Стальной орел. Мировой порядок

Именно там, внизу, воздух начал сгущаться иначе.

— Тепловая аномалия, — доложил ИИ «Минерва», чей синтезированный женский голос транслировался напрямую в импланты височных долей офицеров. — Двенадцать сигнатур. Источник тепла локализован вне видимого спектра. Скорость сближения девяносто четыре километра в час. Направление — норд-норд-вест, угол атаки минус пятнадцать градусов относительно горизонта.

— Берберские парусники, — выдохнул Сталкер, активируя внешние динамики своего экзоскелета. Его голос прогремел над колонной, перекрывая гул ветра. — Они используют термики над руслом. Идут галсами. Хотят зайти со стороны слепящего солнца.

Александр поднял руку в латной перчатке. Приказ не требовал слов. Девятьсот сорок пар сапог остановились одновременно. Звук получился пугающе сухим — короткий хруст гипсовой крошки, оборвавшийся так же внезапно, как и начался. Наступила тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием людей и ровным гулом реакторов Калигул.

Император медленно опустился на одно колено, вбив край сабатона в трещину базальта для упора. Он положил ствол импульсного карабина «Гладиус-Марк IV» на сгиб левой руки. Оружие весило восемнадцать килограммов, но сервоприводы его собственной брони приняли на себя инерцию.

Легионеры действовали как единый организм. Не прозвучало ни команды «К бою», ни лязга извлекаемых мечей. Солдаты просто опустились на правое колено, воткнув в землю короткие трехногие сошники, выдвинутые из-под стволов карабинов. Массивная коробка щитов первой линии развернулась веером, закрывая фронтальную проекцию отряда. Композитная керамика щитов пошла радужными разводами — включилось активное камуфляжное покрытие, сливающее строй с раскаленной текстурой скал.

— Минерва, спектр-анализ парусов, — приказал Александр, глядя в оптический прицел. Мир сузился до перекрестья дальномера. Цифры побежали по периферии зрения: расстояние тысяча двести метров... один сто пятьдесят... один сто...

— Углеволокно, пропитанное китовым жиром. Коэффициент сопротивления ветру идеален. Но инфракрасный след выдают крепежные балки. Древесина секвойи. Температура нагрева поверхности семьдесят градусов.

— Слишком тяжелые для маневра на восходящем потоке, — пробормотала Октавия. Она стояла за спиной мужа, держа в руках планшет-планировщик. Ее пальцы порхали над сенсорной панелью, рассылая микрокоманды дронам разведки. — Они рассчитывают на таранный удар массой. Глупо.

— Традиционно, — поправил ее Александр. — Нажать спуск на счете «три».

Берберы появились из-за края скалы бесшумно. Это были не корабли в земном понимании. Скорее, это были гигантские костяные стрекозы, распахнувшие черные крылья. Корпуса, выдолбленные из цельных стволов секвой, захваченных пиратами в северных лесах, лоснились от жира. Латинские косые паруса из синтетического волокна поймали мощный поток воздуха, поднимающийся от дна русла. Суда скользили в метре над землей, оставляя за собой хвосты тонкой белой пыли. На мачтах развевались флаги из человеческой кожи.

Они шли клином. Флагман — огромная двенадцатиметровая яхта, украшенная черепами имперских чиновников — находился в центре. На носу корабля, вцепившись пальцами босых ног в позолоченную скобу, стоял капитан. Человек в серебряной ритуальной маске, закрывающей все лицо, кроме рта. В его руках был массивный тесак-симитар, лезвие которого волнообразно изгибалось, напоминая застывший язык пламени.

Расстояние сократилось до восьмисот метров. Для луков кочевников — дистанция смертельного выстрела. Для гладиев — уже дистанция прыжка. Капитан флагмана издал гортанный крик, приказывая абордажным командам готовить крючья.

Александр мягко утопил спусковую скобу.

Он не услышал звука выстрела — компенсаторы «Гладиуса» поглотили отдачу полностью. Просто в воздухе между ним и берберами возникла ярко-лиловая нить толщиной с волос. Карабин работал в режиме непрерывного фазового деструктора. Энергия снималась напрямую с микро-реактора, впаянного в приклад. Лиловая нить прошила левый парус головного судна. Ткань не загорелась — молекулярные связи углеродного волокна просто перестали существовать. Полотно беззвучно осыпалось серым пеплом прямо в полете.

Яхта потеряла левую тягу. Огромный корабль мгновенно накренился. Центровка нарушилась, и законы аэродинамики взяли свое. Нос флагмана клюнул вниз. Судно врезалось в гипсовый склон каньона на скорости восемьдесят километров в час. Раздался звук, похожий на взрыв вакуумной бомбы — это лопнули переборки из вековой древесины. Корпус разорвало пополам, выбросив в воздух фонтан щепок, костей и разорванных человеческих тел. Обломки рухнули на дно русла, подняв облако белого пара — испарившуюся влагу из глубоких трещин.

Но Империя стреляла не из одного ствола.

Девятьсот карабиров разрядились синхронно. Небо над руслом прочертили тысячи лиловых нитей. Это не было беспорядочной пальбой. «Минерва» захватила цели еще до появления врага, распределив сектора обстрела. Каждый заряд фазового деструктора находил точку критического напряжения в конструкции парусника. Мачты срезало под корень. Канаты перерубало. Сами корпуса прошивало насквозь, выбивая с противоположного борта фонтаны кипящей крови и обломков.

Это была бойня конвейерного типа. Римляне методично уничтожали воздушный флот берберов, тратя на каждое судно не более полутора секунд. Воздух наполнился запахом озона и жженного сахара — именно так пах горящий человеческий жир в температурном поле деструктора.

Капитан в серебряной маске оказался единственным, кто выжил в первые десять секунд столкновения. Его реакция дикаря, помноженная на звериную интуицию, спасла ему жизнь. Увидев, как небо вспыхнуло смертью, он понял главное правило боя против Рима: если враг стоит на месте — ты проиграл.

Он совершил невозможное.

Оттолкнувшись от остатков собственного носа, капитан прыгнул вверх и в сторону, используя обломок мачты как трамплин. Он оттолкнулся ногами от летящего мимо куска палубы, сделал сальто в воздухе и приземлился точно на верхний гребень каньона, в десяти метрах от левого фланга римского строя.

Его ноги, обутые в мягкие кожаные поршни, вошли в рыхлый гипс по щиколотку, погасив инерцию падения. Он выпрямился одним текучим движением. Серебряная маска отразила солнце, превратившись в слепящий диск.

Абордаж начался.

Капитан не бросился на строй. Он знал, что каре раздавит его. Вместо этого он упал на четвереньки и буквально *потек* вдоль линии щитов. Его тело извивалось с нечеловеческой гибкостью, используя малейшие неровности рельефа. Целью была не пехота. Целью был центр — фигура Императора, стоявшая чуть впереди общего строя.

Октавия среагировала первой. Она не стала стрелять. Выстрел из «Вулкана» или брошенная граната зацепили бы своих. Она сделала шаг вперед, выходя из-за спины мужа, и раскрыла ладонь.

На ее запястье тускло блеснул медный браслет управления инженерными дронами. Один из шарообразных разведчиков, висевших над колонной, получил мысленный приказ.

Дрон спикировал вниз, меняя полярность винтов. Обычно он всасывал воздух для анализа частиц, теперь он начал яростно вращать лопастями в обратную сторону. Миниатюрный реактивный двигатель выплюнул струю сжатого песка.

Песчаная картечь ударила капитана в бок. Человека швырнуло на метр в сторону, впечатав в выступ скалы. Серебряная маска треснула, левая половина лица превратилась в кровавое месиво. Но вождь берберов не закричал. Он оттолкнулся от стены здоровым плечом и снова ринулся вперед, сокращая дистанцию.

— Пропустите его сквозь периметр, — спокойно сказал Александр.

Шеренга легионеров на левом фланге разомкнулась. Два солдата сделали шаг назад и в стороны, открывая узкий коридор. Третий, стоявший прямо на пути варвара, остался неподвижен. Он просто перевел свой щит в вертикальное положение, превращаясь в глухую стену.

Капитан налетел на эту стену, занося симитар для удара сверху вниз. Он вложил в этот замах всю ярость племени, весь ужас проигранной воздушной битвы. Лезвие обрушилось на лицевую пластину легионера.

Раздался высокий, певучий звон. Сталь встретилась с активным силовым полем. Щиты Третьего Железного работали не на простой кинетике. Сетка мономолекулярных волокон внутри композита создавала переменное гравитационное смещение. Клинок симитара вошел в поле на пять сантиметров и завяз. Молекулы металла начали стремительно терять сцепление друг с другом под воздействием микровибраций поля. Симитар рассыпался рыжими хлопьями ржавчины прямо в руке бербера.

Легионер даже не повернул головы. Его свободная рука — усиленная гидравлическими мышцами брони — выстрелила вперед. Пальцы сомкнулись на шее капитана под самым основанием черепа. Хруст позвонков утонул в общем реве схватки.

Но смерть вождя не остановила атаку. Поняв, что дистанционный бой проигран окончательно, остатки берберов применили свою последнюю доктрину — безумие плоти. Те, кто выжил внизу, в русле, начали карабкаться по стенам каньона.

Их когти — металлические крючья, вшитые прямо в фаланги пальцев — со скрипом входили в твердую породу. Они лезли вверх пауками, игнорируя сорванные ногти и текущую кровь. Десятки черных фигур посыпались на римлян сверху, целясь крючьями в смотровые щели шлемов.

Строй пришел в движение. Это больше не было обороной. Это была работа мясников.

Александр шагнул вперед, выходя из-под защиты щитов. Его «Гладиус» переключился в импульсный режим. Император не стал целиться. Он перехватил карабин за раскаленный ствол и пошел сквозь сыплющихся сверху врагов, работая оружием как дубиной.

Первый бербер, свалившийся ему на плечи, получил удар прикладом в грудную клетку. Керамические пластины брони смягчили удар для владельца, но позвоночник нападающего превратился в порошок. Александр столкнул труп брезгливым движением плеча и встретил второго прямым выпадом приклада в челюсть.

Здесь, в ближнем бою, технологии сталкивались с первобытной яростью. Броня делала солдат неуязвимыми для костяных ножей и обсидиановых топоров, которыми орудовали кочевники. Но масса давила числом. Берберы повисли на конечностях Императора гроздьями. Двадцать человек пытались опрокинуть машину войны, цепляясь за кабели питания и сочленения суставов.

— Сектор Б-4 перегружен! — прохрипел динамик ближайшего Калигулы. Платформа поддержки дернулась, пытаясь сбросить вцепившихся в нее троих фанатиков, вооруженных пучками гранат из вулканического стекла. Одному из них удалось разбить смотровую щель механика-водителя. Ослепленная машина взревела турбинами, завертелась на месте, размазывая атакующих по броне, и с оглушительным треском проломила собственный борт, когда внутренние системы охлаждения пошли вразнос от перенапряжения.

Октавия вошла в ближний бой с холодной хирургической точностью. Она не использовала огнестрельное оружие — оно мешало обзору командира. В ее правой руке возник тяжелый полицейский шокер-электрод «Цикада». Она работала кистью, словно художник пером. Прибор издавал тихое, злобное гудение. Каждое касание электродом вызывало мгновенную смерть нервной системы противника. Люди падали вокруг нее, забившись в безболезненных конвульсиях, с пеной цвета старой меди на губах.

Она защищала радиальный узел связи, установленный на спине одной из Калигул. Потеря узла означала потерю синхронизации огня. Около десятка берберов прорвались к машине, размахивая серпами. Октавия шагнула им навстречу. Ее движения были скупыми и экономичными. Шокер вонзился под подбородок первому нападающему. Женщина вытащила прибор, позволив телу упасть ей под ноги, и без замаха ткнула второго в солнечное сплетение.

— Правый фланг проседает, — сообщила она в гарнитуру, даже не сбив дыхания. — Сталкер, твой выход.

Легат отреагировал мгновенно. До этого момента он оставался мобильной артиллерийской платформой, корректируя огонь с высоты. Теперь он отключил питание внешних приводов экзоскелета, переводя всю энергию реактора в центральный торс.

Сталкер прыгнул.

Он не использовал реактивные ранцы — они поднимали слишком много пыли. Он просто расслабил колени и позволил силе тяжести сделать работу, доверившись расчетам баллистического компьютера. Пятидесятикилограммовое тело в тяжелой броне пролетело по дуге тридцать метров, проламывая собой хрупкие ребра берберского строя.

Приземление вызвало локальное землетрясение. Базальт пола треснул расходящимися звездами. Тех, кого не убила кинетическая энергия удара, смело ударной волной. Сталкер встал посреди образовавшейся воронки, окруженный исковерканными телами. Его правый манипулятор трансформировался. Пальцы ушли в пазухи предплечья, обнажив широкое жерло роторного пулемета Гаусса. Магнитные ускорители загудели, набирая обороты.

— Контакт, — равнодушно произнес легат.

Ствол завращался. Очередь обедненного урана прошла по стене каньона наискось, снизу вверх. Это не было стрельбой по людям. Сталкер отсекал вражескую высоту. Тысячи тонн гипса и базальта потеряли опору. Стена начала оседать внутрь самой себя.

Огромный пласт породы рухнул вниз, погребая под собой всех берберов, пытавшихся подняться с нижнего уровня русла. Поднялось облако белой едкой пыли, мгновенно скрывшее вторую половину поля боя.

Когда пыль начала оседать, битва закончилась.

Тишина наступила звенящая, тяжелая. Только шелест осыпающегося праха да редкие щелчки остывающего металла нарушали ее. Дно каньона было устлано ковром из мертвых тел. Черные силуэты на белом гипсе выглядели как ошибки печати на листе пергамента.

Александр тяжело оперся на карабин. По его набедренной пластине стекала густая черная кровь — не его собственная. Система жизнеобеспечения «Термостата» вывела предупреждение: температура ядра превысила допустимую норму на полтора градуса из-за колоссального физического напряжения. Император чувствовал, как по вискам, вопреки охлаждающим системам, катится настоящий, соленый человеческий пот. Впервые за долгое время он почувствовал предел своей плоти.

— Потери? — спросил он, откашливаясь. Горло саднило от сухого воздуха.

— Восемнадцать легких, трое тяжелых, — отозвался дежурный медик, чьи механические пауки-санитары уже ползали среди раненых, вкалывая обезболивающее и сшивая края рваных ран лазерными зажимами. — Механик третьей Калигулы мертв. Водитель контужен. Платформа потеряна.

— Оставить как есть, — приказал Александр. — Заминировать реактор. Пусть станет их надгробием.

Октавия подошла к мужу, перешагивая через труп капитана в серебряной маске. Лицо Императрицы было чистым, если не считать тонкого слоя белой пыли. Ни одна капля крови не осквернила ее комбинезон.

— Эффективность поражения целей составила девяносто четыре процента, — сказала она, сверяясь с данными планшета. — Шесть процентов боеприпасов потрачено впустую из-за рикошетов от стенок каньона. Непозволительно высокий показатель для закрытого пространства.

— Мы потеряли элемент внезапности, — Александр отстегнул фиксаторы шлема и стянул его с головы. Волосы прилипли к мокрому лбу. — Теперь вся пустыня знает, что мы здесь. И что нас мало.

— Нас достаточно, — возразила Октавия. Она присела на корточки рядом с телом капитана берберов, небрежно поворошив носком ботинка осколки серебряной маски. — Они думали категориями дерева и ветра. Мы мыслим категориями термодинамики и структурного напряжения материалов. Следующий встречный пошлет парламентеров. Или сменит климатическую зону.

Сталкер подошел к ним, мерно ступая. Его экзоскелет дымился. Левая наплечная пластина отсутствовала, обнажив переплетение трубок с синей жидкостью охладителя. Одна из трубок была перебита, и вязкая субстанция медленно сочилась наружу, застывая на горячем металле причудливыми кристаллами.

— Русло нестабильно, — доложил легат, указывая манипулятором вниз. — Тот обвал, что я устроил, перераспределил давление на водоносный слой. Температура ила на дне растет. Плюс два градуса за последние пять минут. Если продолжим идти по центру — вскипятим сами себя.

— Значит, пойдем по краю, — решил Александр. — Где стена самая крутая. Наверх заберемся через старые водосбросы. Октавия, дай мне связь с орбитой.

Императрица молча кивнула. Она достала из герметичного подсумка на своем поясе плоскую пластину спутникового терминала. Устройство размером с ладонь было теплым на ощупь. Октавия положила его на плоский камень, ввела сложную последовательность кодов на скрытых сенсорах.

Экран мигнул изумрудным светом.

Над пустыней возникло голографическое окно. Картинка двоилась и плевалась статикой — песчаная буря, поднятая обвалом, мешала прохождению сигнала. Но изображение стабилизировалось.

Прямо перед ними, в бледном небе над Сахарой, висел черный ромб орбитальной крепости «Юпитер-Один». Расстояние в триста километров съела оптика терминала. Станция казалась близкой настолько, что можно было дотронуться рукой до ее антенных решеток.

— Говорит Первый Гражданин, — голос Александра изменился. Исчезла хрипота усталости, вернулась сталь абсолютной власти. — Код активации «Божественный Гром». Уровень приоритета — Альфа-Прим. Мне нужен метеоразведчик геостационарного эшелона над сектором Африканус-Ноктис. Прямой канал передачи данных. Живо.

— Выполняю, Цезарь, — прошелестел бестелесный голос оператора станции. — Задержка сигнала четырнадцать миллисекунд. Вывожу данные.

Голографическое окно разделилось на десятки мелких экранов. Инфракрасные карты, спектральный анализ атмосферы, тепловые снимки земной коры.

Октавия быстро просмотрела потоки данных. Ее пальцы замерли на одном из окон.

— Вот, — сказала она, увеличивая картинку. — Три километра строго на юг. Термальная аномалия. Выход грунтовых вод. Температура воды плюс восемнадцать. Для этой широты — криогенный источник. Оазис скрыт под куполом испарений. Глубина колодца около пятидесяти метров. Дикари о нем не знают, иначе пастухи вытоптали бы всю траву вокруг.

Александр долго смотрел на пульсирующую зеленую точку на карте. Затем его взгляд переместился на восток. Там, далеко за горизонтом, куда вела высохшая река, тепловизоры показывали нечто иное. Гигантское скопление био-сигнатур.

— Что это? — спросил он, увеличивая масштаб. Зеленые пятна складывались в геометрически правильные фигуры. Город. Огромный город, построенный не из бетона, а из чего-то живого, пульсирующего.

— Спектральный анализ затруднен, — ответила Октавия. — Помехи дают хлорофилл и хитин в равных пропорциях. Но плотность населения… Алекс, там живет минимум миллион человек. В самом сердце Великой Засухи.

— Они живут за счет этого оазиса, — догадался Сталкер. — Вода фильтруется через корни их города. Мы нашли не просто воду. Мы нашли столицу Внутренних земель.

Александр выключил терминал движением ладони. Голограмма схлопнулась, оставив после себя запах озона.

— Привал отменяется, — сказал Император. Его голос вновь стал жестким и ясным. Усталость испарилась, смытая перспективой новой, настоящей угрозы. — Колонне выдвинуться к координатам источника. Режим передвижения — серый. Никаких демаскирующих факторов. Калигулы переходят на аккумуляторы. Мы должны подойти к воде раньше, чем местная фауна поймет, что баланс давления изменился.

— А когда поймёт? — уточнила Октавия, защелкивая крепления своего комбинезона.

— Тогда мы покажем им разницу между выживанием в грязи и Абсолютным Империализмом, — Александр надел шлем. Забрало с тихим шипением встало на место, отрезая его от внешнего мира. — Двинулись. Время пошло.

Колонна пришла в движение. Легионеры, минуту назад бывшие живыми людьми, истекающими потом и кровью, снова превратились в безупречные механизмы смерти. Белый гипс дна древнего моря принимал их следы, чтобы через мгновение развеять их горячим ветром. Над Сахарой разгорался полдень, но для Девятого вала Третьего Железного легиона вечная ночь войны только начиналась.

Глава 43. Штурм

Смерть Карфагена не имела цвета крови.

В старых свитках, которые Максим заставлял зубрить своих учеников в московской гимназии на окраине Бутово, падение великих городов всегда сопровождалось багрянцем. Стены Трои должны быть черными от копоти, а песок под стенами Иерихона — алым от хлынувшей из жил толпы. Но истинный конец эпохи, вершившийся сейчас на побережье Тунисского залива, был стерильно-белым.

Александр Октавиан стоял на краю рукотворного каньона, и ветер, дувший со стороны Средиземного моря, нес на его плащ из плотного имперского льна мелкую стеклянную пыль. Там, где еще сорок восемь часов назад лабиринтами узких улочек громоздился самый гордый город Ойкумены, зияла идеально ровная воронка. Ее диаметр составлял почти две тысячи шагов, а глубина у центрального островка суши достигала двухсот пятидесяти локтей.

Это была не яма. Это было отрицание пространства. Древние катапульты Гасдрубала вырывали бы куски камня, оставляя рваные края. Римская баллиста пробила бы брешь, сквозь которую могла бы прорваться конница. Даже тактические ядерные заряды Старой Земли оставили бы оплавленные кратеры с неровными краями спекшегося базальта.

Орбитальный удар класса «Божественный Гром» работал иначе. Кинетический стержень весом в пять тысяч тонн вошел в атмосферу над гаванью вертикально вниз. Он не взорвался. На скорости чуть ниже первой космической он просто перестал существовать как монолит, превратившись в чистую энергию столкновения. Свинцовые ядра пунийских береговых батарей испарились за микросекунды до того, как успели покинуть стволы. Мраморные колонны Бирсы, храма сурового Баал-Хаммона, превратились в пар вместе с жрецами, пытавшимися замолить грехи своего народа.

Остаточная температура в эпицентре удара составляла около трех тысяч градусов по шкале Цельсия. Камень не сгорел. Он прошел через все агрегатные состояния: твердый, жидкий, газообразный, плазменный. А теперь, спустя двое суток, остывал обратно, превращаясь в абсолютно гладкое, полупрозрачное обсидиановое стекло. Оно отражало небо так чисто, что казалось, будто боги вырезали кусок реальности ножницами, обнажив подкладку мироздания.

— Плотность остекленевшего слоя на северном склоне составляет четыре метра, — голос Октавии прозвучал в вокодере шлема Александра глухо, лишенный привычной человеческой теплоты. Она стояла двумя шагами левее, склонившись над портативным гравиметром. На ней не было ни тяжелого сенаторского пеплоса, ни парадной брони. Только белый инженерный комбинезон системы «Термостат», покрытый пятнами машинного масла и черной карфагенской пыли. Золотая диадема императрицы лежала в герметичном контейнере у ее ног — металл плавился при таких температурах, а сентиментальность плавилась быстрее стали.

— Прекрати считать камни, Цинциннат, — Александр сплюнул вязкую слюну. Вкус во рту был металлическим, словно он грыз медную проволоку. — Скажи мне то, чего нет в твоих таблицах. Мы сможем залить здесь бетон раньше, чем прибудут литейные платформы из Остии?

Октавия выпрямилась. Визор ее шлема отъехал вверх, обнажая лицо. Левую скулу пересекала свежая царапина — память о трясине Нумидийского Нила из прошлой главы, но глаза были ясными, холодными, цвета зимнего неба над Уралом.

— Ты смотришь на дно глазами землекопа, Алекс, — она ткнула пальцем в планшет. — Нам не нужен бетон. Бетон просядет. Вес первого секционного кольца дредноута типа «Республика» составит сто сорок тысяч тонн без учета вооружения. Если мы положим его на фундамент, нам придется ждать ползучести пород двести лет.

Она сделала паузу, давая ветру отбросить прядь грязных волос с ее лица.

— Поэтому штурма не будет. Будет пересадка органов. Мы вскрыли грудную клетку континента. Теперь нужно заменить гнилые легкие этого города на стальные мехи наших кузниц.

Александр перевел взгляд с жены вниз, в бездну. По спиральному серпантину, который они прорубили в западном склоне всего за двенадцать часов непрерывной работы магнитных лебедок, полз первый грузовой состав. Это не были повозки или даже гусеничные тягачи. По рельсам, висящим в полуметре над землей благодаря мощным электромагнитам, скользила платформа класса «Титан-Магнистор». На платформе, зафиксированные титановыми захватами, покоились три секции бронеплит. Каждая плита была размером с форум Траяна и толщиной в три человеческих роста. Они светились тусклым вишневым светом — их извлекли из криогенных складов Гипербореи слишком быстро, и термодинамика материи отказывалась смириться с африканским полуднем.

Рядом с составом, держась за броню вагона тонкими, обожженными дочерна руками, шел человек. Вернее, то, что осталось от человека. Его звали Ганнибал-семнадцатый. Не потомок великого полководца, а последний живой носитель родовой памяти старого Карфагена — смотритель подземных водоводов Кофона. Ему было около семидесяти, но древняя кожа обтягивала череп так туго, что казалась бумажной. Одежды на нем не было — ее сорвало взрывной волной, когда рухнул акведук Малки. Из всей собственности у старика осталась только бронзовая кирка да пустые глазницы.