Небо на двоих

– Да все в порядке… – Он так растерялся, что мог только улыбаться и примирительно помахивать руками, как испуганный тиранозавр.

– Совсем не в порядке!

– Да мне постоянно говорят что-нибудь в этом роде. Я каждый раз злюсь, но это каждый раз бессмысленно. Я знаю, что не отступлю, и они знают, что я не отступлю. Это бесполезное сотрясание воздуха, вот и всё.

– А я злюсь!

– Из-за лаборатории?

– И это тоже. – Она вздохнула и стала как будто ниже ростом. – Не похоже, что профессор изменит свое решение. Вопрос задевает этику, а не логику.

– Просто поищем другую лабораторию. – Сакураи скептически качнула головой, Кирилл развил свою мысль: – Я знаю минимум пять институтов, где работают над похожими проблемами.

– Пять? Это мало. Но лучше, чем ничего.

Она улыбнулась уголками губ и поежилась от ветра. Кирилл приподнял левое крыло, и Сакураи с готовностью нырнула под теплый полог.

– Удобно, правда? – Она неопределенно хмыкнула. – Голодны?

Она кивнула, и он вызвал такси. Желтый автолет с синими «огурцами» приземлился на ближайшую парковку через 15 минут. Сакураи тут же забралась на заднее сидение, Кирилл устроился рядом. Автолет прокатился по короткой взлетной и взмыл в небо. Город упал, превратившись в озеро золотого и красного света. Сакураи прижалась к окну, вглядываясь в мелькающие улицы. Кирилл смотрел острые плечи под тонким жакетом, россыпь темных волос, тонкое запястье, небрежно лежащее на сумке для ноутбука, и сердца незнакомо и томительно сжималось. Не хотелось думать ни о крыльях, ни о Меньшиковых, ни о матери, ни о владельце. Хотелось вечно лететь в этом теплом такси, не отрывая взгляд от тонкой фигурки у окна.

– Куда мы летим?

Он смутился и почесал нос. Она заглянула ему в лицо – кровь ударила в скулы и уши.

– В... В ресторан. Ничего такого…

– Дорогой?

– Кто?.. Нет. То есть. Хороший ресторан. Оттуда красивый вид на город.

– Почему вы смутились?

– Я? Нет. Я… Здесь просто жарко.

Он откашлялся и сдвинулся подальше, уставился в окно и сцепил руки на коленях. Сакураи пристально наблюдала за его телодвижениями. Потом повела бровью, отворачиваясь, и подперла подбородок кулаком, как бы скрывая неуместную улыбку. Кирилл смутился еще сильнее и начал вспоминать все знаки после запятой в числе пи.

11.

Сон о голубе

Он сидел напротив и лопотал как ни в чем не бывало. То и дело краснел, и Сакураи заметила, что это естественно для него. От смеха, от смущения, от горячего супа — Кирилл краснел легко, и это ему очень шло. Вряд ли он сам догадывался, насколько очарователен с румянцем на скулах, со сверкающими синими глазами и белоснежной улыбкой. Мысленно Сакураи собирала наблюдения, фиксировала, составляла портрет персональной нормы субъекта. Иногда она слишком увлекалась, и тогда Кирилл спрашивал, все ли в порядке, она смотрит как-то очень пристально.

Еще обнаружилось, что он знаток литературы. Сакураи спросила:

– Почему вы не поступаете на литературный? Зачем идти на экономику и управление?

– Потому что для управления бизнесом литература совершенно бесполезна.

– Я бы в таком случае отказалась от бизнеса. Отец учил меня следовать за своим сердцем.

– Возможно, у нас просто разные культурные установки. Меня учили делать то, что должно. Литературу я могу изучать как хобби, в свободное время. Мне же никто не сможет запретить!

– Верно. Думаю, вы очень целеустремленный человек.

– Мама говорит, что я упрямый и своенравный.

– Правда?

– А почему вы выбрали драконологию? Как получилось, что вы заинтересовались крыльями?

– Это долгая история, – Сакураи отвела взгляд и заняла рот кусочком печеного картофеля.

– Не хотите рассказывать? Не буду настаивать.

Он тоже занялся едой, и Сакураи украдкой наблюдала, как он справляется с вилкой и ножом. Он держал приборы как-то по-особому, иначе, чем люди в фильмах или на научных банкетах. Она довольно долго соображала, что отличается. Дело было в том, как лежат пальцы. Из-за этого угол между прибором и запястьем был тупым, локти были опущены ниже, тарелка отстояла от края дальше. Из этих крошечных деталей и складывалось совершенно другое впечатление. Он выглядел утонченным, неторопливым и… аристократичным, что ли.

– Я слишком долго режу картофель?

– Нет. Все в порядке. Почему вы все время спрашиваете? Я просто задумалась.

– Извините.

– И извиняетесь все время. Почему?

– Не хочу вас расстраивать. Вот и извиняюсь.

Он обезоруживающе улыбнулся, и Сакураи недовольно вздохнула. Если уж злилась, ей хотелось прозлиться до конца. А он не давал такого шанса. Как природа создала такого дракона? Драконы вообще бывают миролюбивыми? Разве это не нонсенс?

Они доели, разговор все время обрывался, и Кирилл вызвал такси, чтобы отвезти Сакури в гостиницу, а сам отправился домой пешком. На вопрос «почему», ответил, что хочет пройтись. Она еще долго вспоминала его белую ветровку, отражающую уличные фонари и звезды, мерцающее облачко, уходящее вдаль, остающееся далеко внизу. Его крылья, когда он шел один, были спокойно сложены, правое чуть ниже левого, как будто он оберегал его после растяжения. Спина прямая, руки свободно двигаются – очевидно, его осанкой занимались долго и с пристрастием. «Такое ощущение, что я встретила принца», – подумала Сакураи.

Ее догадка подтвердилась позже. В сообщении от наставницы было два слова: «Сын князя». Сакураи долго смотрела на иероглифы, как будто забыла их значение. Потом открыла ноутбук, подключила к местному роутеру и вышла в сеть. Кирилл Воронцов — младший сын князя Воронцова, тайного советника его величества и владельца… Дальше шел перечень двух крупных концернов, нескольких торговых сетей, медиахолдинг и многозначительное «проч.» Сакураи пролистнула ниже и выше, но больше о Кирилле ничего не было. Ни о том, что он администратор ГТБ-арены, ни о том, что его мать – владелец бизнеса. Цензура по-драконьи. Бескрылый – позор для княжеской семьи. И его практически вычеркнули из фамильной летописи. Видимо, вместе с матерью.

– Это кое-что объясняет, – пробормотала Сакураи и растянулась на кровати поверх покрывала. – Нет, это всё объясняет. Он хочет доказать, что не опозорил семью. Для него это вопрос всей жизни. – Она вспомнила шутку в гримерке: «Если мама отпустит». – Очевидно, он защищает не себя, а мать. Но почему профессор назвала его клиническим уродом? Для врожденной недоразвитости его правое крыло слишком хорошо выглядит. Возможно, я просто не знаю о каком-то редком заболевании, при котором не формируются нервы нитевидных мышц?