Скажи мне, кто твой враг

Она смотрела на него. На идеально завязанный галстук, аккуратную линию челюсти. В его серые глаза, которые смотрели на неё с безразличием. Она была просто деталью в его сложной стратегии. В ней всё кипело от возмущения. Она хотела выплеснуть на него все слова, которые крутились в голове. О том, что он манипулятор, а она не продаётся. Что она лучше умрёт, чем согласится на это унижение!

Но мамино лицо стояло перед глазами. Бледное, усталое, с тёмными кругами вокруг глаз. И голос врача, который сказал: «Не протянет и года».

— Я не соглашусь, — воскликнула она. Слова прозвучали слишком высоко, ломко. — Я не буду вашей игрушкой.

Таня выбежала из кабинета. Стеклянная дверь хлопнула, звук разнёсся по пустому коридору. Она не смотрела назад. Она так бежала до лифта. Нажала на кнопку с такой силой, что ноготь сломался.

Лифт не открывался целую вечность. Таня стояла в коридоре, прижимаясь спиной к холодной стене, и пыталась отдышаться. Сердце колотилось. Она слышала его, заглушавшего мысли.

Наконец двери разъехались, и она шагнула внутрь. Нажала на первый этаж. Лифт начал спускаться плавно, и в его зеркальных стенах она увидела отражение.

Таня смотрела на себя. На растрёпанные волосы, покрасневшие глаза. Бледное лицо, на котором застыло выражение паники. Вцепившуюся в поручень, что побелели пальцы. Поняла, что не может отказаться. У неё нет права на гордость. На вспышку возмущения, которая так красиво выглядела в кабинете и так жалко — здесь. В зеркале лифта.

Он был прав во всем. Использовал её отчаяние. У неё действительно не было выбора.

Лифт остановился, двери открылись в пустой вестибюль. Таня вышла, прошла мимо охраны. Не взглянула на дежурного. Остановилась на крыльце. Холодный ветер с Камы ударил в лицо, и она пыталась прийти в себя.

Домой она ехала, глядя на тёмные окна домов, мелькающие за стеклом трамвая. Свиридов дал ей папку с контрактом. Она не взяла её. Оставила папку на столе. И теперь там, в холодном кабинете, лежали страницы, которые могли спасти её маму.

Она не взяла её, но помнила каждое слово. «Финансовая помощь покроет все ваши текущие проблемы. Включая операцию для вашей матери».

Трамвай дребезжал на рельсах. Таня закрыла глаза, пытаясь прогнать эти слова. Но они возвращались, снова и снова. Как навязчивый мотив, от которого невозможно избавиться.

Дома она не стала раздеваться. Прошла в свою комнату, села на край кровати. Долго смотрела в стену, покрытую старыми обоями. Телефон лежал на тумбочке экраном вверх. Она смотрела и на него. Знала, что у неё есть номер Свиридова. Знала, что она может позвонить ему прямо сейчас и сказать: «Я согласна».

Но она не могла. Гордость не позволяла. Страх перед неизвестностью.

Она лежала в кровати, смотрела в потолок и думала о нём. О том, как он сидел в своём кресле, склонив голову набок, и смотрел на неё холодными серыми глазами. Надменно говорил о сделке, расчёте, выгоде. Упомянул маму. Уверенно. Знал, что это сработает.

Она ненавидела его за это. Так сильно, что внутри всё сжималось. Но ненависть не давала ответов. И не оплачивала счета.

Где-то за окном раздался сигнал машины. В соседней квартире включили телевизор. Таня лежала и смотрела в потолок. Перед глазами стоял контракт, который она не взяла. Пункты. Сроки. Условия. И в голове крутилась одна фраза, которую она никак не могла прогнать:

«Безумие, — думала она. Слова эти стучали в висках молотком, — я не могу, не должна…»

Она села на кровати, взяла телефон. Открыла контакты. Имя Свиридова светилось на экране. Целую минуту она смотрела на него, не в силах нажать на кнопку вызова.

«Если я позвоню, — думала она, — я продам себя. Стану его инструментом. И я никогда не смогу смотреть людям в глаза».

Но, маме нужна была помощь. И это было важнее, чем гордость, страх и прочие глупости. Важнее, чем всё.

Таня отбросила телефон на кровать и закрыла глаза. Не сегодня. А завтра она придёт в его кабинет. И скажет «да». Потому что другого выхода у неё не было.

«Это безумие, — повторила она про себя, и слёзы наконец потекли по щекам, горячие и солёные. — Но так надо. И все».

Она сжала подушку в руках, прижалась к ней лицом. Завтра её жизнь изменится.

Н азад дороги нет.

Глава 3. ПОСЛЕДНЯЯ СОЛОМИНКА

Утро началось с того, что Таня не услышала будильника. Она проснулась, когда кто-то громко хлопнул дверью в соседней квартире. Резко села на кровати, голова раскалывалась от боли. Она не помнила, как заснула. Вчерашние слёзы, мысли о контракте, маме, Свиридове. Всё это смешалось в один тягучий кошмар, не отпускавший её до самого утра.

Она посмотрела на телефон. Семь сорок пять. Опаздывать нельзя. Таня вскочила, натянула первое попавшееся платье — серое, длинное, с высоким воротом. Кое-как расчесала волосы и выбежала из дома, даже не позавтракав. В кармане пальто лежало сорок рублей на трамвай. Всё, что у неё есть до зарплаты. Которой уже не будет.

В офисе было тихо. Обычно по утрам слышались голоса. Кто-то смеялся, ругался на кофеварку. Сегодня стояла такая гнетущая тишина, что было слышно, как гудят лампы дневного света. Все сидели за своими столами и делали вид, что работают. Но никто не работал. Все ждали. С ужасом.

Таня прошла к своему столу, не глядя по сторонам. Она не хотела видеть лица коллег. Общий страх, отражающийся в каждом взгляде. Села, включила ноутбук и уставилась в монитор, ничего не видя перед собой.

— Тань, — шепнула Марина, подкатываясь на своём кресле. — Ты видела? Смирнова пришла.

Таня повернула голову. Через стеклянные перегородки было видно, как Ольга Николаевна идёт по коридору в своём белоснежном брючном костюме. Крепко сжимая в руках планшет. За ней плелась женщина с унылым лицом. Надежда Петровна, экономист лет пятидесяти, которая работала в компании со дня её основания.

— Куда её? — спросила Таня, хотя уже знала ответ.

— Увольнять, — прошептала Марина. — Смирнова уже час по кабинетам ходит. Сначала уволила Сергея из отдела закупок, потом Людмилу из бухгалтерии. Теперь вот Надежду Петровну.

Таня смотрела, как Надежда Петровна проходит мимо их сектора. Женщина шла с прямой спиной, держала голову высоко, но глаза у неё были красными. Она просто шла, несла в руках коробку с личными вещами. Никто из коллег не осмелился поднять на неё взгляд.

Когда она проходила мимо стола Тани, их глаза встретились. Взгляд Надежды Петровны был пустым. Там не было ни злости, ни обиды, ни даже удивления. Только пустота. Такая появляется, когда человек теряет всё, чем был жив двадцать лет.

— Держитесь, Танюша, — прошептала она и пошла дальше.

Таня смотрела ей вслед, ощущая, как холодеют ноги. Надежда Петровна отдала этой компании двадцать лет. И её уволили в один день. Без объяснений и жалости. Без единого слова благодарности. Подписала приказ, собрала вещи и ушла. Как ненужная бумажка, которую выбросили в мусорную корзину.

Ольга Смирнова стояла в самом центре прохода. Перекрывая движение, словно шлагбаум. Ее узкие, без единой морщинки губы были плотно сжаты. А взгляд, устремленный на циферблат наручных часов, казался тяжелым, почти осязаемым. Она не просто смотрела на часы. Она сверяла его со своим внутренним хронометром. Проверяя, укладывается ли этот бесконечный, тягучий вторник в утвержденный график совещаний. Каждое тиканье секундной стрелки отдавалось в ее голове щелчком метронома, отмеряющего чью-то судьбу.

— Марина, — голос Ольги прозвучал негромко, но в напряженной тишине открытого пространства его услышали все, кто сидел поблизости. Только ледяная деловая формальность. — Зайдите ко мне через двадцать минут. Есть разговор.

Пальцы Марины рефлекторно вцепились в запястье Тани, сидящей рядом. С такой силой, что под ногтями побелела кожа. Таня вздрогнула, но не отстранилась.

— Меня тоже уволят, — выдохнула Марина одними губами, не в силах поднять взгляд от стола. Ольга не стала бы вызывать просто так — это не в ее стиле. Если бы речь шла о текущем проекте, написала в корпоративный мессенджер. Вызов в кабинет лично означал только одно: конвейер, папка с расчетом компенсации и стандартная фраза: «Мы вынуждены оптимизировать штат».

Таня наклонилась ближе к подруге. Стараясь, чтобы голос звучал уверенно, хотя внутри у самой все сжималось от липкого страха. Она знала этот взгляд начальницы и отработанную схему. «Не уволят», — прошептала она свистящим шепотом, с пересохшим горлом. Таня пыталась придать голосу бодрость, но тот предательски срывался в фальцет. — Ты нужна компании. Ты закрывала отчетность в прошлом квартале, когда все разбежались. Ольга это помнит.

Но даже произнося эти слова, Таня не верила им ни на грош. Она прекрасно знала, как работают такие механизмы. В новой структуре, о которой вполголоса судачили в курилке, не останется места для простых аналитиков. Для тех, кто просто хорошо делает свою работу. «Оптимизация» — это красивый термин для чистки. Останутся только волки. Те, кто приносит реальные деньги. Кто умеет вовремя кивать и вписываться в регламенты. И те, у кого за спиной стоит мощный отдел или покровитель в кресле этажом выше.

А у Марины не было защиты. Как и у самой Тани.

Таня почувствовала, как ладонь становится влажной от пота. С ненавистью поняла, что не может предложить подруге ничего, кроме этого вранья. Марина поднялась и пошла в сторону кабинета с табличкой «HR», как на эшафот. И Таня ничего не смогла сделать, чтобы ее остановить. Она сидела здесь, в этом душном опенспейсе, слушала гул кондиционера и ненавидела себя за беспомощность.

Тишина вокруг сгущалась. Кто-то делал вид, что печатает, кто-то притворно бодро говорил по телефону. Но все они, краем глаза, следили за Мариной. Прикидывая, кто следующий.

Собеседование в компании «УралКонсалт» было назначено на одиннадцать часов. Таня пришла за десять минут до начала. Сидела в приёмной, сжимая в руках папку с документами. Колени тряслись. Она долго готовилась к этому собеседованию. Изучала компанию, ее проекты и методологию. Была уверена, что справится.

Рекрутер оказалась молодая женщина с приятной улыбкой. Она задавала стандартные вопросы, смотрела в резюме, кивала. Таня уже почти поверила, что у неё есть шанс. Но в конце рекрутер мягко улыбнулась и сказала:

— Татьяна Сергеевна, вы очень хороший специалист. Но вы слишком специализированы для нашего профиля. Нам нужен универсальный сотрудник, а у вас слишком узкая экспертиза в стратегическом планировании.

— Но я хорошо обучаема, — заторопилась Таня. — Быстро адаптируюсь. Я стрессоустойчива и трудоориетирована.

— Я понимаю, — рекрутер покачала головой. — Но мы ищем готового специалиста. Извините.

Таня вышла из офиса и стояла на улице, глядя на серое небо. Дождь начинался снова, мелкий и противный, как вчера. Она стояла под козырьком. А внутри разрасталась пустота. Такая же, которую она видела в глазах Надежды Петровны. Которая забирала её по кусочку. Каждый день, каждую минуту.

Она пошла в кафе на улице Ленина. Маленькое кафе-кондитерская, с витриной, где продавали пермские пряники. Она часто заходила сюда за кофе перед работой, когда могла позволить себе лишние сто рублей. Сегодня она не могла.

Но зашла. Потому что больше идти было некуда. Ей нужно было сесть, перевести дыхание и подумать. Как жить дальше.

Она заказала самый дешёвый кофе — американо, без сахара, — и села за столик у окна. В кошельке осталось семьсот рублей. И больше ничего. К горлу подступал ком.

За окном проезжали машины, шли люди. Смеялись, разговаривали по телефону. А она сидела, с потухшим взглядом, сжимала в руках бумажный стаканчик. Понимала, что её жизнь превратилась в руины за какие-то два дня. Вчера у неё ещё была надежда. Сегодня — только страх и пустота.

Звонок из больницы раздался ровно в час дня. Таня увидела номер на экране. Сразу поняла, что случилось что-то плохое. Ей никогда не звонили просто так. Только когда маме становилось хуже.

— Татьяна Сергеевна, — голос медсестры был встревоженным. — Приезжайте, пожалуйста. Состояние пациентки нестабильное.

Таня не помнила, как добежала до трамвая. Не помнила, как ехала, смотрела в окно и считала остановки. Мысленно умоляя трамвай ехать быстрее. Потом она бежала по улицам, не чувствуя ног. Единственной мыслью в голове было: «Только не сейчас. Пожалуйста, не сейчас».

В больнице пахло хлоркой и какой-то приторной химией, от которой тошнило. Таня бежала по длинному коридору кардиологического отделения. Автоматически считая плитки на полу, коридор казался бесконечным. Наконец, она влетела в палату.

Мама лежала на кровати с закрытыми глазами. Лицо было землистым. Рядом стоял Сергей Иванович, заведующий отделением, и смотрел на монитор, где бежала линия пульса.

— Что случилось? — выдохнула Таня.

— Криз, — сказал врач коротко. — Сердце не выдерживает. Мы стабилизировали её, но это временно.

— Временно? Что значит временно?

Сергей Иванович снял очки и посмотрел на неё так, что Таня всё поняла без слов.

— Татьяна Сергеевна, — проговорил он тихо, — не хочу вас пугать. Но я обязан быть честным. Без операции никаких гарантий дать мы не можем. Если мы проведём операцию в ближайшие два месяца, шансы на восстановление высоки. Это максимум. И даже после этого восстановительный период будет тяжёлым — больницы, лекарства, постоянный контроль. Но без неё… — он развёл руками, — она не выдержит следующего криза.

Таня смотрела на маму. На её бледное лицо, тонкие руки, которые лежали поверх одеяла. Смотрела и не могла дышать.

— Сколько у меня есть времени? — спросила она, хотя уже знала ответ. Сергей Иванович пожал плечами. Вчера?

Таня кивнула, не чувствуя ничего. Внутри было так пусто, что даже боль ушла. Остался только холодный, ледяной расчёт. Мысль, бившаяся в голове, как пойманная птица: «Я знаю, что делать».

Она вышла в коридор и села на жёсткую скамейку у окна. Перед глазами были старые тополя, которые росли во дворе больницы. Их ветви тянулись к серому небу, мокрые от дождя. Мимо Тани катилась тележка с лекарствами. Медсестра в белом халате толкала её, и колёса противно скрипели по линолеуму.

Она посмотрела на свои руки. Мелкая, противная дрожь, которую она не могла остановить. Она сжала пальцы в кулак, но дрожь не прошла. Она снова разжала их и посмотрела на телефон, который лежал на коленях.

В контактах светилось: «А. Д. Свиридов».

В голове крутились его: «Вы не из тех, кто сдаётся. Но вы из тех, кому нужна опора. И я могу вам её дать».

Она ненавидела его за это. Ненавидела так сильно, что внутри всё кипело. Но ненависть не поможет. Не спасёт маму.

Таня открыла диалог. Она несколько раз промахивалась по клавишам. Смотрела на экран и не могла заставить себя написать. Но в палате, за тонкой стеной, лежал единственный человек, который любил её по-настоящему. И ради которого она была готова на всё.

Таня закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Когда она открыла их, больше не было слёз. Только холодная, ледяная решимость.

Она напечатала: «Я согласна».

Сообщение улетело в пустоту. Таня смотрела на экран. Она убрала телефон в карман и поднялась со скамейки. Ноги не слушались, но она заставила их идти. В палату, к маме. Которая должна жить, чего бы это ни стоило.

Вошла в палату и села рядом с кроватью. Мама спала, дыхание было ровным, почти спокойным. Таня взяла её за руку, сжала тонкие холодные пальцы и прошептала:

— Всё будет хорошо, мам. Я всё сделаю. Не бойся.

Таня знала, что это правда. Она сделает всё. Заплатит любую цену. Даже если это цена — её гордость и право выбора.

Когда на кону жизнь близкого человека, гордость становится роскошью.

Не каждый может такое себе позволить.

Глава 4. ДОГОВОР

Дождь не прекращался ни на минуту. Он шёл с самого утра. Таня стояла у входа в кафе на набережной. Вода просачивалась сквозь тонкие подошвы туфель и добиралась до кожи. Таня смотрела на стеклянный павильон, где горел тёплый свет, и не могла заставить себя войти.

Она уже дважды обошла квартал, прежде чем решилась. Сердце колотилось так, что она слышала его в ушах. Ладони вспотели. Горло пересохло. Она смотрела на своё отражение в стеклянной витрине и видела бледную, испуганную женщину. Которая вот-вот влезет в самую безумную авантюру в своей жизни.

Но в кармане пальто лежал конверт. Тот самый, что он прислал с курьером утром. С авансом, который она уже перевела в больницу. Мама получила операцию. Теперь все будет хорошо. У мамы. Ради этого Таня могла переступить через многое. А уж через себя, тем более.

Она толкнула дверь и вошла. Звякнул нежно колокольчик у входа.

Внутри было тепло. Пахло свежесваренным кофе, ванилью и чем-то приятным — то ли выпечкой, то ли карамелью. Кафе было почти пустым. Только пара посетителей за дальними столиками и официант, который протирал стойку. У самого окна, за столиком с видом на Каму и Коммунальный мост, сидел Свиридов.

Он увидел её сразу. Поднял голову от бумаг, лежавших перед ним. Его серые глаза на мгновение задержались на ней. Таня не знала, как он видел ее в этот момент. Растрёпанные волосы, мокрое пальто, бледное лицо. Серая мокрая мышь, загнанная котом в ловушку. Смешно. Но он не отвел взгляда. Внимательно смотрел, пока она шла к его столику. На его губах не было ни улыбки, ни насмешки. Только спокойное, внимательное наблюдение. За предметом договорных отношений.

— Присаживайтесь, — вежливо сказал он, когда она подошла. Указал на стул. Но не привстал, не ухаживал. Деловой партнер на встрече двух контрагентов.

Таня положила сумочку на колени и подняла глаза на него. Он был хорош. Идеален. Тёмно-серый костюм, галстук в тонкую полоску, белая рубашка с идеально завязанным узлом. Выглядел так, будто только что вышел с конференции высокого уровня. А не сидел в дешевом пустом кафе в дождливый вечер. Никаких признаков усталости, следов волнения. Безупречный контроль. Снисходительная полуулыбка. Буквально, благотворительный жест. Благодетель. Черт бы его подрал.

— Кофе? — спросил он.

— Нет, — злобно ответила она, хотя в горле пересохло. Она не хотела принимать от него ничего лишнего. Даже чашку кофе.

Свиридов усмехнулся, блеснул великолепными зубами и подозвал официанта.

— Два капучино, — распорядился он, не сводя с неё глаз. — Один с сахаром, один без.

— Откуда вы знаете, что я пью без сахара? — настороженно спросила Таня и вся подобралась.

— Я знаю о вас всё, Татьяна Сергеевна, — повторил он свою фразу, не отводя от нее пронзительного взгляда. Таня почувствовала, как по спине пробежал холодок. — Иначе я не был бы хорошим стратегом. Лучшим.

Официант принёс кофе. Таня взяла чашку в руки, согревая ладони о тёплый фарфор. За окном моросил дождь, капли стекали по стеклу. За ними было видно, как серая Кама медленно несёт свои воды под мост. Внутри кафе было тихо, уютно, почти интимно. И эта камерность казалась ей неправильной.

— Перейдём к делу, — она резко поставила чашку на стол. — Давайте ваш договор.

Свиридов протянул ей папку. Таня взяла её, открыла. Бумаги были распечатаны на плотной офисной бумаге, каждый пункт выделен жирным шрифтом. Начала читать. С каждой строкой чувствовала, как внутри закипало возмущение.

Таня взяла договор и принялась читать, с трудом фокусируясь на строчках. Первый пункт ударил отрезвляющей конкретикой.

«1. Брак заключается сроком на шесть месяцев».

Шесть месяцев. Не год, не бессрочно, не до первых серьезных разногласий — ровно сто восемьдесят дней. Словно Свиридов брал ее в аренду, как квартиру или автомобиль, с четким сроком лизинга. Она представила календарь, прокрутила в голове месяцы. От этой датированной клетки сжимается горло. Второй пункт оказался еще жестче.

«2. Стороны обязуются совместно проживать по адресу: г. Пермь, ЖК «Панорама», ул. Набережная, д. 12, кв. 45».

Таня прочитала адрес дважды. Перед глазами всплыла чужая квартира со странными стенами, мебелью, запахом. Она понимала, что это не просто формальность. Свиридов вписывал ее в свое пространство, стирая её собственное. Делая ее частью интерьера, как дорогую, но функциональную вещь. Третий пункт заставил ее поморщиться.

«3. Стороны обязуются посещать совместные мероприятия в статусе супругов».

В статусе супругов. Таня почти физически ощутила, как она улыбается чужим людям, изображая счастье. Она представила фуршет с шампанским и тосты «за молодых», за которыми не будет ни любви, ни даже простой симпатии. Только холодная актерская игра.

Четвертый пункт ударил по самолюбию.

«4. Стороны обязуются не разглашать условия настоящего договора третьим лицам».

Значит, она должна будет врать. Всем. Маме, подругам, коллегам. Смотреть в глаза людям, которые ее знают, и рассказывать сказку о внезапной любви. Романтике. О том, как всё случилось. Она не сможет позвонить ночью и завыть в трубку, что всё это фарс. Пункт четвертый запечатывал ей рот.

Пятый пункт был хуже.

«5. Стороны не имеют права на личные отношения с третьими лицами, способные нанести ущерб репутации брака».

Ей запрещали даже дышать в сторону кого-то, кто мог бы стать важным. Свиридов не просто брал её в жены. Он отрезал ей пути к отступлению, лишал любых вариантов. Она должна была принадлежать ему целиком. Даже если между ними не было ничего, кроме бумаги. Таня сжала зубы.

Но шестой пункт раздавил окончательно.

«6. Супружеские обязанности...»

Она остановилась. Перечитала пункт ещё раз, медленно, шевеля губами, пробуя текст на вкус. Слова не менялись и не исчезали. Не превращались в шутку. Таня подняла взгляд на Свиридова. Он сидел напротив, неподвижный, и смотрел на неё в упор. В его серых, почти прозрачных глазах не читалось ничего. Ни предвкушения, ни насмешки, ни даже тени вожделения. Только холодный, выверенный до миллиметра, расчёт. Он просчитывал её реакцию ещё до того, как она открыла рот.

— Это что? — спросила она дрогнувшим голосом. Она ткнула пальцем в шестой пункт, с силой надавив на бумагу. — Вы серьёзно?

— Стандартный пункт в подобных контрактах, — ответил он ровным, безжизненным тоном, будто речь шла о комиссионных или страховке. — Абсолютная норма.

— Я не буду спать с вами. — Таня оттолкнула от себя документы. Они с шелестом съехали по гладкой столешнице, едва не упав на пол. — Я не для этого согласилась. Я согласилась играть роль. Но не это.

— Знаю.

Он не дернулся, не попытался ее успокоить или оправдаться. Свиридов медленно, почти церемонно взял со стола свою матовую, увесистую ручку и протянул её Тане. Его жест был спокоен до жути. Он давал ей выбор. Знал, что выбора у неё нет.

— Вычеркните то, что вас не устраивает, — доброжелательно предложил он.

Таня взяла ручку предательски задрожавшими пальцами. Она провела черту по шестому пункту с такой силой, что острие почти прорвало бумагу. Оставило на столе тонкую белую борозду. Затем перечитала оставшиеся пункты, всматриваясь в каждую запятую. Поняла, что даже без шестого пункта договор остаётся очень цивилизованной клеткой. Тогда она твердой рукой, хотя пальцы все ещё мелко подрагивали, дописала внизу:

«Пункт 7. Стороны не имеют права вторгаться в личное пространство друг друга. Никаких посягательств на свободу и личную жизнь, кроме случаев, предусмотренных пунктами 2 и 3».

Таня отложила ручку, подняла глаза и встретилась с ним взглядом. Она видела, как на мгновение в его лице мелькнула искра. Не понятно, то ли удивления, то ли невольного уважения. Он не ожидал, что она окажется такой жесткой и цепкой.

— И добавьте, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал тверже, — что я имею право в любой момент расторгнуть договор без объяснения причин.

— Это не обсуждается. — Свиридов покачал головой, и в этом движении было что-то неумолимое. — Без объяснения причин не получится. Иначе теряется весь смысл контракта. Никто не будет вкладывать ресурсы в проект, который может рухнуть в любой момент по капризу одной из сторон.

— Тогда я ухожу.

Таня сделала резкое движение, чтобы встать. Она понимала, её ультиматум — блеф. И он это видел. Она вжала пятки в пол, готовая подняться, хлопнуть дверью. Блеф должен быть доведен до совершенства. Иначе, какой в нем смысл?! Этот договор — её единственный спасательный круг.

В этот момент он накрыл её руку своей. Таня замерла. Его ладонь была тёплой и сухой, а пальцы длинными, сильными. Он не сжимал её, не удерживал — просто ладонь лежала сверху. И от этого прикосновения по её коже пробежали мурашки.

— Сядьте, — тихо велел он, в голосе его не было угрозы. Только твёрдость. — Давайте договоримся по-человечески. Я не собираюсь делать вам больно. Нарушать ваши границы. Этот брак — всего лишь сделка. Вы получаете деньги, я — статус. Всё остальное остаётся за скобками. Если вы захотите расторгнуть договор раньше срока, я не стану препятствовать. Но давайте не будем включать данный пункт в бумаги. Хотя мне это совершенно не выгодно.