Без Неба 3: Тени Прошлого

Мы бежали узким тоннелем, спотыкаясь о хлам, в свете двух фонарей на пятерых. Бедро отзывалось на каждый шаг, и я держал темп на злости.

Мы были живы. Мы снова бежали.

Кажется, это становилось у нас основным занятием.

* * *

Тоннель вывел в технический коридор — шире, но такой же мертвый. Ответвления, люки в полу, ржавые лестницы в темноту. Схемы этого места не существовало, я уже знал.

— Куда, капитан? — спросил Рыжий.

— Вниз, — сказал Харп. — В самые нижние.

Мы спустились по скользкой лестнице, потом еще раз. Внизу воздух стоял тяжелый, пахло плесенью и гнилью, с потолка капало, под ногами хлюпало.

Где-то над нами, через два или три перекрытия, ровно рокотала толпа — так гудит вода в трубе большого диаметра. Рыжий сказал, что это «Яма» и что сегодня там будет полно народу: после хорошей драки идут доигрывать.

Звуки боя за спиной кончились раньше. Легче от этого не стало.

Харп шел уверенно и не по схеме, а по приметам: царапины на кожухах, цвет плесени на стыке, направление сквозняка. Иногда он останавливался, поднимал руку и слушал сквозняк, как слушают течь. Рыжий шел замыкающим.

Сарра шла и считала повороты. Вслух, шепотом: правый, вниз, левый, левый, вниз. Как считала галсы на подходе к базе. Я понял, что она пишет обратную дорогу, и не стал сбивать.

На третьем часу она сбилась один раз, поправилась и пошла дальше.

Дважды мы упирались в тупик и возвращались. Один раз прошли галерею, где вода стояла выше колена и была теплой — где-то рядом дышал чужой контур охлаждения. Что-то живое ушло из-под света по этой воде, тяжело и без спешки, и никто из нас не стал светить ему вслед.

Потом пришлось пропустить над головой чужих.

Четверо шли по верхнему настилу, светили вниз через решетку, и мы стояли под ней, не дыша. Свет прошел по воде в полуметре от моего сапога и ушел дальше.

— …двое чужих при резаках, — говорил сверху голос, гулкий от решетки. — Баба и хромой. Кто найдет — тому и все, что при них.

Настил прогремел, и они ушли.

Так мы стали приметой. Утром на этой базе нас не искал никто; к ночи нас искали по двум словам — «баба» и «хромой», — и оба слова были верные.

— Заметишь тень в тоннеле — назад дороги нет, — тихо сказал Рыжий, когда они ушли.

— Заметишь тень в тоннеле — свети в нее, — сказал Харп.

Потом он остановился у бокового ответвления, заваленного мусором почти доверху, и полез в щель.

За завалом оказался сухой грот — старая вентиляционная камера с давно снятой машиной. Чисто, пусто, и воздух другой: не такой мертвый.

— Привал, — сказал Харп и сел на пол, как садятся люди, которые умеют садиться на пол. — Дальше идти нельзя. К утру угомонятся, будут своих собирать и делить, что взяли. Тогда попробуем выйти.

Рыжий встал у щели. Мы с Саррой сели у стены напротив Харпа и только теперь почувствовали, каково нам на самом деле.

— Те, кто остался… — тихо начала Сарра.

— Они свой выбор сделали, — сказал Харп. Без жалости и без тепла, и, кажется, не ей. — Здесь каждый день бой, девочка. Иногда ты, иногда тебя.

Он достал из-за пазухи фляжку, отпил и протянул мне. Я ждал спирта. Там была вода — чистая, холодная, с привкусом жести. Я передал Сарре.

Мы сидели молча. Сверху, из другого мира, доносилось невнятное и почти домашнее гудение «Анархии».

Рыжий у щели сидел лицом в темноту, но говорил в нашу сторону.

— Ты за нас встал, — сказал он. — Не свой, не за плату, без слова. Клан такое считает. — Он помолчал. — Я скажу, что считает.

Я не понял тогда, чего мне это будет стоить, и сказал спасибо.

— Майкл, — тихо сказала Сарра, когда Рыжий отвернулся. — А если бы это мы. Ты и я. Если бы у меня была нога, а у тебя голова.

Соврать было легко. У меня в запасе лежало две или три фразы на этот случай, и все они годились.

— Нас бы никто не понес, — сказал я. — Мы для них никто. Нас оставили бы у двери и правильно сделали.

Она кивнула. Ей не нужно было утешение, ей нужен был ответ, и она его получила.

— Тогда надо перестать быть никем, — сказала она.

Я перебрал, что у нас есть. Пятеро. Две трети заряда в одном резаке и полный в другом. Два фонаря. Две фляги, одна почти пустая. Корабль стоял у дальнего узла под платой смотрящему, и сутки за него кончались утром. Дорога к нему шла через квартал, который сегодня делили, и через людей, которые теперь знали нас в лицо.

Отдельно, третьим пунктом после воздуха и дороги, у меня в голове стоял разговор, которого я ждал двадцать лет. Человек, знавший отца живым, сидел напротив, в двух шагах, и молчал.

Харп откинулся к стене и закрыл живой глаз. Синий имплант остался светиться.

Он смотрел на резак у моего колена. На чужой резак старой серии с подточенным напильником соплом, который я снял с горящего верстака вместо того, чтобы взять оттуда что-нибудь полезное.

Он ничего не спросил.

Пока.

Глава 6. Сделка закрыта

Он спросил через час.

За этот час Рыжий успел уснуть сидя у самой щели, проснуться от собственного всхрапа и уснуть снова. Сарра легла на бок, подложив под голову свернутую куртку, и дышала неровно: то ровно, то с задержкой — так дышит человек, который спит и помнит, где он.

Бедро под свежей перевязкой не болело, а тянуло, ровно и нудно, как тянет плохо затянутый хомут. Спать под это можно. Я пробовал.

Харп не спал. Он сидел напротив, ружье лежало у него на коленях, и синий имплант давал в темноте ровно столько света, чтобы я видел: глаз открыт.

— Резак, — сказал он.

Не вопрос. Слово, положенное на стол.

— Ты снял его с верстака. Рядом лежал сварочник — он стоит втрое. И обжимки. И ящик с ЗИПом, который на этой базе меняют на еду. — Он не двигался. — Резак старой серии на любом развале — триста. У тебя куртка дороже. Объясни.

Я думал, с чего начать, и понял, что начинать надо не с вещи.

— На нашей базе была мастерская, — сказал я. — Держала ее старуха. Грета. Механик. Единственный на базе, кто мог поднять что угодно, от фильтра до дрона, и единственный, кто чинил скафандры даром, потому что в дырявом скафандре человек все равно умрет и платить будет некому.

— Даром, — повторил Харп, будто взвесил слово на руке и не поверил весу.

— Даром. Левой руки у нее не было, вместо нее — протез из обломков того дрона, который эту руку и отнял. На шее носила ожерелье из болтов, и никто не знал, что оно значит. Я десять лет назад пришел к ней подработать, чтобы накопить на письма сестре, и она взяла меня в ученики, ни разу не сказав этого вслух.

Я взял резак с пола, положил на колено. Накладка на рукояти протерта до металла с той стороны, где большой палец. Ее палец.

— Этим она учила. Экзамен у нее был такой: соберешь свой набор — считаешься механиком. Свой. Не ее. Этот резак она в руки давала редко, и каждый раз я знал, что меня проверяют. Я держал его тридцать раз. Тридцать один — уже сегодня.

— Где она?

— Базы больше нет, — сказал я. — Ее тоже.

Харп ждал. Он умел ждать, как умеют люди, привыкшие, что рано или поздно все говорят сами.