Моральный БЛАТ

Стивен Марш

Моральный БЛАТ

Глава

Вступление

В Спрингфилде, штат Иллинойс, дождь идет не так, как в других городах. Здесь он не смывает грязь, а лишь размазывает её по асфальту, делая город похожим на старую, застиранную фотографию. Влажный воздух пахнет дешевым бензином с заправки на углу Мэйн-стрит и жареным луком из закусочной, которая держится на плаву только благодаря ночным сменам полицейских. Это не Чикаго, где гремит настоящая большая игра; это его забытая тень — место, где амбиции задыхаются от недостатка кислорода, а громкие дела случаются раз в десятилетие.

Именно здесь Джек Морган выбрал себе поле боя.

Он часто говорил себе, что мог бы уехать. Что его диплом Гарварда, его отточенный, как лезвие бритвы, ум и та природная харизма, которая заставляет присяжных забывать о здравом смысле, открыли бы ему любые двери в Нью-Йорке или Лос-Анджелесе. Но большие города — это жизнь на скорости, где ты — лишь винтик в машине правосудия. А здесь, в Спрингфилде, он был королем. Некоронованным, грязным, но абсолютным властелином маленького мира, где закон — это всего лишь сценарий, а он — его главный режиссер.

Его жизнь была хрупким карточным домиком, построенным из недомолвок, ловких уловок и той сладкой лжи, которую он преподносил близким как горькую правду, от которой он их спасает. Джек убедил себя в том, что он — спаситель. Он спасает мать от шока реальности, спасает Лизу от циничной правды о своем ремесле, спасает клиентов от электрического стула. Но правда, та самая, что прячется за тяжелыми шторами его кабинета, была проста, как выстрел: он спасал только самого себя.

«Моральный блат» — так он называл это про себя. Термин, который он придумал однажды ночью, когда, перечитав Кафку, понял, что его жизнь — это абсурдный суд, где он одновременно и жертва, и палач. Блат как доступ к закрытой информации, к потайным дверям в законе, которые никто, кроме него, не видит. И блат как моральная индульгенция — его личное разрешение на ложь, манипуляции и сделки с совестью. Он считал, что держит равновесие. Что балансирует между добром и злом, как канатоходец, у которого вместо шеста — его слова.

Но он забывал, что равновесие лжи невозможно по определению. Оно хрупко. Оно рушится от одного лишнего дуновения ветра. И ветер этот уже поднимался на горизонте, неслышно приближаясь к его уютному, такому привычному хаосу, чтобы смести всё, что он так тщательно строил.

Глава 1. Завтрак адвоката

В шесть утра Спрингфилд встретил Джека Моргана запахом мокрого шифера и прелой листвы. Он стоял у плиты в своей тесной, идеально чистой кухне, где каждая кастрюля висела на строго отведенном ей месте, и помешивал деревянной лопаткой яичницу-болтунью. Свет, пробивающийся сквозь запотевшее окно, делал его темные волосы пепельными, а глубокие морщины у губ — особенно заметными. Ему было тридцать восемь, но он чувствовал себя на все пятьдесят — внутри, там, где пряталась усталость, которую не могли скрыть даже его дорогие, тщательно отглаженные рубашки.

На столе, между чашкой черного кофе и тарелкой с тостами, лежал диктофон. Старая модель, еще на кассетах, которую он использовал только для «черновых» мыслей. Джек ненавидел диктовать в телефон — слишком легко было случайно отправить запись не туда или оставить цифровой след. Лучшая ложь всегда рождается там, где нет свидетелей.

— Алиби на вечер двадцать третьего октября, — произнес он размеренным, почти сонным голосом, одновременно взбивая яйца венчиком. — Клиент находился в баре «У Сэма» с восьми до одиннадцати. Свидетели: бармен Майк, которого мы подмазали на пять сотен, и официантка Роза, которая ничего не помнит, но согласится присягнуть, что видела его, если мы закроем глаза на то, что её сын торгует травкой у школы. Два свидетельства дают алиби. Факты не важны. Важно — нарратив.

Он нажал «Паузу» и перевернул омлет, слушая, как шипит масло. Запах яиц смешивался с дорогим одеколоном, который он купил в прошлом месяце в Чикаго. Это был его ритуал: сначала запах победы (аромат денег и уверенности), потом — запах дома.

— Джек, ты опять разговариваешь сам с собой?

В дверях стояла Лиза. Сонная, в его старой фланелевой рубашке, с растрепанными рыжими волосами, рассыпавшимися по плечам. Учительница литературы, женщина, которая видела в нем рыцаря. Каждое утро, глядя на неё, Джек чувствовал укол совести, который он привычно забивал дозой виски или работой. Но сегодня он улыбнулся той самой улыбкой — широкой, искренней, на которую уходило почти столько же энергии, сколько на защиту в суде.

— Привет, соня, — сказал он, ловко перекладывая омлет на тарелку. — Я диктовал заметки для дела. Ты же знаешь, я как тот самый присяжный из твоего любимого Диккенса — всегда готовлюсь за завтраком.

— Боже, только не начинай про Диккенса, — она подошла и чмокнула его в щеку, пахнущую мятным кремом для бритья. — У меня сегодня экзамены по «Большим надеждам». Я и во сне их вижу.

— Эстетка, — он пододвинул к ней тарелку. — Пип, между прочим, тоже жил ложью.

Лиза засмеялась, садясь за стол, и Джек увидел, как солнечный свет на мгновение остановился на её кольце с аметистом. Он подарил его ей в прошлом году за то, что она купила ему редкое первое издание Кафки. Тогда кольцо стоило три тысячи. Сейчас в его кармане лежал чек на десять тысяч, но кольца, которое действительно бы значило что-то, у него всё еще не было. Пока.

— Ты сегодня спасешь чью-то жизнь? — спросила она, отпивая кофе и глядя на него поверх чашки. В её глазах светилась вера. Абсолютная, слепая, опасная.

— Конечно, милая, — ответил Джек, пододвигая к ней солонку. — Каждый день я спасаю кого-то. Это моя работа.

Внутренний голос, холодный и циничный, тут же добавил: «Спасу того, кто заплатит. Платит хорошо. Платит вовремя».

Он отвернулся, чтобы помыть сковороду, но его рука замерла над раковиной, когда зазвонил его старый, видавший виды телефон на кухонном подоконнике. Определитель номера высветил имя, от которого у Джека пересохло во рту: «Мама».

— Я возьму на кухне, — сказал он, извиняясь, и нажал зеленую кнопку. — Привет, мам. Ты рано.

— Джек, сынок, я тебя разбудила? — голос матери был старческим, но цепким, как у бывшей медсестры, которая всю жизнь привыкла контролировать ситуацию. — Я звоню по поводу взноса за дом престарелых. Ты обещал перевести деньги на счет еще во вторник, а мне сегодня позвонили и сказали, что оплата не прошла.

Джек закрыл глаза и прислонился лбом к холодному кафелю стены. В его голове мгновенно пронеслась картина недельной давности: как он стоял в банке, с конвертом в руке, на котором было написано «Взнос за маму». И как в тот же вечер он встретился с судебным приставом Мартином — толстым, вечно потным человеком, который требовал «компенсацию за задержку» по делу одного автомобильного магната. Взнос, шесть тысяч долларов, ушли на подкуп.

— Мам, — голос его был удивительно ровным, даже веселым, — ты же знаешь этот банк, они такие бюрократы. Я перевел деньги еще вчера. Просто по какой-то причине обработка платежей занимает до сорока восьми часов. Какой-то новый регламент.

— Правда? — в голосе матери послышалось облегчение. — А они мне сказали, что если до пятницы не заплатят, то увеличат пеню.

— Не будут они ничего увеличивать, — заверил Джек, глядя в свое отражение в микроволновке. Искаженное, с вытянутым лицом и пустыми глазами. — Я же адвокат, мам. Я знаю их правила. Если что — я пришлю им официальное письмо на бланке. Они сразу прикусят языки.

— Сынок, ты мой золотой мальчик, — голос матери потеплел. — Ты такой заботливый. Я знаю, как тебе тяжело там одному.

— Всё хорошо, мам. Я справлюсь.

Он положил трубку и глубоко выдохнул. Пять минут спустя он уже сидел за столом напротив Лизы, которая доедала омлет и рассказывала про экзамены, а Джек кивал, поправляя манжеты. «Это я её щит, — думал он, глядя на улыбающуюся женщину. — Правда разрушит их мир. Значит, я буду лгать. Я несу эту ношу. Я сильный».

Но когда он поднялся, чтобы надеть свой любимый синий костюм, который он гладил каждое утро сам, потому что не доверял химчистке, он заметил, что его руки слегка дрожат. Джек сжал кулаки, заставив пальцы замереть. Только не сегодня. Сегодня у него — дело. Сегодня он снова будет богом.

Глава 2. Хищник в своей стихии

Зал суда третьего округа Спрингфилда был залит тем особенным, больничным светом, который делает лица людей плоскими и белыми, как у покойников. Высокие потолки, пыльные гербы Иллинойса и тяжелые дубовые скамьи — здесь всё было пропитано ложью, которую Джек Морган научился превращать в искусство. Сегодня у него было дело о мошенничестве: его клиент, владелец автосалона «Тройной А» мистер Гарольд Хиггинс, обвинялся в том, что продал более двух десятков автомобилей с серьезными дефектами, предварительно скрутив пробег и замаскировав следы аварий.

Улики были железными. Прокурор, молодой щеголь по имени Эдвард Трэвис, тащил в зал папку за папкой: показания экспертов, фото двигателей, свидетельские показания обманутых вдов и ветеранов, которые отдали свои сбережения за «автомобиль мечты» и получили груду металлолома. Джек сидел за столом, расслабленно поглаживая кончик галстука, и слушал обвинительную речь с почти скучающим видом. Хиггинс, толстый коротышка в мятом пиджаке, нервно пыхтел рядом, но Джек жестом велел ему молчать.

Когда пришла очередь защиты, Джек поднялся не спеша, одернул пиджак и прошел к трибуне. Он не смотрел на прокурора, он смотрел на присяжных. Четыре женщины и восемь мужчин — средний возраст за сорок, причем двое сидели в заднем ряду, сложив руки на груди, с явным скепсисом. Он заметил, как одна из присяжных, полная женщина в очках, то и дело поглядывает на прокурора с явной симпатией. «Опасная зона», — подумал Джек и перевел взгляд на стенографистку.

— Ваша честь, — начал он, и его голос наполнил зал мягким баритоном, в котором не было ни капли агрессии. — Прокурор Трэвис проделал колоссальную работу. Позвольте мне поблагодарить его за это. Он принес сюда фотографии, документы и даже эмоциональные заявления от потерпевших. Но это всё — декорации. Театр. Потому что ни одно из этих доказательств не доказывает главного: а именно, что мой подзащитный действовал с умыслом.

Он перевел дыхание и зафиксировал взгляд на присяжном номер шесть — мужчине с добрым лицом, который работал учителем в старшей школе. Джек знал, как работают учителя: они ненавидят несправедливость, но терпеть не могут циничных обвинителей.

— Вы видите перед собой монстра? — спросил Джек, указывая на Хиггинса, который старательно изображал раздавленное существо. — Я вижу перед собой человека, который ошибся. У которого был бизнес, который пошел ко дну. Который, как и многие из нас, пытался выжить. Да, он не досмотрел. Да, он проявил халатность. Но хотите ли вы отправить человека в тюрьму за халатность, когда рядом с ним сидит женщина, чей единственный свидетель — это обида на бывшего мужа?

Вот здесь Джек сделал свой коронный ход. Он вызвал главного свидетеля обвинения — пожилую леди, которая купила у Хиггинса машину для своего сына-инвалида. Миссис Филпот, приятная женщина, вся в кружевном воротничке, которая пришла в суд с надеждой на справедливость. Джек знал, что она недавно развелась. Значит, в ней тлеет обида на мужчин. Он решил сделать её орудием своей защиты.

— Миссис Филпот, — начал он, наклоняясь к ней с сочувствием, — вы говорили, что мистер Хиггинс продал вам машину, которая не заводилась зимой. Это страшно. Я сочувствую вашему сыну. Но скажите мне: в тот день, когда вы подписывали договор, вы видели у мистера Хиггинса его техника? Вы спрашивали, проверяли ли автомобиль перед продажей?

— Я… — миссис Филпот замялась. — Я не знаю, что я должна была спросить! Он сказал, что все проверено!

— Он сказал? — улыбнулся Джек, сверкнув белоснежными зубами. — А где в договоре купли-продажи, — он поднял документ, — написано слово «проверено»? Покажите мне. Вы читали договор, прежде чем подписать его?

— Ну… я…

— Вы не читали, — мягко, почти ласково продолжил Джек. — Потому что там мелкий шрифт. Но это не ваша вина. Это не вина мистера Хиггинса. Это вина системы. Однако, скажите мне, миссис Филпот, разве ваш бывший муж не был механиком?

В зале повисла тишина. Глаза присяжных расширились. Прокурор Трэвис дернулся, пытаясь возразить, но Джек уже катился по наклонной, как тяжелый валун.

— Видите ли, я нашел информацию, что ваш бывший муж, мистер Роберт Филпот, работал в автосервисе напротив автосалона «Тройной А». Он мог бы посмотреть машину. Он мог бы сказать вам: «Не бери эту». Но он этого не сделал, верно? Вы развелись горько. Он не захотел вам помогать. И теперь вы пришли обвинять в своей боли чужого человека?

Миссис Филпот покраснела до корней волос, её руки задрожали. Она сжала кружевной платок в кулаке и выкрикнула, забыв о судебном этикете:

— Как вы смеете! Это совсем другое! Вы не знаете, что он со мной сделал! Вы не имеете права!

Судья дважды стукнул молотком. Джек развел руками, глядя на присяжных с выражением «вы всё слышали».

— Ваша честь, — сказал он громко. — Я не хочу использовать боль миссис Филпот. Я просто хочу показать, что здесь нет умысла. Есть цепь случайностей, недосмотров и личной драмы. Мой клиент, мистер Хиггинс, продал машину, но он не заставлял миссис Филпот подписывать договор вслепую. Это был её выбор. Свободный выбор взрослой женщины.

Через сорок минут присяжные вернулись с вердиктом: «Не виновен».

В коридоре, когда Хиггинс тряс его руку, рассыпаясь в благодарностях, Джек чувствовал привычный холодный триумф. Победа была на вкус, как дешевый виски — терпкая, обжигающая, но пустая. Он проводил клиента и уже собирался уйти, как к нему подошел старик в поношенном пальто — отец одного из потерпевших, того самого ветерана, который отдал последние деньги за сломанный фургон.

— Ты — мусор, Морган, — прошептал старик, заглядывая ему в глаза с такой ненавистью, что у Джека на миг перехватило дыхание. — Ты не адвокат, ты убийца. Ты убиваешь веру людей в справедливость. Когда-нибудь ты сгниешь в своей собственной лжи.

Джек не ответил. Он только улыбнулся той же безупречной улыбкой и прошел мимо, чувствуя, как старик смотрит ему в спину. Войдя в свой пустой кабинет — небольшое помещение с видавшими видами креслами и бюстом Линкольна на полке, — он закрыл дверь, щелкнул замком и подошел к зеркалу, висевшему на стене.

Он смотрел на свое отражение: черные волосы, зачесанные назад, морщины у глаз, дорогой пиджак, безупречная улыбка. «Победитель», — подумал он. «Я выиграл. Опять. Они все против меня, но я выигрываю. Старик не прав. Мусор — это те, кто проигрывает. Я — архитектор. Я строю этот мир по своему усмотрению».

Он провел пальцем по стеклу, стирая воображаемое пятно. И в этот момент он не увидел в отражении ни лжи, ни страха. Он видел только власть. Власть над фактами, над судьями, над жизнями. Джек Морган был здесь королем, и ни одна моральная проповедь не могла лишить его этого трона.

Глава 3. Семейный ужин

Родительский дом Джека находился на окраине Спрингфилда, на тихой улице, засаженной старыми кленами, которые в это время года облетали, устилая газон золотой коркой. Это был дом, где прошло его детство, где по коридорам до сих пор пахло свежим печеньем и дешевым табаком отца. Томас Морган, бывший полицейский, который вышел на пенсию десять лет назад, был человеком старой закалки. Он считал, что в мире есть черное и белое, а закон — это не игра, а святая святых. Ирония судьбы заключалась в том, что Томас никогда не знал, кем стал его сын. Он верил, что Джек работает в «муниципальном департаменте по правовым вопросам» и помогает людям оформлять страховки.

Джек въехал на своем «форде» с пробегом на подъездную дорожку, заглушил двигатель и замер на минуту, глядя на освещенные окна. Там, внутри, за столом, сидели его родители, которые гордились им. И это чувство было для Джека одновременно бальзамом и ядом. Он не мог жить без их уважения, но каждый раз, чтобы его получить, он должен был топтать собственную правду.

Лиза осталась дома — у неё была мигрень. «Так даже лучше», — подумалДжек, открывая входную дверь и тут же попадая в объятия запаха домашней индейки и картофельного пюре. Мать, Мэри Морган, высокая, слегка сутулая женщина с седыми волосами и ясными глазами, тут же засуетилась вокруг него.

— Джек, сынок! Ты голодный? Я знаю, ты не любишь есть на бегу, я специально зажарила твою любимую грудку, — она поцеловала его в щеку, и Джек почувствовал знакомый укол вины. Её ладони были сухими и теплыми, такими же, как в детстве.

— Мам, я же говорил, не надо ждать меня. Я мог задержаться в суде.

— Ничего, ты же наш главный добытчик, — улыбнулся отец из гостиной, где сидел в своем потертом кресле-качалке и читал вечернюю газету. Томас был грузным, с натруженными руками и седой щетиной, которая всегда казалась небритой, даже когда он брился. Он отложил газету, снял очки для чтения и прищурился на сына. — Как там твоя бумажная волокита, сын? Все страховки оформляешь?

— Всё по плану, пап, — Джек подошел и пожал отцу руку, крепко, по-мужски, стараясь не смотреть в сторону газеты, где на второй полосе красовался заголовок: «Владелец автосалона оправдан благодаря адвокату Моргану».

Он перевел дыхание. За ужином мать накладывала ему гигантские порции, приговаривая, что он слишком худой, что работа в суде его иссушает, и что ему надо жениться на Лизе уже, наконец. Джек слушал её вполуха, кивал, ел и пытался наслаждаться моментом, но где-то в глубине сознания пульсировала мысль о тех шести тысячах, которые он не перевел на её счет.

— Кстати, Джек, — вдруг сказал отец, прожевав кусок индейки, и его голос стал серьезным, почти официальным. — Я вчера разговаривал с Эдди, который работает в окружном суде. Он упомянул, что слышал твое имя в связи с делом этого… как его, Хиггинса. Того самого владельца автосалона.

У Джека внутри всё оборвалось. Он поднес ко рту стакан с водой, чтобы выиграть время. Мать удивленно посмотрела на мужа, а потом на сына.

— Джек, — повторил отец, отодвигая тарелку. — Ты ведь не защищал эту мразь, правда? Я читал про это дело в газете. Продавал старые машины, как новые. Обманул полгорода. Ты же не работал на него?

Джек поставил стакан на стол. Его лицо оставалось абсолютно невозмутимым. Он даже позволил себе легкую, снисходительную улыбку, как будто отец сморозил что-то смешное.

— Пап, — сказал он, и голос его звучал мягко, как шелк, — ты же знаешь, я работаю в муниципалитете. Я не веду дела частных клиентов. Меня перепутали с моим бывшим коллегой, Джейком Мориссоном. Мы с ним похожи по фигуре. Он сейчас защищает эту публику, а я был на стороне потерпевших. Я даже давал консультации прокуратуре по этому делу, чтобы они построили обвинение сильнее.

Мать тут же вздохнула с облегчением и перекрестилась:

— Слава Богу. А я уж думала, что ты связался с этим безобразием. Ты же у меня всегда был правильный, как отец.

Томас нахмурился, но его лицо смягчилось. Он снова взял вилку, но всё еще смотрел на сына с какой-то странной, отцовской подозрительностью, которая была старше любых слов.

— Значит, перепутали, — повторил он медленно. — А я смотрю в газете фотографию, и мне кажется — ну вылитый ты. Те же глаза. Та же улыбка.

— Пап, газеты печатают чёрно-белые снимки, да еще и с ракурса. Все адвокаты похожи друг на друга, когда в костюмах. Это как копы, вы все одинаковые на фото, — Джек усмехнулся, подмигнув матери, чтобы разрядить обстановку.

— Ты прав, — кивнул Томас, но его левая бровь слегка дернулась, как это всегда бывало, когда полицейский нюх брал верх над отцовской любовью. — Ну, дай Бог, чтобы так. Потому что если бы я узнал, что мой сын, которого я учил честности, защищает жуликов, я бы… я бы не пережил, наверное.

— Пап, не переживай, — сказал Джек, накладывая себе добавки, чтобы скрыть побелевшие пальцы. — Твой сын всегда на правильной стороне. Я ж с твоими генами. Правда и только правда.

Он чувствовал, как внутри нарастает тошнота, идущая из самого нутра — там, где совесть, которую он почти убил, еще цеплялась за жизнь, высасывая из него последние силы. Когда ужин закончился, он помог матери убрать посуду, постоял у газовой плиты, глядя в окно на темнеющий сад, и глубоко вздохнул. Он вдохнул холодный воздух, который врывался в форточку, и тот обжег легкие, как спирт.

«Я их щит, — повторял он про себя, словно мантру. — Я спасаю их от этого уродливого мира. Правда разрушит их спокойствие. Всё, что я делаю, я делаю ради них. Потому что если они узнают, кто я есть на самом деле — они умрут. А я не позволю им умереть. Значит, я продолжу лгать. Лгать красиво. Лгать с любовью».

Он вышел из дома под тихое «приезжай еще, сынок» и сел в машину. Но прежде чем завести двигатель, он опустил голову на руль, стиснув зубы. В салоне пахло кожей и виски, который он прятал в бардачке. Джек открыл его, открутил пробку и сделал глоток прямо из горлышка.

— Ты — жалкий актер, Морган, — прошептал он сам себе. Но тут же встряхнул головой, сжал челюсти и завел мотор. Завтра у него новая встреча. Новый клиент. Новая ложь.

Глава 4. Клиент, который меняет всё

Следующий день начался для Джека не с кофе, а с резкого, настойчивого звонка в дверь его офиса, который раздался ровно в восемь утра. Секретаря у него не было — он не мог позволить себе нанять человека, который бы видел и слышал слишком много, и это была его принципиальная позиция: ни одной живой души за порогом святая святых, кроме него самого. Поэтому когда дверь, которую он забыл запереть на ночь, открылась от сквозняка, Джек едва не выронил кружку с обжигающим черным кофе.

На пороге стоял мужчина лет сорока пяти, одетый в слишком большой для него бежевый плащ, который, казалось, был куплен ещё в прошлом веке. Он был невысок, с залысинами на лысеющей голове, с бледным, испуганным лицом бухгалтера, который всю жизнь сидел над цифрами, а теперь вынужден был говорить за себя. Его тонкие пальцы нервно сжимали края потрепанной кожаной папки, из которой торчали какие-то бумаги. Звали его Скотт Хейл.

— Мистер Морган? — голос Скотта был тихим, почти шепотом, словно он боялся, что кто-то подслушивает их за дверью. — Простите, что так рано. Я не мог спать. Мне сказали, что вы — единственный в городе, кто берется за безнадежные дела.

Джек окинул его взглядом профессионального оценщика. Этот человек не был похож на клиента с деньгами. Его плащ был дешевым, ботинки — поношенными, а под глазами залегли такие темные круги, что казалось, будто он не спит уже неделю. «Бесплатный клиент», — мелькнула циничная мысль в голове Джека. «Или тот, кто принесет проблемы». Но он уже давно усвоил правило: самый страшный клиент часто выглядит как жертва, а самый выгодный — как нищий.

— Проходите, мистер Хейл, — сказал Джек, указывая на стул напротив своего стола. — Садитесь. И рассказывайте. У вас есть десять минут, пока я не уехал в суд.

На самом деле суда не было, но Джек всегда говорил это, чтобы сразу обозначить доминирование и чтобы клиент не расслаблялся и говорил по существу.

Скотт сел на краешек стула, как воробей на проводе, и начал, запинаясь:

— Меня обвиняют в убийстве. В непредумышленном. Они говорят, что я убил своего коллегу, Генри Уолша. Но я не убивал. Я клянусь вам, мистер Морган, я не убивал. Я даже мухи не могу обидеть, я же бухгалтер, я работаю с цифрами. Как я могу кого-то убить?

— Успокойтесь, — Джек откинулся на спинку кресла, крутанувшись на стуле, и закинул ногу на ногу. — Сначала по фактам. Где и когда?

Скотт открыл папку дрожащими руками и протянул Джеку копии полицейского протокола. Джек пробежал их глазами, быстро улавливая суть. Тело Генри Уолша было найдено в офисе строительной компании «Мидас Констракшн» в ночь на прошлую пятницу. Причина смерти — удар тупым тяжелым предметом по голове. Орудие не найдено. Офис, по словам самого Скотта, закрывался в десять вечера; он остался допоздна, чтобы сдать месячный отчет. На камерах видеонаблюдения его засняли уходящим в одиннадцать вечера, а тело Уолша нашли утром. Но была загвоздка: на месте преступления нашли часы Скотта, которые он потерял неделю назад, и волосы, которые предварительная экспертиза определила как его.

— Часы, — Джек положил бумаги на стол. — Скажите, мистер Хейл, когда вы потеряли часы?

— Неделю назад, — сглотнул Скотт. — Я… я даже не знаю, где я их потерял. Может быть, в машине, может быть, в офисе. Но я не был в кабинете Уолша в ту ночь!

— А где вы были в ту ночь?