Стальной орел. Мировой порядок

Глаза ему выжгла не вспышка орбитального удара. Их выпила жажда. Когда римляне перекрыли верховья Баграда, чтобы высушить колодцы сопротивления, вода ушла и из нижних уровней. Старый слепец спустился сюда, ведомый слухом — единственным чувством, которое не обманешь стеклом и пылью. Он слышал гул Империи.

Старик остановился прямо перед ботинками Императора. Он не мог видеть пурпурной каймы на тунике, не мог видеть знаков отличия легата-триумфатора. Но он чувствовал запах власти — смесь озона, холодной смазки и чужого, сытого пота.

— Вы убили море, — проскрипел Ганнибал-семнадцатый. Голос его был сухим, как треск ломающегося папируса. — Рыба всплыла брюхом вверх еще вчера. Вода стала твердой и горячей. Мой дед говорил, что если убить море, Молох потребует первенцев. Где ваши первенцы, Белый Охотник? Я хочу отдать вам своего внука, чтобы он не задохнулся в ваших трубах.

Александр посмотрел на слепца сверху вниз. За последние полгода он убил больше людей, чем этот старик видел за всю жизнь. Он сжигал города прикосновением пальца к сенсорной панели. Но сейчас, стоя над этой стеклянной могилой, Император Рима почувствовал себя самозванцем.

Он присел на корточки, чтобы его голова оказалась на уровне головы старика. Позади синхронно, без лязга, сомкнулось кольцо преторианской охраны. Сталкер, чей экзоскелет дымился после перенастройки гравитационных опор лагеря, остался стоять в пяти шагах, контролируя периметр.

— Твой внук уже мертв, старик, — тихо сказал Александр. — Как мертвы твои боги. Как мертв твой камень. Здесь больше нет места для первенцев. Здесь есть место только для чертежей.

— Тогда зачем ты пришел? — слепец повернул голову точно на звук, его ноздри затрепетали. — Чтобы править пылью?

— Я пришел строить док, — ответил Октавиан, поднимаясь. — Самый большой в мире. Длиной в тысячу двести метров. Сюда войдет корабль, способный закрыть своей тенью солнце над Британией. Мне не нужны твои дети, старик. Мне нужна твоя смерть. Отойди от путей, или мои машины размажут тебя по стеклу так тонко, что ты станешь частью моего фундамента. Это тоже форма бессмертия.

Ганнибал-семнадцатый не испугался. Он медленно опустился на колени посреди железной дороги. Коснулся ладонями теплого металла рельса.

— Стройте, — прошептал он. — Стройте свою железную рыбу. Пусть она утонет глубже, чем наш флот.

Он отполз в сторону, забившись в трещину между двумя глыбами застывшей лавы. Александр отвернулся от него. Жалость была непозволительной роскошью, которая весила больше, чем любая из бронеплит внизу.

***

Штурм начался ровно в полдень.

Но это был штурм тишины.

Римские легионы Третьего Железного стояли на гребне кратера идеальной шеренгой. Девятьсот сорок два ветерана. Те самые люди, что месили грязь дельты Нумидийского Нила, теряли кожу в соляных шахтах Гипербореи и дышали метаном в болотах Галлии. Сейчас они выглядели не как армия, а как делегация богов смерти на корпоративном собрании.

Их лорики сегментаты пятого поколения поглощали свет. Броня цвета запекшейся венозной крови не давала бликов. Поверх нее каждый солдат носил слой экзо-ткани «Термостат». Внутри костюмов циркулировал охлажденный аргон. Пока африканское солнце плавило подошвы сапог тех немногих местных мародеров, кто рискнул подойти ближе, внутри римской брони поддерживалась комфортная температура ранней весны. Разница температур создавала оптическую иллюзию: солдаты казались миражами, более реальными, чем сам окружающий мир.

Они не опускали копий. У них не было пилумов. Оружием Третьего Железного в этой кампании были их собственные тела, интегрированные с системами управления тяжелой техникой.

По команде Октавии, продублированной коротким цифровым импульсом, строй пришел в движение. Легионеры начали спуск. Но они не шли пешком. Каждый активировал индивидуальные гравитационные компенсаторы. Солдаты не прыгнули — они *переступили* край пропасти. Для стороннего наблюдателя это выглядело как коллективное самоубийство. Люди шагнули в воздух над двухсотметровой бездной и плавно поплыли вниз, замедляя свое падение до скорости падающего листа.

Воздух наполнился низким, инфразвуковым гулом сервоприводов. Девятьсот сорок два человека приземлились на дно котлована одновременно. Земля не дрогнула. Благодаря компенсаторам импульс массы был погашен полностью. На белом гипсовом дне остались лишь идеальные круги примятой пыли — следы сабатонов.

Сразу после этого началось вторжение геометрии.

Из-за спин легионеров вышли «Антеи». Шагающие экскаваторы-архитекторы. Высота каждого составляла двадцать метров. Их корпуса, собранные на верфях Остии из переборок списанных авиаматок, были покрыты слоем радиопоглощающей керамики.

«Антей» не имел ковша. Вместо правой передней конечности у него располагался роторный бур диаметром десять метров. Вместо левой — излучатель фазового деструктора.

Первая машина шагнула вперед. Ее ступня-платформа опустилась на остатки мраморной мостовой Бычьего рынка. Послышался тихий, влажный хруст — это кости торговцев, не успевших эвакуироваться, обратились в труху под давлением в несколько сотен атмосфер.

Бур включился беззвучно. Вращающееся поле мономолекулярных алмазных нитей коснулось черного стекла. Стекло не сопротивлялось. Оно покорно испарялось. Бур погружался в тело материка, выбрасывая вверх струю перегретого газа и мельчайшей белой взвеси.

За первым «Антеем» пошел второй. Третий. Десятый.

Карфаген разрезали на сектора, как труп в анатомическом театре. Машины двигались по строго заданным векторам, которые Октавия транслировала им напрямую из своего планшета. Они не рыли хаотично. Они формировали пространство.

Там, где должен был находиться сухой док, «Антеи» углублялись на тридцать метров, создавая идеальный параллелепипед. Там, где планировалось заложить жилой блок для десяти тысяч корабелов, они снимали лишь верхний слой почвы, добираясь до водоносных слоев.

Звук изменился. Низкий гул сменился пронзительным визгом. Фазовый деструктор резал пласты гранита, содержащие высокий процент кварца. Молекулярные связи кристаллической решетки распадались, и гранит истекал не лавой, а густой, пузырящейся пеной желтого цвета — расплавленным кремнеземом. Эта пена мгновенно застывала на воздухе, образуя причудливые сталактиты. Дно котлована начало напоминать внутренности исполинской ульевой ячейки.

Александр шел среди этого ада пешком. Его личный генератор щита работал на тридцати процентах мощности, отклоняя волны жара от реакторов «Антеев». Воздух вокруг дрожал, искажая перспективу. Император смотрел не на работу машин, а на тени, которые они отбрасывали.

Тени ложились на стены кратера. Раньше эти стены хранили историю трех Пунических войн — барельефы слонов Ганнибала, надписи наемников из Иберии, следы костров осады Сципиона Африканского. Теперь «Антеи» методично срезали эти слои времени. История человечества соскабливалась со стен Африки, как старая краска. Под тысячелетней резьбой открывался девственно чистый, первобытный известняк времен, когда Сахара еще была внутренним морем.

— Госпожа, сектор Дельта-четыре нестабилен, — голос оператора-инженера, молодого парня по имени Туллий, звучал в канале связи напряженно. — Обнаружена пустота. Древний цистерн. Если мы пройдем деструктором дальше, произойдет схлопывание и выброс магматических газов. Потеря одной машины. Рекомендация: обход по вектору одиннадцать.

Октавия ответила не сразу. Она подняла руку, и вся колонна «Антеев» замерла. Девятьсот сорок два легионера застыли, став неотличимыми от собственных статуй. Наступила абсолютная, звенящая тишина. Умолк даже рев турбин. Было слышно только, как оседает белая пыль и как тяжело, с присвистом, дышит старый слепец Ганнибал в своей трещине.

— Нет, — наконец сказала Октавия. — Режим глубокого бурения. Протокол «Аид».

— Но госпожа, регламент безопасности запрещает...

— Регламент безопасности написан для тех, кто боится потерять технику, центурион, — отрезала Императрица. Ее голос стал ледяным. — Мы потеряли мобильность в грязи ради того, чтобы получить эту точку. Если под нами полость — значит, там есть давление. Значит, там есть объем. Залейте туда полимеризующий гель из резервуаров третьего состава и провалите машину следом. Мне нужен армированный кессон естественного происхождения. Глубина заливки — полная. Выполнять.

Туллий не посмел возразить. Система приняла команду. Ближайший «Антей» изменил конфигурацию конечностей. Его бур втянулся в пазухи предплечья. Из суставов выдвинулись форсунки. Машина наклонилась над провалом и начала вбрасывать вниз густую синюю жидкость. Жидкость вступала в реакцию с остаточной влагой подземелья и начинала расширяться, издавая звук, похожий на чавканье гигантского рта.

Затем «Антей» сделал шаг вперед. Прямо в собственную заливку. Платформа погрузилась в синеющую массу. Гель схватился за секунды, намертво зажав титановую гидравлику. Реактор машины взвыл, пытаясь вырваться. Торсионные валы жалобно запели на предельных оборотах.

Корпус «Антея» начал деформироваться. Металл стонал, как живое существо. Кабина механика-водителя смялась гармошкой. Но машина продолжала давить, пока целиком не скрылась в толще полимера.

На поверхности осталась торчать только верхняя часть рубки управления. Из раздавленных систем охлаждения повалил густой желтый дым.

— Расчетная прочность опоры превышена на четыреста процентов, — доложила Октавия, сверяясь с данными. — Добро пожаловать домой, Титус. Передай своим детям, что их отец теперь держит на плечах половину Африки. Следующую машину ведите вплотную к нему. Формируем южную стену дока.

Александр слушал этот диалог, глядя на торчащую из синей массы кабину. Внутри нее, прижатый к разбитому иллюминатору, сидел маленький силуэт водителя. Он не шевелился. Возможно, он был мертв от болевого шока, возможно — просто экономил кислород.

Император снял перчатку и приложил ладонь к нагруднику павшей машины. Через композит брони передавалась едва заметная вибрация — сердце «Антея» все еще билось, питая насосы, качающие воду для будущего дока.

— Хороший мальчик, — прошептал Александр. — Твердей. Завтра на тебе будут варить сталь.

***

К закату облик местности изменился необратимо.

Кратер перестал быть раной. Инженерный корпус Четвертого легиона возвел временные перекрытия. Над котлованом натянули сеть из углеродного волокна, удерживаемую аэростатами. Теперь это был цех под открытым небом.

Началась вторая фаза штурма — логистическая мясорубка.

Небо над Карфагеном почернело не от облаков. Оно исчезло под бесконечным потоком десантных капсул и грузовых модулей. Орбитальная крепость «Юпитер-Один» открыла свои шлюзы. Магнитные ускорители выстреливали контейнерами по низкой траектории.

Каждый контейнер входил в атмосферу с оглушительным ревом, от которого лопались оставшиеся в округе барабанные перепонки. Но падали они с ювелирной точностью. Автоматические посадочные маяки, установленные легионерами, ловили их силовыми подушками.

Первым прибыл модуль жизнеобеспечения. Из раскрывшегося чрева капсулы, подобно саранче, посыпались автономные строительные дроны серии «Муравей». Черные, паукообразные, размером с собаку. Их были тысячи. Они не нуждались в командах. Нейросеть «Минерва», управляющая стройкой, распределила их задачи за наносекунды.

Одни бросились расчищать завалы измельченного камня, перемалывая его в щебень своими мандибулами. Другие устремились к привезенным плитам. На боку каждой плиты стоял молекулярный клеймер. Дроны облепляли многотонный блок сплошным ковром, выделяли фермент, ослабляющий межмолекулярные связи кромки, и буквально *срастляли* блоки друг с другом. Швов не оставалось. Спустя час тысяча отдельных плит превращалась в единый монолит длиной в триста метров.

Александр наблюдал за этим процессом с временной деревянной вышки, возведенной на месте бывшего форума. Дерево скрипело под порывами ветра, пахло свежей сосной и смертью. Рядом, разложив на раскладном столе голопроектор, сидела Октавия.

Ее пальцы порхали над сенсорной панелью. Она дирижировала строительством симфонию чисел.

— Смещение оси киля на два миллиметра, — бросала она в коммуникатор. — Корректировка потока четырнадцать. Перекачайте азот из резервуара Си-восемь в систему натяжения западной фермы. Температура сварки падает, добавляйте магний в ванну. Кто-нибудь, заткните этого старика, он воет третий час подряд, датчики фиксируют акустические колебания, мешающие юстировке дальномеров.

Александр проследил за ее взглядом. Внизу, у подножия вышки, группа легионеров пыталась оттащить Ганнибала-семнадцатого от работающего генератора. Старик цеплялся за землю окровавленными пальцами и выл. Он выл не от боли. Он пел погребальную песнь своему городу, и ритм его песни странным образом совпадал с ритмом ударов гидравлических молотов.

Один из гвардейцев поднял ногу в тяжелом сабатоне, намереваясь раздробить слепцу кисти рук.

— Оставьте его, — приказал Октавиан.

Легионер замер. Октавия удивленно приподняла бровь, не отрываясь от расчетов.

— Зачем он тебе? Он бесполезен. Он потребляет кислород и выделяет углекислый газ. Минус единица КПД.

— Он дает ритм, — ответил Александр. — Наши машины работают в ритме метронома. Метроном точен, но мертв. А он поет. Пусть поет. Прикажи перевести частоты подавления вибраций на гармонику его голоса. Если уж мы строим монстра, пусть он рождается под музыку.

Октавия на секунду замерла. Затем ее губы тронула едва заметная улыбка — хищная, опасная, делающая ее похожей на пантеру.

— Принято. Переводим генераторы поля на частоту семьдесят девять герц. Синхронизация с вокализацией объекта... завершена. Эффективность распределения нагрузки выросла на ноль целых три десятых процента. Спасибо за совет, дорогой.

Она вернулась к работе. Но Александр знал, что этот момент хрупкого взаимопонимания продлится недолго. До следующего сбоя логистики. До следующей цифры потерь.

Ночь принесла с собой искусственное солнце. Сотни сварочных аппаратов зажглись одновременно вдоль растущего позвоночника дока. Строительство велось круглосуточно. Сон считался производственной травмой. Легионерам вводили стимуляторы прямо в шейную артерию через автоматические инъекторы брони. Они перестали быть людьми. Они стали придатками машин, ходячими гаечными ключами с пульсирующей венами кожей.

Александр спустился вниз. Он сбросил тяжелый командный плащ. Жар от сварочных ванн опалил лицо. Воздух был настолько насыщен озоном и парами тяжелых металлов, что его можно было пить.

Он подошел к месту стыковки первой центральной опоры. Это было самое уязвимое место конструкции. Место, где вертикальное давление перерастало в горизонтальное напряжение.

Здесь работали смертники. Специальная манипула добровольцев, чьи импланты нервной системы были выжжены радиацией в Гиперборее. Они не чувствовали боли и не боялись высоты. Без страховки, босиком, балансируя на переплетении ферм шириной в ладонь, они вручную затягивали компенсирующие болты.

Один из них — совсем молодой парень, которому на вид было не больше двадцати, — сорвался. Он поскользнулся на масляном пятне, оставленном дроном, и полетел вниз, в сплетение конструкций.

Его падение длилось вечность. Он не кричал. Он пытался зацепиться. Его руки хватали воздух, затем — горячие трубы охладителей. Трубы лопнули. Парня окатило сжиженным азотом. Его одежда вспыхнула от соприкосновения с горячим металлом, а кожа моментально покрылась инеем.

Он упал прямо в зону первичной заливки бетона. Автоматика сработала мгновенно. Датчики объема обнаружили посторонний объект. Массивный поршень пресса пошел вниз, готовясь утрамбовать свежий слой графенобетона.

Александр рванулся вперед. Расстояние в пятьдесят метров он преодолел прыжком, задействовав сервоусилители брони, которые давно считал ненужными в условиях планетарной гравитации. Он врезался в пульт аварийной остановки прессы за долю секунды до того, как многотонная плита должна была опуститься.

Пульт рассыпался искрами. Плита замерла в сантиметрах над телом замороженного солдата.

Наступила тишина. Умолкли даже турбодрели. Девятьсот сорок два пары глаз смотрели на Императора. Впервые за много месяцев они видели в нем не небожителя, управляющего звездами, а командира, стоящего по колено в ядовитой жиже рядом с раздавленным товарищем.

Александр обернулся. Его лицо было залито потом, смешанным с технической смазкой.

— Медиков сюда! — рявкнул он так, что зазвенели незакрепленные листы обшивки. — Живого! Марш!

Легионерам не нужно было повторять дважды. Двое бойцов из офицерского резерва, отключив свои тяжелые экзоскелеты, чтобы не раздавить раненого, скользнули вниз по фермам.

Когда парня (его имя оказалось Гай Валерий Лиг) вытащили, стало ясно, что медицина тут бессильна. Нижняя половина тела представляла собой мешанину из дробленых костей и пропитанного бетоном тряпья. Азот вызвал некроз тканей быстрее, чем боль успела дойти до мозга.

Октавия спустилась вслед за мужем. Она посмотрела на умирающего солдата, затем на мужа, тяжело привалившегося к стальной балке.

— Полевые госпитали забиты ожоговыми, — констатировала она сухо. — Ресурс анабиотических капсул исчерпан. Он умрет через сорок минут от внутреннего кровотечения. Или мы можем сбросить его в форму для заливки восточного пирса прямо сейчас. Графенобетон даст дополнительную прочность на разрыв в секторе критического напряжения. Экономия рабочего времени составит шесть часов. Тебе нужно принять решение, Цезарь. Время идет.

Александр посмотрел на бледное, заострившееся лицо Гая Валерия. Мальчик был в сознании. Его глаза слезились от паров химикатов, но взгляд оставался ясным.

— Я... послужу... — прохрипел солдат, кашляя кровью пополам с пылью. — Приказывайте... император...

Александр долго смотрел на него. В этом мальчике не было страха. Была только чудовищная, доведенная до абсолюта уставная лояльность. Та самая, которой учили Максима в учебниках истории, прежде чем реальность доказала, что история — это кровавая грязь.

Император протянул руку и отстегнул с собственного пояса флягу с водой. Поднес ее к губам солдата. Тот сделал глоток.

— Ты хорошо служил, сынок, — сказал Александр. Голос его внезапно сел, лишившись металлических нот вокодера. — Примарх Первой когорты примет тебя лично. Закрой глаза.

Он нажал кнопку на браслете Октавии. Сигнал ушел на центральный терминал.

Система «Минерва» восприняла это как изменение параметров проекта. Восточный пирс скорректировал матрицу заливки.

Автоматический транспортер подъехал бесшумно. Манипулятор бережно, почти ласково, поднял тело Гая Валерия Лига. Положил его в центр огромной прямоугольной формы, заполненной серой, пузырящейся массой.

Графенобетон начал поступать сверху тяжелым дождем. Сначала скрылись ноги. Потом туловище. Лицо мальчика оставалось спокойным. Он смотрел на звезды, которые впервые за трое суток проглянули сквозь дыру в защитной сети аэростатов.

Последние пузыри воздуха сорвались с его губ. Масса сомкнулась над ним.

Транспортеры пошли дальше. Гидравлика загудела, начиная процесс прессования.

— Прочность секции увеличится на двенадцать процентов, — произнесла Октавия, убирая планшет. — Отличный коэффициент. Запиши его в отчет строительной коллегии. Имя включить в список отличившихся. Посмертно.

Она развернулась и пошла обратно к вышке. Ее шаги были ровными. Спина прямой.

Александр остался стоять у пульта. Он смотрел на серый монолит, внутри которого навсегда застыло человеческое тело. Он думал о том, что сегодня построил не просто док. Сегодня он принес первую настоящую жертву новому божеству — Прогрессу. И этому божеству требовалось гораздо больше крови, чем старым идолам Карфагена.

***

Третий день шторма перешел в четвертую ночь. Понятия времени стерлись. Существовал только цикл смены бригад и показатели давления в гидросистемах.

Док рос. Он перестал быть набором металлоконструкций. Он превратился в самостоятельный ландшафт. Черные стены высотой в сорок метров смыкались над головой, образуя искусственный каньон. Внутри него царил вечный сумрак, прорезаемый лишь синими вспышками сварки и красным светом индукционных печей.

Именно в эту ночь пришла настоящая проверка.

Не природа. Природа была сломлена в прошлой главе. Проверку пришло чинить человечество.

Со стороны холмов Бон настали звуки, которых здесь не слышали с момента падения метеорита. Звуки живых двигателей. Хриплые, задыхающиеся, работающие на синтетическом спирту.

Кочевники Внутренних земель. Тех самых берберов, чьи парусники Октавиан расстрелял из фазовых деструкторов над высохшим руслом. Они вернулись. Но пришли не воевать.

Их караван состоял из полусотни огромных платформ, собранных из остовов довоенных грузовиков. Скрипя суставами подвески, они остановились в километре от зоны отчуждения.

Из головной машины вышел вождь. В отличие от дикарей дельты, эти люди сохранили остатки технологий. На вожде был драный британский пехотный мундир поверх кожаных ремней. В руках он держал не копье, а увесистый свинцовый цилиндр — счетчик Гейгера, обмотанный проводами.

Охрана Октавии немедленно взяла его на прицел импульсных карабинов. Сталкер шагнул вперед, переводя свой ручной пулемет Гаусса в боевое положение. Турбины экзоскелера тихо засвистели.

— Стоять! — голос легата прогремел из внешних динамиков, заставив содрогнуться легкий сплав кочевничьих повозок. — Назад, пескоеды. Зона строительства является собственностью Сената и Народа Рима. Любой перешедший линию лазерных маркеров будет аннигилирован без предупреждения.

Вождь поднял обе руки, показывая пустые ладони. Он не понимал латыни, но интонацию угрозы распознавал прекрасно. Он сделал шаг вперед. Его ноги глубоко уходили в черный песок — наследие сожженного леса Карфагена.

— Вода, — крикнул он на ломаной латыни торговцев. Его горло было изъедено пылью. — Еда. Женщины. Взамен железо. Много железа. Красное железо вон там. — Он ткнул пальцем в сторону недостроенного киля дредноута, освещенного прожекторами. — Мы везли соль. Привезли дерево. Работаем. Вместе.

Октавия вышла из-под навеса вышки. Она сняла шлем. Ее волосы слиплись от грязи, лицо осунулось, под глазами залегли глубокие тени, похожие на синяки от долгого пребывания в гробу. Но именно этот вид — вид существа, переступившего порог человеческого истощения, — произвел на кочевника большее впечатление, чем ряды легионеров.

Она подошла к границе лазерного периметра. Лучи очерчивали ее фигуру призрачным контуром.

— Ты хочешь работать на Рим? — спросила она. Ее голос был лишен эмоций, но вожак инстинктивно сглотнул.

— Хотим жить, Белая Мать, — прохрипел кочевник. — Ваши машины едят нашу пустыню. Пыль забивает наши фильтры. Наши дети кашляют кровью. Дай нам маски. Дай нам воду. Мы будем носить ваш камень.

Октавия молчала почти минуту. Она смотрела на оборванных, больных людей, на их жалкие повозки, на ржавчину, покрывающую их примитивные механизмы. Логистика подсказывала ей ответ. Использование местного ресурса снижало нагрузку на орбиту. Кочевники дешевы. Кочевники многочисленны. Кочевники заменяемы.

— Ты понимаешь, что такое военный трибунал пустыни? — наконец спросила она.

— Да, — кивнул вождь. — Копать яму. Падать внутрь. Засыпают песком.

— Почти, — уголки губ Октавии дернулись вверх. — Вас будут засыпать не песком. Вас растворят в щелочи очистных сооружений, если вы украдете хотя бы грамм меди. Ваша племенная структура аннулируется. Ваших детей заберут в фильтрационные лагеря в возрасте семи лет. Тех, кто пройдет генетический контроль, отправят в школы механиков в Остии. Остальных переработают на протеиновый концентрат для киберпсов. Вы перестанете быть племенем. Вы станете ресурсом. Согласен?

Вождь смотрел на нее снизу вверх. Он видел перед собой не женщину. Он видел воплощение той самой неумолимой силы, что сожгла его богов и высушила его реки. И он понял главное правило новой эпохи: либо ты становишься шестеренкой, либо тебя перетирают в пыль.

— Согласен, Белая Мать, — выдохнул он и упал на колени, касаясь лбом земли. Вслед за ним на колени упала вся его свита.

Октавия обернулась к Сталкеру.

— Открыть ворота. Провести дезинфекцию. Всех взрослых — на сортировку породы. Детей младше семи — изолировать в санитарном блоке до прибытия медиков. Установить динамики. Транслировать Устав Строительной Службы на частотах их племени непрерывно. Громкость максимальная. Пусть запоминают присягу империи во сне.