Без Неба 3: Тени Прошлого

Я допил воду и задал второй вопрос.

— Еще одно. Плазменный резак, старая серия, тяжелый. Сопло меняное, не родное. Батарея на две трети. Ушел сюда с проходящего борта месяца полтора назад.

Бармен посмотрел на меня так, как я и ожидал.

На мне была куртка за триста кредитов, у дальнего узла стоял корабль с новой броней, я только что не торгуясь отдал полсотни за три фразы — и спрашивал про подержанный инструмент по цене этой самой куртки.

— Ставку, что ли, ищешь? — сказал он наконец. — Была такая. Ушла в «Яму» месяц назад, ставкой за бой. Спроси у распорядителя, он тебе за десятку скажет, кому досталась.

— Точно она?

— Тяжелая, старая, сопло меняное. — Он пожал плечами и отвернулся к бутылкам. — Что ж я, резаков не видел.

«Последний Глоток» был хуже. Темнее, тише, и воздух в нем был пропитан не перегаром, а чем-то вроде общего согласия, что дальше уже ничего не будет. Здесь на имя Харпа отреагировали иначе: за соседним столом оборвали разговор и повернулись все четверо разом.

— А тебе какое дело до старого Харпа, салажонок? — Самый крупный, с лицом, перекошенным старым шрамом, положил ладони на стол. — Должок принес? Или получить хочешь?

— Знакомый я его старый, — сказал я как можно безобиднее. — Привет передать.

— Приветы здесь не передают. — Шрамолицый усмехнулся. — Здесь передают другое. Или забирают. Усек?

Мы вышли. Взгляды я чувствовал спиной до самого поворота и до самого поворота считал шаги — если бы кто-то встал из-за стола, я хотел знать, сколько у меня есть. Никто не встал.

Про резак я там не спросил. Есть вопросы, которые в таком месте задают один раз.

Дальше пошло по накатанной. Торговец информацией у нижнего рынка — сухонький, аккуратный, с чистыми ногтями, что здесь смотрелось страннее жабр, — взял пятнадцать, втрое дешевле бармена, и выдал сразу три версии. Харп ушел в рейс и вернется не скоро. Харп задолжал крупную сумму местному по кличке Ржавый Зуб и прячется в глубоких отсеках. Харп давно кормит рыб, и ворошить его дела вредно для здоровья.

Все три он изложил одинаково ровным голосом, и было очевидно, что за те же пятнадцать изложил бы и четвертую. Чем больше у человека ответов, тем дешевле он их отдает: это правило я вывел за один день и с тех пор ни разу не видел исключения.

Имя Ржавого Зуба я потом произнес еще раз — у прилавка с сушеной рыбой, где мы наконец что-то съели: полоски чего-то бурого и соленого и по кружке горячей воды с травой. Пятнадцать кредитов на двоих, и это были единственные деньги за день, потраченные на что-то, что можно потрогать.

Торговка при имени не испугалась. Она просто перестала слышать. Продолжала считать сдачу, продолжала кивать, а слова в ее сторону больше не долетали, и лицо у нее стало ровно таким же, каким было лицо шахтера в очереди у Администратора, когда при нем назвали удержание. На Дне везде одинаково: там, где начинается настоящая власть, у людей выключается слух.

Значит, Ржавый Зуб на «Анархии» есть. Только это и удалось узнать про него бесплатно, и больше я к этому имени не возвращался.

Про резак тот же человек сказал:

— Забудь. Все, что старше пятнадцати лет, уходит в переплавку. Металл дороже инструмента: инструмент чинить надо, а металл лежит и не просит. Твой давно в чушке.

Перекупщик на нижнем рынке — плотный, с масляными руками, прилавок из ящиков, вывеска «Кабель» — денег не взял вовсе и предложил лучшее.

— Триста принеси, — сказал он, — и к завтрему будет тебе старая серия. Хоть три штуки.

— Мне не любая нужна. Мне конкретная.

— Так и я про конкретную. — Он даже не улыбнулся. — Триста.

Сухая сделка, как это называется. Торговля тем, чего у тебя нет, за то, что у человека есть.

Последним был шнырь у восьмого узла, лет четырнадцати, в чужой куртке до колен. Этот взял десять и говорил быстро, глядя мимо.

— Видел, видел. Резак тяжелый, старый, сопло вареное. Дядька его сдал с проходящего борта, борт стоял вон там, у восьмого, и ушел на «Ржавый Утес». Я сам грузил, у меня спина до сих пор.

Вот эта версия была хуже всех, потому что в нее хотелось поверить. «Ржавый Утес» лежал у нас по пути к Дельте-9, и это значило бы, что вещь не потеряна, а просто еще немного впереди. Как раз то, что человек в такую минуту покупает дороже всего.

Сарра тронула меня за локоть.

— Спроси его еще раз, — сказала она. — Нет, я спрошу.

Она достала десятку сама — свою, из тех, что я выдал ей перед выходом, — и присела, чтобы говорить с мальчишкой на одном уровне.

— Мы ищем еще один. Резак с тройным соплом, синий кожух, на рукояти клеймо в виде ската. Старая серия, редкая. Видел такой?

Мальчишка думал ровно столько, сколько нужно, чтобы взять токен.

— Видел. У Мокрого в третьем ряду лежал, на прошлой неделе. Он берет, если кожух целый.

— Спасибо, — сказала Сарра и выпрямилась.

Мы отошли шагов на двадцать, прежде чем я спросил, хотя уже знал.

— Такого резака не бывает?

— Такого резака не бывает, — сказала она. — Я его придумала, пока ты слушал про «Ржавый Утес». Тройное сопло — это чтобы не резать, а факелом махать. Ты бы сам засмеялся.

Я постоял, глядя на мигающую вывеску напротив.

Пять ответов за сутки. Восемьдесят пять кредитов за них — и полсотни за то, чтобы корабль до утра остался кораблем. Слова здесь стоили дороже железа. И теперь я знал только одно: все пятеро отвечали не потому, что знали, а потому, что вопрос был задан.

Здесь это даже не считалось обманом. Обман — это когда ты продаешь пустую банку под видом полной. А тут товар честно называется своим именем: у нас спрашивают — мы отвечаем. Это называется кормить воздухом, и на «Анархии» этим кормили всех и всегда, потому что воздух ничего не стоит, а платят за него как за еду.

Самое поганое было не в этом.

Правда здесь не дороже лжи. Пятьдесят за «Харп в „Жестяном Лабиринте“» и пятнадцать за «Харп кормит рыб» — и дешевое сказано тем же ровным голосом, что и дорогое. Отличить нельзя ни ушами, ни кошельком. Отличить можно только ногами: пойти и посмотреть.

— Значит, идем в Лабиринт, — сказала Сарра. — Проверять единственное, что можно проверить.

— Ты бледная.

— Я устала. Это разное. — Она поправила ремень. — И у тебя нога.

Нога и правда вела свою запись. Рубец на левом бедре не болел — он именно ныл, ровно и тупо, как ноет плохо затянутый шов на трубе, и на каждом пороге напоминал, что на ногах я в этот день часов шесть. Финч говорил: полгода будет напоминать. Финч не соврал мне еще ни разу.

Перед входом в старую секцию Сарра остановилась и достала планшет.

— Погоди.

Она развернула пустое поле — схем «Анархии» не существует в природе — и начала быстро отмечать: узел, рукав, три поворота, порог, лестница вниз, галерея с вывесками, второй порог.

— Это что?

— Счисление пути, — сказала она, не поднимая головы. — Когда нет ориентиров, ты пишешь курсы и время, а потом по ним возвращаешься. Нас так учили в модуле. — Она подумала. — То есть меня так учил модуль. Я не знаю, как правильно говорить.

— Правильно — как сказала.

Я смотрел, как она ставит на пустом поле кривые черточки, и думал, что за день купил пять ложных ответов, а рядом со мной все это время шел человек, который просто записывал дорогу.

«Жестяной Лабиринт» оказался самой старой частью рифа: корпуса древних, еще доизоляционных кораблей, стянутые ржавыми переходами и мостками, которые гнулись под шагом.

Здесь было тише. Ни вывесок, ни музыки, ни толпы. Из-за закрытых дверей доносился стук инструмента, шипение сварки, приглушенные голоса. Пахло старым металлом, плесенью и химией. За одной дверью кто-то ровно, без злости, ругался на непослушную резьбу, и это был первый звук на всей базе, который я понял целиком.

Мы плутали долго. Дважды упирались в тупик, один раз вышли туда, откуда начали, — и это Сарра поняла на десять шагов раньше меня, по своим черточкам. Мостик через шахту старого лифта переходили по одному. Внизу, метрах в двадцати, стояла вода, и в воде что-то было.

Один раз я все-таки постучал в чужую дверь — наугад, потому что за ней работали и, значит, там был человек, знающий соседей.

Стук инструмента оборвался. Мы стояли и слушали, как за железом кто-то не дышит. Потом работа возобновилась, ровно с того же места, будто нас не было. В «Жестяном Лабиринте» никто никому не открывает, и это, пожалуй, самое здравое правило, какое я встретил на этой базе.

Старик со свернутым шлангом на плече, попавшийся навстречу в галерее, оказался разговорчивее ровно на два слова. Я спросил про «Якорь и Ключ». Он посмотрел на меня, на Сарру, на мою куртку — и ответил:

— Дальше, вниз.

И ушел. Денег он не взял и, кажется, поэтому не соврал.

— Что ты ему скажешь? — спросила Сарра, когда мы спускались.

— Кому?

— Харпу. Если он там. — Она перешагнула через порог. — «Здравствуйте, вас двадцать лет назад записал в тетрадь один барон, которого убили»?

Я об этом думал четверо суток перехода и не придумал ничего.

— Скажу: я сын Теодора Креста.

— А если он тебе за это не обрадуется?

— Тогда я узнаю про отца что-то новое, — сказал я. — Это тоже зачем-то нужно.

А потом мы ее увидели.

Кусок ржавого листа, прикрученный над низкой дверью двумя болтами — одним настоящим, вторым от чего-то другого, забитым в отверстие молотком. На листе краской, грубо, от руки: якорь, перечеркнутый гаечным ключом.

«Якорь и Ключ».

Мастерская Харпа. Если бармен не соврал.

Первый ответ за сутки, который не оказался ложью, — и стоил он ровно столько же, сколько четыре лживых.

Я стоял и смотрел на вывеску дольше, чем нужно. Двадцать лет назад один человек был должен моему отцу настолько, что отец записал его имя своей рукой. Сегодня это имя стоило пятьдесят кредитов у бармена с татуированной головой и вело к двери из листового железа в третьем поколении чужой ржавчины.

Дверь была закрыта плотно. Изнутри — ни звука.

Я постучал.

Тишина.

Сарра отступила на шаг и встала так, чтобы видеть коридор в обе стороны. Я постучал снова, сильнее.

За дверью шаркнуло. Потом пошли шаги — тяжелые, два или три, — и остановились. Лязгнул засов. Дверь двинулась внутрь, медленно, со скрипом, на ладонь.

В щели показался сначала ствол короткого дробовика.

Потом — часть обветренного лица и один глаз, живой и холодный. На месте второго тускло светился синий имплант.

Глава 5. Кто держит проход

Харп.

Я видел его один раз в жизни, двадцать лет назад, на «Последнем Вздохе», и запомнил не лицо, а то, как перед ним расступались взрослые. Он почти не изменился. Стал суше — старый трос, с которого срезали все лишнее. Лицо в белых шрамах, как переборка в трещинах. Живой глаз смотрел поверх ствола, и по тому, как стояла дверь, было понятно: он держит ее ногой.

— Чего надо? — Голос хриплый, ржавый. Дружелюбия в нем не было ни на кредит.

Я успел открыть рот.

Из бокового переулка с ревом вывалилась толпа.

Человек двадцать. Может, больше — считать было некогда.

Обрезки труб, цепи, ржавые тесаки, дубина с вбитыми в нее кусками металла. Оружие, которое не покупают, а собирают из того, что валяется под ногами.

Кожа, брезент, приваренные к брезенту пластины. Лица, перекошенные от ярости и дури; у переднего изо рта тянулась нитка слюны, и он этого не замечал.

«Вольница». Так на Рифе зовут тех, кто не признает даже пиратского кодекса.

А перед ней, отступая и отбиваясь, шли человек десять в темных прочных комбинезонах. На рукавах — выцветшая нашивка: скелет рыбы-удильщика.

Удильщики.

У этих оружие было настоящее: два плазменных пистолета, шоковые дубинки, короткий вибромеч. Они отходили правильно, уступая по метру и прикрывая друг друга, и все равно проигрывали — просто потому, что их было втрое меньше.

И отходили они к нашей двери.

— Внутрь! — рявкнул Харп. — Быстро!

Он дернул дверь на себя, но это уже ничего не решало.

Толпа дошла до нас первой.

Мы с Саррой вжались в стену между дверью и ржавым кожухом какой-то давно снятой машины.

— Не к двери, — сказала она мне в ухо. — За кожух.

Я не понял, а потом понял. У двери мы стояли открытые с трех сторон. За кожухом проход сужался до одного человека: там нас могли достать только спереди и только по одному.

Мы сдвинулись за кожух. Мимо, не заметив нас, пробежали двое.

Дальше был звук. Крик, лязг, шипение плазмы, глухие удары железа о живое. В узком проходе все это стояло стеной, и от этого казалось, что бьют и по тебе тоже.

Драка шла без правил и без замысла: наваливались, где стояли, лезли через своих, били по своим же спинам. Против такого пиратский кодекс выглядел законом.

Молодому Удильщику с краю прилетело трубой по голове. Он рухнул, пистолет отлетел под ноги толпе, и на упавшего сразу насели втроем.

Второй, прикрывавший отход, отмахивался вибромечом, пока его не обошли с двух сторон. Он упал молча.

Запах пошел знакомый: пот, кровь, озон. Так пахнет авария. Только аварии не кричат.

Я держал Сарру за плечо и до последнего верил, что нас это не касается. Двое за кожухом, руки на виду, ничего не берем, ничего не защищаем. Нас должно было пронести.

На «Тихой Гавани» такую драку у дверей мастерской разнял бы патруль Векса — минут за десять, дубинками, не разбирая правых. На Верфи погасили бы свет на ярусе, и все разошлись бы сами.

Над нами, на втором уровне, кто-то откинул люк. Я увидел лицо: посмотрело вниз, оценило, кто кого, — и люк закрылся обратно.

Никто не собирался приходить. Ни за десять минут, ни за час. На этой базе не было никого, кто вообще ходит на крик.

Значит, считать надо было самому.

Проход — три шага в ширину. Выход в переулок — за спинами «вольницы», то есть его нет. Дверь мастерской — в двух метрах справа, открывается внутрь, и держит ее человек, который нас не знает. Если он закроет ее сейчас, мы останемся снаружи: двое с инструментом против двадцати труб. Если не закроет — ее вынесут вместе с ним, и нас вместе с ней.

Плазменный пистолет упавшего Удильщика лежал шагах в четырех, у самой стены. Я успел прикинуть, дойду ли. Между мной и им стояли трое, и один из трех смотрел в мою сторону.

Оружие, за которым надо идти через толпу, — это не оружие. Это причина умереть по дороге. Я знал это еще со «Скалы Грифа» и не полез.

Я стоял с резаком в руке. На счете у меня лежало двести с лишним тысяч кредитов, в кармане звенели токены, и ни то, ни другое не покупало здесь ни одной секунды.

Огромного бородатого детину с цепью приложили чем-то по голове, он качнулся из свалки боком, и вынесло его прямо на нас. Взгляд у него плавал. Потом собрался — и встал на Сарре.

— О. Свежее мясо, — сказал он почти ласково и повел цепью назад, замахиваясь ей в голову.

Дальше я себя не помню.

Помню только, что резак был уже в руке и палец уже давил пуск.

Струя ударила его в грудь и в бороду. Брезент занялся, детина взвыл — но он был пьян и слишком велик, чтобы упасть от одной боли. Цепь все-таки пошла вниз; я поднырнул и рубанул по руке. Цепь звякнула о пол.

Он взревел и полез на меня, растопырив ручищи. Не бить. Хватать.

Сарра шагнула сбоку и ткнула его резаком под ребро. Коротко, как режут прикипевший шов: подвести, дать искру, убрать.

Он постоял еще секунду и рухнул нам под ноги — так падает не человек, а конструкция, у которой срезали опору.

Мы стояли над ним, оба с дымящимися резаками, и дышали, как после смены.

Мы вмешались.

Мы выбрали сторону.

О том, что у нас в руках инструмент, а не оружие, я подумал позже — уже внутри, когда считал остаток заряда.

Удильщики отошли к самой двери и оттуда отстреливались, потеряв еще одного. «Вольница» на секунду замялась: она не ждала, что двое у стены окажутся не мясом.

Этой секундой Харп и распорядился.

Он вышел из мастерской с дробовиком за спиной и с тяжелым энергетическим ружьем в руках. Ружье гудело низко, на грани слуха, и от этого гула ныли зубы.

— Ко мне! Прикрывать! — крикнул он.

Мы пошли к двери, отбиваясь. Я прикрывал Сарру, она — меня; мы уже умели это делать и ни разу об этом не договаривались.

Харп дал три разряда. Передних смело, как сметает волной пустые контейнеры: кто стоял — положило, кто шел сзади — отбросило на своих. Этого хватило на несколько секунд.

— Внутрь! — рявкнул он, и мы ввалились в мастерскую все, кто мог идти. Дверь встала на место, засов лег в проушины.

С той стороны сразу ударили.

Дверь была хорошая: толстый лист, ребра жесткости, наварные косынки по углам. Ее делали руками и головой. Она держала.

Мастерская оказалась узкой и низкой: верстак вдоль стены, тиски, стеллаж с железом, ящики под ящиками. Пахло маслом, озоном и кровью.

Нас в ней было семеро. Мы двое, Харп и четверо его людей.

Из десяти, что отходили к этой двери, внутрь вошли четверо. Двоих я видел сам. Где остались остальные, никто не сказал, и никто не спросил.

Из четверых невредим был один — крепкий парень с огненно-рыжей бородой, которого Харп звал просто Рыжим. Остальные трое: плечо, нога и голова. Тот, что с головой, — тот самый молодой, которого сбили в начале, — не приходил в себя и постанывал ровно, будто ему плохо спится.

Харп осмотрел своих, потом нас. Механический глаз тускло светился синим и не двигался; живой двигался и был холодным.

— Добро пожаловать на «Анархию», салаги, — прохрипел он, перезаряжая ружье. — Время выбрали неудачное. Компанию — тоже.

— За тобой шли? — спросил я.

— За квартал. — Он мотнул головой на дверь. — Делят третью неделю. Мы просто оказались на дороге.

Мастерская стояла здесь девять лет. Ее выломали не потому, что кому-то был нужен Харп, и не потому, что кто-то поверил в его долг, которого не было. Она стояла на дороге.

Охота была бы понятнее.

По двери ударили тяжелее — уже не трубами и не кулаками.

— Пробуют петли, — сказал Рыжий, не отходя от щели у косяка. — Петли им не по зубам.

Харп сел на перевернутый ящик напротив нас и положил ружье на колени.

— Ну. Кто.

— Майкл Крест. Сын Теодора Креста.

Живой глаз не изменился. Но пауза была — короткая, на одно дыхание, и я ее услышал.

— Вижу, — сказал он. — Похож. — И, помолчав: — Не сейчас.

Он занялся ранеными: достал из ящика бинты и что-то в мятой банке, пахнущее так резко, что у Сарры выступили слезы. Работал быстро и грубо, как работают с железом, и никто из его людей не пикнул.

Мой шов Финча разошелся в драке — снизу, у самого края рубца. Крови было немного. Сарра перетянула бедро поверх штанины, и руки у нее не дрожали. Это я отметил отдельно.

— Ну и влипли, — сказал я тихо. — Опять.

— Не привыкать, — так же тихо ответила она.

Я поднялся посмотреть, чем тут можно подпереть дверь, и остановился у верстака.

Среди чужого железа — ключи, сорванные хомуты, обжимки, три разных сопла в жестянке — лежал плазменный резак старой серии.

Меняное сопло. Посадка подточена напильником, от руки, с одной стороны глубже, чем с другой, — потому что новое сопло стоило тогда дороже, чем весь резак, а это садилось на четверть оборота не туда. Батарея на две трети. Накладка на рукояти протерта до металла с одной стороны. С той, где большой палец.

Я знал этот резак лучше, чем свои руки. Я держал его в них тридцать раз, и когда его продавали, я стоял рядом и слышал цену.

В дверь ударили тараном. Лист загудел, засов сел глубже в проушины, с потолка посыпалась ржавчина.

А я стоял у верстака и смотрел на инструмент.

— Откуда? — спросил я.

Харп не поднял головы от чужой перевязанной ноги.

— Купил. С борта, проходил тут. Полтора месяца. — Он затянул узел. — Старая серия надежнее новой.

Я ничего не сказал. Сарра посмотрела на меня, потом на верстак, потом снова на меня — и тоже ничего не сказала. При чужих не спрашивают.

Вместо этого я взялся за дверь.

В стеллаже нашелся обрезок уголка — метра полтора, ровный, без ржавчины. Я отмерил по месту, отхватил резаком лишнее, поставил распор от двери в станину верстака и прихватил концы сваркой Харпа. Сварочник у него был старый, с ручной подачей, и держал криво, но три шва я положил.

Работа заняла минут двадцать. За эти двадцать минут я ни разу не подумал ни о «Рассвете», ни о том, что человек напротив знал моего отца. Руки делали то, что умели, и от этого в голове стояла тишина — впервые за сутки.

Харп посмотрел на распор, потом на швы.

— Механик?

— Второй ступени.

— Тут это ничего не значит. — Он вернулся к своему ружью. — А железо значит. Держи еще уголок.

Второй распор мы поставили вдвоем, накрест с первым.

Осада шла уже часа три.

Удары стали реже, но не прекращались: раз в минуту, потом раз в пять, потом снова три подряд. В них появилась неприятная ровность. Люди, которые ломятся всерьез, ломятся до конца; эти били так, будто у них было время.

Значит, оно у них было. Они ждали. Ждать они могли чего угодно: пока мы полезем сами, пока кто-то принесет им резак получше нашего, пока Харп решит, что дешевле откупиться. Они знали, что дверь одна, и знали, сколько нас.

Внутри стало душно. Регенерации на такую нору не полагалось, и семь пар легких быстро сделали воздух своим: теплым, кислым, с железным привкусом.

Сом сидел у стеллажа, привалившись здоровым плечом, и с каждым получасом становился бледнее. Сарра дала ему воды из своей фляжки; он посмотрел на фляжку, как смотрят на дорогое, и отпил ровно два глотка — не больше.

Малек в углу перестал стонать. Я сначала обрадовался, а потом понял, что это хуже.

Еще через час с той стороны заскрежетало по полу что-то тяжелое.

Первый удар тарана прогнул лист внутрь на палец. Распоры застонали и приняли.

На третьем в листе, у нижнего угла, пошла трещина.

— Долго не выстоит, — сказал Харп, поднимаясь. — Есть черный ход. Ведет в катакомбы. Там заблудится и Кракен, но там нас искать не пойдут.

Он посмотрел на своих. Медленно, по одному.

— Уйти сможем не все.

Тишины после этого не стало — по двери все так же били. Просто никто не ответил сразу.

— Мы, — сказал тот, с перевязанной ногой. Голос слабый, а слово ровное.

— Крюк, — сказал Харп.

— Мы, — повторил Крюк. — Я на ногу не встану. Сом на руку не встанет. Малек не встанет вообще. Считать нечего.

Сом, у которого было плечо, кивнул. Малек в углу молчал.

— Я вынесу мальчишку, — сказал я. — На себе.

Харп посмотрел на меня так, как смотрят на человека, взявшегося поднять груз, не поглядев на бирку.

— В нем килограммов восемьдесят, — сказал он. — Плюс броня. Впереди два завала, где ползут на боку, и лестницы. Ты хромаешь, парень. Через сто метров ты его положишь, через двести — себя и его. И встанем все.

Он был прав. Я понял это на второй фразе, но у меня оставался еще один инструмент, и я всегда пробовал его последним.

— Тогда деньги. У меня двести тысяч. Купить проход. Отдать им, сколько скажут, — за то, чтобы разошлись.

Рыжий у щели коротко хмыкнул.

— Кому? — сказал Харп. — Покажи мне того, кто возьмет и сделает. Возьмет — и пойдет искать, у кого еще столько есть. Тут нет конторы, парень. Тут даже старшего нет: они делят квартал, а не считают выручку.

Двести одиннадцать тысяч семьсот тридцать два кредита. За эти деньги мне на Верфи перебрали корабль до силового набора, поставили броню и оптику, которая видит на сорок минут вперед. Здесь на них нельзя было купить даже разговора.

Так что мы вернулись к тому, что было: пятеро уходят, трое держат.

Харп смотрел на них долго. В лице у него не дрогнуло ничего, но он моргнул один раз — живым глазом, — и мне этого хватило.

— Кто держит проход, тот в стене, — сказал он.

Это я знал. Так у нас говорят про Безымянного кормильца: про того, кто упал в забое и остался в нем, и где он остался, обвалов больше не бывает. Я слышал это на «Гавани» от стариков, которые в жизни не видели пирата. Оказалось, на Дне это говорят везде одинаково.

— В стене, — сказал Крюк и взял с ящика второй пистолет.

Сарра открыла рот. Я взял ее за локоть — не потому, что она сказала бы глупость, а потому, что говорить тут было нечего.

Рыжий отодвинул стеллаж от дальней стены и нажал на неприметную панель. Часть стены со скрежетом отошла в сторону. Оттуда пахнуло сыростью и стоячей плесенью.

— Пошли, — сказал Харп. — Не отставать.

Я шагнул к проходу, вернулся к верстаку и сдернул с него резак одним движением.

Мастерскую унести нельзя. Одну вещь — можно.

Харп это видел. Он не спросил.

Дверь черного хода встала за нами, и почти сразу с той стороны, из мастерской, пошел рев, грохот выломанного листа и выстрелы. Стреляли трое. Долго. Дольше, чем я считал возможным.