растерянности смотрела в его напряжённую спину. Наконец он поднял на неё глаза.

— Не твоё дело. Дела идут, деньги текут. Я построю империю.

— Империю? — Алиса выдохнула, и в её голосе теперь звенели осколки презрения. — Ты построишь ад на земле. Это же «лаки». Ты… ты теперь алхимик? Ты травишь людей этой дрянью?!

— Не лезь! Люди сами хотят забыться, — рявкнул он, и в его глазах вспыхнул знакомый огонь ярости. — Я дам им то, что они просят.

— Ты тоже его… принимаешь?

Нисан засунул в почти до верха набитую сумку небольшой свёрток и рывком застегнул её. Потом ответил:

— Я не глупец.

— Глупец! Глупец! — закричала Алиса.

Нисан сверкнул глазами и быстро вышел, хлопнув дверью.

Алиса осталась одна. Огляделась вокруг. Прошла по дому, трогая с любовью созданные её руками детали уюта их с Нисаном общего места жизни — шторы, прекрасную ткань для которых она нашла в лавке Юсуфа, цветы в кашпо, связанных ею, смешные и похожие на водоросли нити-бахрому в проёме двери, выходящей на террасу… Потом легла в одежде на кровать и закрыла глаза. Внутри плескалось отчаяние.

9

Алиса вернулась в свою комнату над таверной. Тётя Мария ничего не спрашивала. Всё как будто откатилось к прежней версии жизни Алисы — клиника, таверна, понедельники, а ещё забранные от Нисана два мешка книг и журналов. Потянулись прохладные и сырые декабрьские дни, камин разжигали все чаще, и как-то незаметно и безрадостно наступил Новый, 2052 год.

В этот день слушали Софию, и у Алисы снова забрезжило забытое чувство бескрайности мира и надежды на то, что в жизни есть и ещё будут светлые и вдохновляющие события. В последний понедельник уходящего года собеседники говорили о том, какие новые кафедры открылись в университете Софийского Кластера, перечисляли имена учёных, а ещё про то, какие разработки, методики и оборудование удалось частично восстановить в Софии после «регресса технологий». Малопонятная, но такая манящая информация! Алиса снова дала себе обещание завести блокнот и записывать в него кратко то, что поняла, и особенно то, что не поняла. Потом дикторы поздравили друг друга и всех, кто слушает их передачу «Понедельники с Софией» с наступившим 2052 годом, и, довольные собой, попрощались весёлыми голосами.

Как всегда, сразу после трансляции началось обсуждение услышанного и споры. «Зачем мы это всё слушаем, всё равно ничего не понятно, да и София — это совсем другая жизнь», — по своему обыкновению, ворчал Архип. «Зачем же ты приходишь сюда по понедельникам, как по расписанию?» — весело отозвался Лукас, отсоединяя радио от генератора. Он был доволен собой, что на этот раз приёмник не подвёл, и удалось всё дослушать до конца. «Вина по расписанию выпить! Мария, не спи!» — Архип стукнул кружкой по столу, который сам же и сколотил года три назад для этой таверны. Вокруг засмеялись, загалдели, а Христо, задумчиво покусывавший губу, вытер рот и сказал: «Затем, что в информационном поле есть определённые знания, которые становятся доступными при набирании критической массы. Может, ресурс твоих мозгов тоже когда-нибудь станет тебе доступным». Алиса улыбнулась, тётя Мария заливисто захохотала, как и ещё несколько посетителей, а Архип густо покраснел, крякнул и молча махнул рукой. Все знали, что у грека Христо мама была русская, так что с него взять? На Христо и на его чудны́е иногда изречения никто никогда не обижался, списывая его выбивающуюся из обыденности глубокомысленность на этот факт — все же знают, что русские немного не в себе.

Тут тётя Мария нахмурилась, кому-то кивнула и быстро глянула на Алису. Но та сама уже увидела, что в таверну вошёл Нисан. Она встала и молча пошла к себе наверх. Нисан, провожаемый любопытными взглядами и тихими перешёптываниями, пошёл за ней следом.

— Алиса… — он помолчал, — Я тебе подарок принёс. Знаю, что вы ещё отмечаете новогодье, — он протянул ей синюю пластиковую папку.

Алиса молчала, спрятав руки за спину.

— Вернись, — пристально посмотрел он на неё. — Вернись, прошу, — и протянул было руку, но Алиса увернулась и отошла к окну. Главное, не дать себе опять подпасть по его морок, не трогать, не вдыхать его запах… Даже не смотреть. Но Нисан всегда брал то, что хотел. Он кинул папку на кровать, в несколько шагов пересёк комнату и прижал Алису спиной к стене. Взял её лицо в свои ладони и, глядя своими невозможными глазами в её, тихо сказал:

— Алиса, всё будет иначе. Я тебе обещаю… Мы поженимся. Я всё устрою.

Алиса как заворожённая смотрела в любимое лицо, а сердце рвалось наружу, но… Но она убрала его ладони и с вызовом спросила:

— Предлагаешь мне стать женой наркоторговца?

Ноздри Нисана дрогнули, он рассмеялся, быстро поцеловал и ответил:

— Бери выше. Я скоро войду в Совет Муниципалитета.

— Ты любишь меня? — Алиса всматривалась в его лицо, но оно было непроницаемым. — Нисан, ты меня любишь?

Он отпустил её и отошёл к двери. Постоял перед выходом, подумал, потом произнёс: «Ты мне нужна. Ты приносишь мне удачу», — и вышел. Потом крикнул уже с лестницы: «Люблю!».

Алиса потерянно стояла посреди комнаты. Одна её часть хотела броситься за ним и прижаться к его такому родному запаху, ощутить его природную мощь и силу. Другая строго повторяла: «Не смей. Не смей». И Алиса не двинулась с места.

Потом она увидела оставленную Нисаном на кровати папку. Взяла её, открыла. «Предварительное уведомление о намерении сочетаться браком — Нисан Хаммад (04.11.2023 г.р., Дамаск) и Алиса Гераки (12.08.2025 г.р., Никосия)», — на сероватой бумаге под шапкой Муниципалитета. Закрыла папку, положила на столик и пошла вниз встречать новогодье.

10

Бракосочетание решили отложить на сентябрь. Вернее, решение озвучил Нисан, сказав, что до этого времени они должны переехать в их новый дом, в район подальше от порта и более благопристойный. И следовало бы получить разрешение на личный биомобиль, потому что велосипеды и повозки с осликами ему и его будущей жене не по статусу. И ещё ему нужно уехать на месяц-полтора в Каирский Кластер, наладить «логистические связи».

Нисан становился дельцом (брокером, как он говорил) более высокого уровня. Он стал больше делиться с Алисой текущими своими делами, и даже спрашивать её мнение по самым разным вопросам. Насколько понимала Алиса, Нисан был полностью захвачен набиравшем обороты делом по снабжению редкими материалами корпорации по производству гидротурбин на реке Тежу. Насчёт алхимиков и «лаки» больше не было ни слова, ни запаха.

А перед тем как он уехал в Каир, Алиса снова забеременела.

Эту свою беременность Алиса почти не ощущала физически, ничего не болело, её не тошнило, и аппетит был прекрасным, а психологически и эмоционально она как будто находилась в некой эйфории, словно под веществами, подобными «лаки». Сил, казалось, было немеряно. Алиса перекрасила все стены в их доме, несмотря на планируемый переезд, сама вычистила межплиточные швы на всей террасе, топориком вырубила все старые кустарники по краю двора и сожгла их в бочке за воротами.