Скоро буду дома. Том IV - Предел

— Береги её, — сказал Рейнар тише. — Кассию. Там. Я знаю, она сама кого хочешь сбережёт, но… ты понял. Она идёт за тобой в место, откуда для неё нет дороги домой, потому что её дом — здесь. Помни это, Адам. Что бы там ни было в твоей голове с двумя домами — а я не слепой, я вижу, что там у тебя творится, — помни, что она оставляет своё ради тебя. Не заставь её пожалеть.

— Не заставлю.

— И ещё. — Он посмотрел на меня, и это был последний раз за разговор, когда он позволил себе быть не командиром, а другом. — Если дойдёшь и уйдёшь в свою дверь — уходи не оглядываясь. Не мучай ни себя, ни нас долгими прощаниями. Ты своё здесь отслужил с лихвой, ты этому миру ничего не должен, ты нам всем дал больше, чем брал. Найди своих там, за краем. Обними сына. И живи, Адам. За нас всех, кто останется, живи. Это приказ. Единственный, который я тебе, графу, могу отдать, — как командир командиру.

Я обнял его. Крепко, как обнимают в последний раз, хотя до последнего раза было ещё далеко, — но мы оба уже знали, что этот двор, это снятое снаряжение, этот летний вечер — начало конца нашего общего пути. Дороги наши пока не разошлись: впереди было ещё несколько недель в одном городе — готовить Грейфолл к осаде, укреплять стены, ждать Орден плечом к плечу. Но дальше, когда я выступлю на восток, в Предел, они разойдутся насовсем. Он останется здесь — держать этот город, эту стену, этот живой мир. Я уйду туда, откуда не шлют писем, — за дверь домой. Каждый на свою войну.

— Иди, граф, — сказал Рейнар, отстраняясь и пряча лицо. — У тебя ещё дел по горло, а мне снаряжение перебирать заново — теперь армейское, не походное. И вот что. — Он усмехнулся, и в усмешке была вся его прежняя лёгкость, надетая поверх боли, как надевают латы. — Дойди до своего сердца, Адам. Сделай, что должен. И знай, что, пока ты будешь там драться за свою дверь, здесь за тебя будет драться Светлый Клинок с сотней солдат и всем Грейфоллом. Мы не подведём. Держи свой фронт — а мы удержим наш.

Я ушёл со двора Рейнара в темнеющий вечер, и на душе у меня было тяжело и светло разом. Тяжело — потому что я потерял спутника, с которым прошёл два года и весь Колодец. Светло — потому что не я его оставил и не я его сломал: он сам вырос из нашей троицы во что-то большее и сам отпустил меня, избавив от вины.

Две войны развелись окончательно. Здесь оставался Рейнар — теперь я знал, в чьи руки отдаю мир, который покидаю. А в дорогу шли мы с Кассией — двое, и трещина между нами, и путь к сердцу мёртвой земли.

Троих больше не было. С этого вечера нас было двое в походе и один на войне — и каждый шёл на свою войну.

Оставалось выйти.

Глава 10. Первый удар

Одо объявился за пять дней до нашего выхода — тихо, как делал всё. Он и так был в Грейфолле, вёл свой вечный счёт при станции и конторе, но на глаза не показывался неделями, и первым знаком, что он меня ищет, стала записка под порогом однажды утром: «Надо повидаться. Дело есть. Найду сам». Ни подписи, ни адреса. Одо не оставлял адресов.

Он был начальником моей тайной службы — если можно назвать службой то, что держалось на нём одном да на горстке молчаливых людей, которых он растил под себя годами. С моего возвращения в Грейфолл Одо плёл невидимую сеть вокруг всего, что я делал: слежку, встречные проверки, чистоту каналов, тайники. Это он вытащил из тайника последнюю книгу Кесса. Это его безупречной работой Орден когда-то и вычислил нашего магистра — потому что честные конторы не бывают безупречны, а наша была, и эта безупречность нас выдала. Одо тогда воспринял это как личное поражение — единственный раз, когда я видел его задетым, — и с тех пор работал ещё тише, ещё незаметнее, будто вычёркивая себя из мира окончательно.

Он нашёл меня сам, к вечеру, — возник у оружейной стены, где я проверял снаряжение к походу, так, будто был там всегда, и я вздрогнул, хотя вздрагиваю редко.

— Не выходите пока, граф, — сказал он вместо приветствия. — Дайте мне три дня. Что-то готовится.

— Что?

— Не знаю точно. — Одо был из тех, кто никогда не говорил больше, чем знал, и это делало его донесения бесценными. — Но Магнус зашевелился. Всю зиму сидел тихо, читал вашу почту, докладывал своим — ровно, по расписанию, я это отслеживаю. А последние дни — иначе. Встречи чаще. Люди новые, каких я у него раньше не видел. И главное — он больше не ждёт. Всю зиму Орден вас пас, следил, готовился неспешно. А теперь спешит. Будто у них кончилось время.

— У них и кончилось, — сказал я. — Они знают, что я вот-вот уйду в Предел. А если я уйду в Предел и дойду — им конец. Значит, у них осталось одно окно. Пока я здесь.

Одо посмотрел на меня — своим ровным, ничего не выражающим взглядом, за которым работал ум острее моего в его ремесле.

— Вы поняли это так же быстро, как я, — сказал он. — Тогда вы поймёте и остальное. Если у них одно окно — пока вы здесь, до похода, — то они попробуют закрыть его единственным надёжным способом. Не задержать вас. Убить. До того, как вы уйдёте. — Он выдержал паузу. — Я здесь за этим, граф. Не дать им это сделать. Дайте мне три дня — я вскрою, как они это готовят, и мы их упредим.

Я дал ему три дня. Это была ошибка, но не его — моя. Я думал, у нас есть три дня.

У нас их не было.

* * *

Удар пришёл на второй.

Я возвращался вечером от Тамма — старик засел в мастерской при станции, доделывал последнее к походу, и я забирал у него готовое. Шёл пешком, как ходил всегда, — граф я или нет, а привычка не сажать себя в карету, где ты слеп и заперт, осталась во мне от прежней жизни и от Колодца. Улица шла тихая, окраинная, сумеречная — Грейфолл в этот час затихал. Я был один: по своему городу, в двух шагах от дома, я не думал, что мне нужна охрана. В этом и была моя ошибка. Я думал о походе.

Одо возник впереди — на перекрёстке, в тени, — и я понял, что дело плохо, раньше, чем он открыл рот, потому что Одо не показывался на улице. Никогда. Если он вышел из тени сам, средь бела вечера, на открытое место — значит, времени на скрытность не осталось.

— Назад! — крикнул он, и это было впервые за всё наше знакомство, когда я услышал, чтобы Одо повысил голос. — Граф, назад, это ло…

Он не договорил.

Дальше всё случилось быстро, как случается всё настоящее, — без предупреждения, без красоты, за несколько ударов сердца, которые я потом разбирал по частям много ночей.

Из двух переулков по обе стороны улицы — спереди и сзади — вышли люди. Не наёмный сброд: я увидел это сразу, по тому, как они двигались, — слаженно, молча, беря нас в коробку. Шестеро, может, восемь. У переднего в руке была не сталь — я успел заметить, — а короткая трубка, из тех, что мечут дротик или иглу. Отравленную, понял я мгновенно, потому что убивать графа посреди города клинком — шумно и глупо, а вот игла в шею в вечерних сумерках — это несчастный случай, внезапная хворь, никто ничего не видел.

Одо вышел из тени не ко мне. Он вышел к ним. Он с самого начала знал, где они, — он вскрыл засаду, вычислил её, пришёл раньше, — и единственное, чего он не успел, это предупредить меня загодя, тихо, как он всё делал. Ему пришлось делать это на бегу, голосом, в открытую. И он выбрал не спрятать меня — на это не было секунд, — а встать между мной и трубкой.

Человек с трубкой вскинул руку. Одо был уже там — между ним и мной, — и то, что предназначалось моей шее, вошло ему в шею. Я увидел, как он дёрнулся. Как коротко, удивлённо поднял руку к горлу. И как начал падать — сразу, всем телом, потому что то, что было на игле, не оставляло времени.

Дальше я не думал. Тьма за рёбрами, молчавшая с самого дна, проснулась в одно мгновение — не зовом, а яростью, — и я выпустил её ровно настолько, чтобы драться. Один, в тесной сумеречной улице, против восьмерых — и всё же это они должны были бояться, а не я. Я взял их быстро и страшно, и я не горжусь тем, как это было, потому что это была не битва, а бойня, и вёл её во мне не человек. Двоих я взял живыми, оглушив, — привычка, вбитая за годы: живой язык дороже мёртвого врага. Остальные легли.

А потом я был на коленях над Одо.

* * *

Он ещё дышал, когда я до него добрался. Яд на игле был силён, но не мгновенен — он убивал за минуту, может, за две, и эти минуты Одо потратил на то, чтобы смотреть на меня и говорить, хотя каждое слово давалось ему всё труднее.

— Взял… засаду… — прошелестел он. — Позавчера вскрыл. Хотел… упредить тихо. Не успел. Они… сдвинули срок. На сегодня. Я узнал за час… бежал…

— Молчи, — сказал я. — Не трать себя. Молчи, Одо.

— Нет. — Даже сейчас он остался собой — экономным, точным, отдающим последнее донесение, потому что донесение важнее его жизни, так он был устроен. — Слушайте. Магнус… не сам. Ему приказали… сверху. Резко, срочно… я видел, к нему приезжал… человек. Позавчера. В капюшоне. Не здешний. Дорожный, издалека… по пыли, по выговору. Правую руку… держал у груди. Не разжимал.

Я похолодел. Тот же человек. Капюшон, невоинская повадка, правая рука у сердца — тот самый, что стоял у дыры в новолуние и ждал меня. Он был здесь. В Грейфолле. Он приехал и отдал приказ убить меня до похода — и уехал, а Магнус исполнил.

— Он здесь, — сказал я. — Одо, он в Грейфолле. Ты видел его. Куда он…

— Не знаю, — выдохнул Одо. — Приехал… уехал… я не вёл, не успел, я был на засаде… — Его глаза начали мутнеть. — Простите, граф. Первый раз… не довёл дело. Первый раз за… — Он не договорил. Рука его, лежавшая на моей, ослабла.

— Ты довёл, — сказал я ему, тихо, наклонившись к самому лицу, чтобы он услышал, пока ещё мог слышать. — Слышишь? Ты довёл дело до конца. Ты вскрыл засаду. Ты пришёл. Ты меня закрыл. Я жив, Одо, — ты сделал своё дело так, как никто бы не сделал. Слышишь меня?

Не знаю, услышал ли. Его глаза смотрели уже мимо меня, в темнеющее небо над столичной улицей, и через несколько вздохов дышать он перестал.

Я стоял над ним на коленях, на мостовой, в вечерних сумерках, среди тел, — граф, золотой искатель, человек, дошедший до дна мира, — и не мог ничего. Совсем ничего. Одо был мёртв, и никакая тьма, никакая сила, никакой Создатель не отдавали таких долгов обратно. Даже Велисса здесь бы не помогла. И правило своё бог нарушил один раз — я знал это твёрдо, — и больше не нарушит.

Одо умер, спасая меня, за три дня до того, как я должен был уйти навсегда.

* * *

Двух живых, которых я взял, Рейнар допрашивал в ту же ночь — своими средствами, быстро и без жалости. Они знали мало: низовые ножи, наёмные руки, им заплатили и указали, кого и когда. Но одно из того, что из них вытрясли, стоило всего: заказ пришёл срочно, спешно, с приказом сделать всё до новолуния. Опять новолуние. Как тогда, у дыры. Кто-то в Ордене привязывал важное к безлунным ночам — то ли по вере, то ли по расчёту, — и это была ещё одна крупица знания о враге, оплаченная жизнью Одо.

Рейнар пришёл ко мне под утро — застал в пустой комнате, где я сидел один. Он уже всё знал. Он и сам знавал Одо — не близко, но знал, как знают в общем деле незаменимого человека, которого не видно, пока он есть.

— Одо, — сказал он. Не спросил.

— Да.

Рейнар сел напротив, тяжело, как садятся после долгой ночи.

— Я мало его знал, — сказал он. — Его никто толком не знал, в этом всё и дело. Тихий был. Незаметный. Но я тебе так скажу, Адам: без таких, как он, все наши стены и машины — груда железа. Он умер, закрыв тебя. Это хорошая смерть для человека его дела. Он бы одобрил. — Рейнар помолчал. — Он ведь как говорил? Разведчик, о смерти которого написали в донесении, — плохой разведчик. Хороший умирает так, что об этом знают трое. — Он горько усмехнулся. — Вот и будем знать трое: ты, я да Кассия. Он бы оценил.

— Тот, кто отдал приказ, был здесь, — сказал я. — В Грейфолле. Человек в капюшоне, дорожный, с рукой у сердца. Тот же, что стоял у дыры. Одо видел его перед смертью — он приезжал к Магнусу.

Рейнар долго молчал.

— Значит, не побоялся приехать сам, — сказал он наконец. — В город, набитый моими солдатами. Отдать приказ убить тебя — и уйти. — Что-то холодное поднялось за его глазами, тот солдатский гнев, что страшнее крика. — Он ходил по улицам, которые я стерегу, Адам. Верхушка Ордена. Тот, кого мы ищем. Ходил и распоряжался смертями у меня под носом. — Он встал. — Королю я отпишу нынче же — пусть знает, что их главный не отсиживается в норе, а ездит сам. А этому — не сойдёт. Не знаю когда, не знаю как. Но за Одо взыщу отдельно, и это я тебе обещаю не как командир, а как человек.

Он ушёл готовить оборону и писать королю, а я остался сидеть в пустой комнате до света, думая об одном тихом человеке, который всё это время держал вокруг меня невидимый щит и умер, закрыв меня собой в последний раз, — за три дня до того, как щит стал не нужен.

* * *

Кассия нашла меня утром — ей уже сказали. Она не стала говорить пустых слов, за которые я был ей благодарен. Она просто села рядом, взяла мою руку и сидела так, молча, долго.

— Он не дал им закрыть их окно, — сказала она наконец. — Понимаешь, Адам? Они всё рассчитали правильно. Убить тебя здесь, до похода, — это был их единственный ход, и хороший ход. Он бы сработал. Игла в шею в сумерках — и всё, нет спасителя мира, и Орден спасён. Он бы сработал, если бы не Одо. Твой тихий человек переиграл всю их верхушку в одиночку. Ценой жизни — но переиграл. Ты жив. Ты спустишься. Ты дойдёшь. И всё это — потому что он вышел из тени на секунду раньше, чем они успели.

— Я знаю, — сказал я. — Мне от этого не легче.

— И не должно быть легче, — сказала Кассия. — Легче не будет. Но ты запомни это правильно, Адам. Не «из-за меня погиб человек» — этим ты его смерть обесценишь. А «человек отдал жизнь, чтобы я дошёл». Это разные вещи. Первое — вина. Второе — долг. Вина тянет вниз. Долг ведёт вперёд. Возьми долг. Дойди. Тогда его смерть будет не зря.

Она была права, как бывала права всегда в самом главном. Я взял долг. Другого способа почтить Одо не было — только дойти, только сделать то, ради чего он лёг между мной и отравленной иглой.

Война перестала быть тенью. Она стала открытой, и первую кровь в ней пролил не я и не Орден — первую кровь заплатил тихий человек, о смерти которого будут знать трое, как он и хотел.

Счёт был открыт. И открыт он был кровью.

Через три дня мы с Кассией уходили в Предел. Я больше не мог ждать ни дня — не из страха, а потому, что каждый день, что я оставался здесь, был днём, когда за мной могли прийти снова, и в следующий раз рядом могло не оказаться Одо.

Пора было выходить. Там, в живом мире, за меня уже умирали. Значит, я должен был дойти.

Глава 11. Отпустить

Одо похоронили на третий день — тихо, без речей, как он бы и хотел. Провожали трое: я, Кассия и Рейнар. Король был за семьсот вёрст и узнал о смерти своего врага и моего человека из письма; он ответил коротко, в двух строках, и в этих двух строках было больше, чем в иных надгробных речах. Мы засыпали могилу сами, своими руками, на маленьком грейфолльском кладбище за южной стеной, и ушли, не оглядываясь, потому что оглядываться Одо не любил.

А наутро война напомнила о себе — уже не тайной иглой из-за угла, а прямо, в лоб, как она умеет.

Пришёл второй гонец от Эрвейна.

* * *

Первый — тот, что заставил Рейнара выбрать, — сообщал, что Орден снова открывает дыры и наводит тварей на фронтир, как в прошлую осаду. Второй уточнял: сколько, откуда, как скоро.

Много. Со всех сторон юга. И скоро.

Эрвейн, оставшийся в столице вести тайную войну, писал сухо, по-счётоводски, и от этой сухости мороз шёл по коже сильнее, чем от любых страшных слов. Орден вскрыл дыры — столько-то, на таких-то тропах. На тварях, вышедших из них, находили метку — ту самую черту в кольце, которой Орден клеймит своё живое оружие. Числа Эрвейн не брался назвать: не сотни — тысячи, и по вытоптанным полосам, по брошенным деревням, по тому, каким широким фронтом идёт беда, видно было одно — это не случайный выход тварей, это направленный удар. Кто-то сел и рассчитал: сколько согнать, откуда, куда. И всё это стягивалось к одной точке, и точкой был Грейфолл.

«По моему расчёту, — писал Эрвейн, — первые их отряды выйдут к вашим южным подступам через три-четыре недели. Основные силы — через пять-шесть. Точнее не скажу: твари идут не одной колонной, а сходятся, как сходится вода в воронке, — Орден гонит их отовсюду разом. Но сойдутся они к вам. Готовьте город. И готовьте его быстро, граф, потому что второй раз Грейфолл такой осады может не пережить».

Я читал это на стене, на той самой южной стене, которую мы поднимали в мою последнюю здесь зиму, — и смотрел на юг, туда, откуда должна была прийти вся эта сила. Пока там было пусто. Рыжие холмы, тракт, уходящий за край, высокое чистое небо. Но я уже видел то, чего ещё не было: пыль по всему горизонту, чёрные муравьиные колонны, катящиеся к моим стенам.

У меня оставалось три-четыре недели. И один-единственный день до того, как я уйду в Предел и оставлю эту оборону чужим рукам.

Один день, чтобы дать Грейфоллу всё, что я могу дать.

* * *

Тамм ждал меня в мастерской при станции — знал, что приду, и уже разложил на верстаке то, ради чего стоило прийти.

Чертежи.

Не новые — старые, мои, ещё с первой осады, потёртые на сгибах, с пятнами масла и подпалинами по краю: они пережили пожар, эти листы, их вынесли из огня вместе с обожжённым Таммом. Я узнал свою руку — торопливую, корявую, какой я чертил в первую осаду, когда весь Грейфолл считал меня спятившим, а я ночами рисовал машины, которых этот мир не видел.

— Твои, — сказал Тамм, кивнув на чертежи. — Признаёшь руку?

— Признаю, — сказал я.

Как не признать. Это я чертил их в первую осаду, один, когда весь Грейфолл считал меня спятившим. Три баллисты, которые в ту ночь вместе с камнемётом били в одну точку и проломили Ордену хребет, когда всё уже казалось потерянным. Тебя, Тамм, тогда ещё и в помине здесь не было — ты сидел в своей столичной академии и знать не знал про фронтир. Город тогда спасли не чудо и не ты — город спасли воронка, смола и вот эти корявые листы, ставшие железом. Я был головой, которая это придумала, и руками, которые слепили — как умели, на коленке.

— На коленке и лепил, сразу видно, — проворчал Тамм, водя пальцем по чертежу с бесцеремонностью мастера, разбирающего чужую работу. — Гляди сюда. Вот тут рама. Ты её свёл в одном узле — красиво, быстро, а под нагрузкой она в этом узле и лопнет, к третьему-четвёртому выстрелу. Спорим, лопалась?

— Лопалась, — сказал я. Одна и вправду села на третьей ночи той осады — хорошо, к тому времени уже отбились.

— То-то. — Он выпрямился, и в здоровой половине лица было то азартное, злое торжество мастера, которое я так в нём любил. — Когда мы с тобой потом, в столице, третью машину доводили, я эту твою раму разглядел и с тех пор в голове держал: как надо было. И теперь знаю. Ты придумал, граф, — голова твоя, спору нет. Но лепил ты их наспех и криво. А я слеплю как следует. Не коленочных уродцев. Зверей.

* * *

Он и сделал.

Те три старые машины, что пережили осаду, стояли всё это время в дальнем сарае за станцией, разобранные, ждущие своего часа. Тамм их вытащил, перебрал до последнего болта, заменил всё, что продумал наново с тех пор, как мы вместе довели третью, — усилил рамы, переделал спусковой механизм, поставил на паровой взвод вместо воротов, чтобы не десять человек крутили, обливаясь потом, а один поворачивал рычаг. Три старых машины стали втрое злее прежних.

А рядом росли новые.

Всё то время, что я готовился к походу, вскрывал Орден, хоронил Одо, — всё это время подмастерья Тамма, приехавшие с ним из столицы, днём и ночью собирали в станционных сараях ещё машины, по тем же улучшенным чертежам. Работали в три смены, при факелах, под навесами, не останавливаясь. Тамм гонял их, ругался, переделывал, не давал спать — и себе не давал.

К моему последнему дню готовы были шесть.

Три перебранных и три новых — шесть осадных машин, каких этот мир не видел даже в прошлую осаду. Седьмая стояла тут же, в сарае, недоделанная: не хватило времени, не хватило рук, не хватило нескольких дней, которых у нас не было. Тамм смотрел на неё с досадой человека, который не терпит незаконченного.

— Доделаем, — сказал я. — Пока ты жив и пока стоит станция — доделаете и седьмую, и восьмую. Шести пока хватит. Шесть — это вдвое больше, чем спасло город в прошлый раз.

— Вдвое больше и втрое злее, — поправил Тамм. — Не хвастаю, граф. Считаю. Каждая из этих шести стоит двух тех. Так что считай — на круг у Рейнара под стеной будет сила двенадцати прежних машин. — Он помолчал. — Если он ими сумеет распорядиться.

— Сумеет, — сказал я. — Он умеет считать людей, а машины считать я его научу за оставшийся день.

* * *

Оставшийся день я и потратил на это.

Мы втроём — я, Тамм и Рейнар — обошли всё. Я показал Рейнару машины: как бьют, на сколько, чем заряжать, где слабина. Показал старые места прошлой осады — где стояла воронка, куда лили смолу, откуда тварьё лезло в прошлый раз и полезет, вернее всего, снова: гонимая орда прёт не куда попало, а по низинам, по руслам, по проторенному, как всякая вода и всякое зверьё. Тамм давал по каждой машине наставление своим подмастерьям, которых оставлял при них: он-то сам оставался в Грейфолле, машины без мастера — железный лом.

Рейнар слушал, смотрел, запоминал, задавал короткие точные вопросы командира, которому не картинка нужна, а то, что он завтра пустит в дело. Я смотрел на него — на Светлого Клинка, ставшего командующим, — и думал, что оставляю город в верных руках. Он не подведёт. Он скорее ляжет под этой стеной весь, со всем войском, чем пустит Орден в город, за которым — школа Кассии, могила Одо, груша под моим окном и весь тот фронтир, что я поднимал три года.

Под вечер, когда мы стояли у крайней машины и заходящее солнце золотило её медный бок, меня и накрыло — то, что копилось весь этот день и чего я себе не позволял.

— Рейнар, — сказал я. — А если я останусь?

Он посмотрел на меня.

— На осаду, — сказал я, и, сказав вслух, уже не мог остановиться. — Ещё три недели, четыре. Отбить Орден вместе, как в тот раз, — а потом уйти. Я эти стены поднимал. Эти машины — мои. Этот город — мой, Рейнар, я вышел к нему из леса, меня тут Бренна первым куском накормила. И я его брошу? Уйду, а вы тут будете умирать под моей же стеной, моим же железом отбиваясь, — без меня? Как я потом с этим… — Я не договорил.

Рейнар слушал молча. А когда я кончил, сказал — не сразу, тяжело, глядя мне в глаза:

— Договорил? Теперь слушай меня. — Голос у него был ровный, командирский, тот, которого я у него раньше не знал. — Ты сейчас говоришь не как граф и не как голова. Ты говоришь как мальчишка, которому стыдно уходить, когда друзья остаются драться. Я это понимаю. Я бы то же самое чувствовал. Но ты подумай башкой, которой придумал всё это железо. Зачем Орден гонит на Грейфолл всю эту нечисть?

Я молчал.

— Затем, чтобы ты остался, — сказал Рейнар. — Вот зачем. Им не город нужен. Им нужен ты — прикованный к этой стене, пока их семя пьёт мир дальше. Они тебя сюда привязывают, Адам. И если ты останешься — они уже выиграли, даже если мы отобьёмся. Даже если мы всех их положим под рвом. Потому что ты не дошёл до семени, а мир всё это время умирал. — Он качнул головой. — Ты останешься на осаду — спасёшь один город. Ты уйдёшь в Предел и дойдёшь — спасёшь все города разом. И этот тоже. Что выберешь, голова?

Я не ответил. Ответить было нечего — он был прав, и я знал, что он прав, ещё до того, как спросил.

— Твоё дело не здесь, — сказал Рейнар мягче. — Здесь — моё. Я для того и пришёл, помнишь? Год назад ты меня не отпускал с собой — теперь я тебя не пускаю остаться. Мы квиты. Иди в свою мёртвую землю и сделай то, что можешь только ты. А стену оставь тому, кто умеет её держать. Это тоже я.

Вечером я сказал об этом Кассии — что рвался остаться и что Рейнар меня развернул. Она выслушала, не поднимая глаз от клинка, который точила.

— Правильно развернул, — сказала она только. — Я бы жёстче. — И, помолчав: — Но то, что рвался, — хорошо. Значит, ты ещё ты. Тот, кто ушёл бы легко, был бы уже не совсем человек. — Она провела оселком по лезвию. — Держись за это, Адам. За то, что уходить больно. Там, куда идём, это тебе пригодится.

* * *

А вечером пришло ещё одно письмо от Эрвейна — не то, служебное, про орду, а другое, запечатанное особо, для меня одного.

В нём была охота.

Пока я готовил Грейфолл к обороне, Эрвейн в столице делал то, что умел лучше всех после Одо, — тянул нить. И он писал мне то, что успел нащупать, зная, что, может статься, это последнее, что он успеет мне сказать перед моим уходом.

«Магнуса я не трогаю, — писал Эрвейн. — Вы были правы: рука ничего не стоит, пока не приведёт к тому, кто ею движет. Я смотрю. И вот что вижу, граф, — пока не утверждаю, но вижу.