Дом со странностями

В холодильнике я нашла контейнеры с какими-то пирогами, бутербродиками-канапе и кусок свадебного торта. Я поняла, что Саша недавно вёл очередную свадьбу (а именно свадьбы и другие праздники, а вовсе не стендап-выступления были его основным заработком) и, как водится, забрал невостребованную еду. Другой еды в холодильнике не было, только заплесневелый кусок сыра, купленный ещё мной, в доразрывные времена. Стало быть, запечённая курица с лимоном в попе и другие кулинарные изыски забыты, и бывший теперь питается стыренными пирогами, пивом и пиццей. Пи, пи и пи. Какой-то мышиный писк, а не еда.

Трудно сказать, зачем я вообще полезла в Сашин холодильник, но это зрелище меня очень растрогало. Стало его жаль почему-то. Значит, я ему небезразлична, раз забил и на правильное питание, и на уборку. Переживает.

А я... Не совершаю ли я гигантскую ошибку прямо сейчас? Столько лет обустраивали эту квартиру, обустраивали нашу жизнь, наши отношения. И вот так всё разрушить из-за одной ссоры?

Тут я представила, как мы миримся, Саша клянётся больше никогда на меня не орать и не выливать чай, просит у меня руку, сердце и трёх детей, покупает билеты на южное море вместо северных гор, и мы живём долго и счастливо, в любви и сексуальной гармонии...

В этот момент предмет моих грёз зашёл на кухню, ухмыльнулся и сказал:

– Проголодалась? Скушай канапешечку.

– Да нет, – вздрогнула я и захлопнула холодильник. – Просто смотрю, не забыла ли чего.

– Кушай, кушай, там и с рыбкой есть. Ты же, наверно, хочешь и рыбку съесть, и...

Я не удержалась от смешка.

– Спасибо, что-то не хочется.

– Ну тогда садись, дорогая, поговорим, – и он плюхнулся на стул и похлопал ногой по другому стулу, как бы приглашая меня сесть.

Я села.

– Может, пивка?

Я покачала головой. Он помолчал. Видимо, это стендап-выступление не было подготовлено заранее. Потом он вытянул губы уточкой, будто разминая их перед речью, и сказал:

– Асенька, мы вроде взрослые люди, да?

– Вроде да, – согласилась я.

– И все эти игры нам уже не нужны, согласись?

– Соглашусь, – согласилась я.

– Ну, и тогда долго ты ещё дурить собираешься?

– В каком смысле?

– Да вот эти все твои уезды, приезды, переезды... Мелодраматичные сцены со сбором тарелок. Долго это ещё будет длиться?

– Недолго, – сказала я. – Я уже всё собрала.

Он поднял глаза к потолку, будто досадуя, что вынужден объяснять высшую математику неразумному младенцу.

– Будем ждать, пока у тебя деньги кончатся? Или всё же проявим благоразумие и сейчас решим вопрос?

– Саша, – медленно сказала я, пытаясь собрать в кучку разбегающиеся мысли. – Даже если у меня кончатся все деньги и я буду лежать при смерти, я всё равно к тебе не вернусь.

– Почему? – спросил он, как будто с интересом.

– А вот поэтому! – вскипела я. – Именно потому, что ты так самодовольно уверен, что я никуда не денусь, я скорее руку себе отгрызу, чем оправлю тебе этой рукой сообщение о примирении! Ты меня не уважаешь, считаешь слабой и зависимой от тебя. Может, я такой и была раньше, но теперь нет. Больше не хочу такой быть. И не буду. Если бы ты не пытался решать всё время за меня, а дал мне право самой выбирать, я бы, может, первая предложила помириться. Но ты слишком уверен, что я без тебя никто. А я кто.

– Кто? – с ироничной усмешкой уточнил он.

– Человек, – ответила я, с досадой ощущая, что несу какую-то высокопарную банальность. – И у меня есть гордость.

В его глазах вспыхнул огонёк, и мне показалось, что я впервые за долгое время удивила его.

– Скажи мне, пожалуйста, – проговорил он, картинно закидывая ногу на ногу. – Верно ли я понимаю, что наша встреча была ошибкой и ты, так сказать, отдала мне лучшие годы жизни, страдая и мучаясь в оковах нашего романа?

– Нет, – я вновь не удержалась от улыбки. – Знаешь, Саш, один из немногих плюсов жизни с комиком: ты всегда можешь меня рассмешить, если захочешь. Даже во время ссоры и последнего объяснения. Но хочешь этого редко, увы.

– Ну а зачем мне работать бесплатно? Своё блестящее чувство юмора я берегу для платных выступлений.

– Что ж, тогда и я буду серьёзна. Наша встреча не была ошибкой, и все пять лет я была скорее счастлива, чем нет. Но это не значит, что ты пять лет делал для меня всё, а потом один раз «не то». Этих «не то» было очень много! Под конец их стало намного больше, чем «то».

Он демонически ухмыльнулся.

– Ты подослала шпиона на моё выступление?

– Нет, пришла сама по твоему приглашению. И узнала, что я, оказывается, каждую неделю ухожу «навсегда». Кажется, съезжаю я в первый раз, и прошло уже больше недели, не так ли?

– Что поделать, юмор – искусство преувеличения, – философски заметил он.

– Да уж, это точно. Ты и свою нелюбовь к Тане преувеличил сверх всякой меры. Обругал её как смог, а потом обнимался и под ручку гулял. Как там, кстати, её сломанная кровать? Починили уже?

– О, мадам ревнует! – преувеличенно громко захохотал он. – Говорят, ревность освежает чувства и подстёгивает страсть. Может, проверим это прямо сейчас? Моя кровать пока не сломана...

Слово «моя» немножко кольнуло. Уже «моя», а не «наша». Ну да, а как я хотела? И конечно же, он не стал опровергать отношения с Таней. Но и подтверждать не стал. В этом весь Александр. Хочет, чтобы я помучалась неизвестностью. И в то же время рассчитывает на секс? А, впрочем, хорошо, когда обидевший тебя человек ещё хоть чего-то от тебя хочет. Это даёт приятную возможность сказать «нет» и послать его куда подальше.

– Ладно, мне пора, – встала я. – Рада, что ты здоров, весел и хорошо питаешься. Вещи я все собрала, больше не потревожу.

– Гудбай, – сказал он, даже не поднявшись со стула.

Я вышла в коридор и медленно надела кроссовки и ветровку.

– Дорогая! – крикнул Саша из кухни. – Повесь ключи на гвоздик.

Что? Ох, я совсем забыла! Я ведь должна отдать ему ключи. Вот и всё, вот и итог пяти лет моей жизни. Ключи уныло болтаются на гвоздике. А я иду дальше.

С силой захлопнув обитую дерматином дверь, я побрела пешком вниз по лестнице. В голове почему-то пульсировала эта дурацкая фраза: «повесь ключи на гвоздик», «повесь ключи на гвоздик»...

Проходя по первому этажу, увидела знакомую широкую спину, ожидающую лифта. Спину моей бывшей подруги.

– Привет! – я решила не отказывать себе в удовольствии и крикнула ей приветствие почти в ухо, с удовольствием наблюдая, как она вздрагивает и оборачивает ко мне своё круглое, густо накрашенное лицо.

Таня тупо пялится на меня и молчит, и моя бравада куда-то пропадает. Я тоже молчу и уже жалею, что обратила на себя внимание.

– Как дела? – вдруг произносит она.

– Хорошо, спасибо.

– Чего рисунки свои больше не выкладываешь? Они у тебя прикольные. Как живые.

Неожиданная похвала в самый неожиданный момент.

– Выложу, – говорю я. – А ты что тут делаешь?

– К Саше приехала, – отвечает она таким тоном, будто это самое обычное дело – ездить к бывшему подруги. И не добавляет никаких объяснений.

– Ну пока, – говорю я.

– Как тебе на новой квартире? – вдруг спрашивает она.

– Хорошо, – отвечаю я.

– Проезд номер шестьдесят шесть?

– Откуда ты знаешь? – опешила я. Свой новый адрес я никому не говорила.

– Видела объявление о сдаче квартиры. Сразу подумала, что тебе понравится. Ты же у нас художник, любишь всё необычное! В гости пригласишь?

– Нет, – сказала я. Разговор становился тягостным.

– Мне очень жаль, – говорит она, и я выскакиваю на улицу. Ещё не хватало выслушивать её лицемерное сочувствие.

Я брела по улице, со стыдом вспоминая свои наивные фантазии у холодильника: о Сашином искреннем раскаянии, обручальном кольце и счастливой совместной любви до гроба. Да скорее рак на горе просвистит арию Тореадора из «Кармен», чем такое чудо случится!

Всё это было неделю назад, и с тех пор я ничего не слышала ни об Александре, ни о Татьяне (я разжаловала их из звания людей, достойных уменьшительного имени). Никаких соцсетей, статусов и сообщений, полный цифровой детокс и печать забвения. А всё-таки иногда, помимо воли, в голове всплывает его ехидная фраза:

«Будем ждать, пока у тебя деньги кончатся?»

Дело в том, что деньги и правда кончались. Точнее, не набирались на следующую оплату. У меня слетел заказ на перевод меню для нового немецкого ресторана. Хозяин хотел сделать меню на двух языках, но в последний момент решил сэкономить и получить эту услугу бесплатно от гугл-переводчика. Я стремительно теряла конкурентоспособность на рынке и ничего не могла с этим поделать. Искусственный интеллект уложил меня на обе лопатки.

Ещё один платёж от издательства за работу, выполненную ещё зимой, всё время откладывался по самым фантастическим причинам. Последняя отговорка – страшная и неведомая болезнь бухгалтера. Только Иван Петрович платил аккуратно и в срок, по числу присланных знаков с пробелами. Но платил мало, а работа была очень трудоёмкой, и денег даже на скромную жизнь не хватало. До следующего платежа за студию оставалось всего девять дней, и я начинала понемногу паниковать.

Вот в таких печальных мыслях я и сидела на своей зелёной табуретке, рисуя на случайно подвернувшейся бумажке какое-то фантастическое животное среди колокольчиков. Очнувшись и обнаружив этот полуавтоматический рисунок, я достала скетчбук, аквакарандаши и уже осознанно стала зарисовывать свою старинную английскую тарелку с синей китайской пагодой и лежащий прямо на пагоде недоеденный бутерброд с сыром.

И в этот момент постучали... Нет, не в дверь! Постучали в стену. Я не сразу сообразила, что стук идёт со стороны кофейни. И тут раздался бас баристы Бори:

– Ася! Возьми трубку!

Схватила телефон, а там беззвучный входящий звонок от него же.

– Что случилось?

– У тебя сахар есть?

– Ну да.

– Одолжи, а? С меня кофе бесплатный. У нас поставка задержалась, напутали что-то с накладной.

Я взяла початую пачку сахара, купленного ещё в первый день переезда, и отнесла в кофейню. Боря сразу пересыпал часть в сахарницу и придвинул к нетерпеливо ожидающей клиентке. Мы с ужасом наблюдали, как женщина накладывает в свой американо невообразимое количество ложек «сладкой смерти».

– Любите послаще? – иронично спросил Боря.

– Для мозгов полезно, – мрачно ответила женщина и посмотрела с таким видом, будто подозревала в нас полное отсутствие оных.

Боря, чуть смутившись, обернулся ко мне:

– Спасибо, что выручила. Какой тебе кофе сделать в награду?

– Никакого не надо, – качнула я головой и вдруг подняла глаза и горделиво приосанилась. – Я турку у бывшего забрала!

– Минус один клиент, – с притворной грустью проговорил он. – Но ты молодец! Жизнь, значит, в гору идёт?

– Говорят, что ни делается, всё к лучшему, – рассуждаю я. – Я в это, правда, не верю, но...

– Но если верить, то оно так и есть! – парадоксально заканчивает Боря, и я, чуть подумав, соглашаюсь.

Вернувшись в квартиру, натыкаюсь на свой недоконченный рисунок бутерброда на фоне синей пагоды. Вспоминаю, как Татьяна нежданно «осчастливила» признанием, что мои рисунки «живые», и начинаю листать блокнотик. Открываю скетч, сделанный в мой первый день в этой квартире. Зарисовка моей микро-кухни: стол, табуретка, мойка, мини-холодильник, микроволновка, чайник, навесной шкафчик. Тут меня что-то цепляет, и я начинаю пристальнее вглядываться в рисунок, поднимаю голову на оригинал, опускаю, снова поднимаю. На шкафчике я быстрыми небрежными линиями нарисовала что-то круглое, лежащее плашмя, с выступами сверху и снизу. Что-то, очень напоминающее военную фуражку или другой подобный головной убор. Синее сверху и красное снизу.

Я залезла на табуретку и внимательно осмотрела это место. Но кроме маленькой плитки и окружающего её слоя пыли, на кухонном шкафчике ничего не было. И я совершенно не помню, чтобы видела какую-то фуражку в этой квартире, а уж тем более трогала и перекладывала куда-то. Я взяла тряпочку и протёрла пыль на шкафу. Слой пыли был равномерный. Если там что-то и лежало, то очень давно. Откуда же она взялась на моём рисунке? Внезапная фантазия или, не дай бог, галлюцинация? Час от часу не легче...

_________

* Guilty pleasure – Стыдное удовольствие (англ.)

6. День труда

01.05.26 пятница

15 ноября 1945 года.

Сегодня был очень напряжённый день. Надо закончить перевод и классификацию документов тайной полиции (Gestapo). Наш отдел работал с 9 утра и до 10 вечера, и завтра, по-видимому, придётся работать ещё дольше. Осталось проработать только апрель и начало мая этого года. Послезавтра я выезжаю в Нюрнберг, чтобы работать переводчиком на судебном процессе над нацистскими преступниками. Это большой и очень важный процесс, который откроет всему миру глаза на злодеяния этих нелюдей.

Это делодаётся мне нелегко. Я чувствую постоянную усталость, головную боль и резь в глазах. Жена уговаривает поехать к доктору, но это будет возможно только после Нюрнберга. Я понимаю, что не должен, не имею права жалеть себя, зная, какой чудовищной ценой досталась советскому народу эта победа. Сколько людей потеряли жизнь, дом, родных. Если бы я был верующим, как покойная матушка, я бы молился каждый день и благодарил бога, что сохранил свою жизнь и свою семью. И что моя семья имеет тёплую квартиру и кусок хлеба.

И я особенно счастлив и горд, что принадлежу к народу, который освободил мир от фашистской заразы. От мерзости Гитлера, Муссолини и Хирохито. Я уверен, что эта война будет последней. Человечество получило слишком жестокий и наглядный урок, чтобы даже задумываться о новом вторжении в чужие земли.

Мы пока очень многого не знаем об этой войне и нескоро сможем узнать всё. Возможно, что и никогда. Больше половины документов, переводимых нашим и, полагаю, соседними отделами, получают грифы СС, ОВ и ОП. Один из таких документов мне удалось скопировать для М. Это отчёты группы... эксперимент... 1941... Москва... оружие, которое позволяет... немыслимо и опровергает все наши... Возможно, подлог и дезинформация... Однако 28 мертвы...

На этой странице почерк Петра Никифоровича стал настолько неразборчивым и так пестрил сокращениями, что переводила я скорее по наитию, чем по тексту. А вскоре перевод и вовсе стал невозможен. Глаз с огромным трудом выхватывал отдельные сочетания букв и достраивал их до предполагаемых слов или обрывков фраз, однако нечего было и думать, чтобы увязать эти мозаичные кусочки в связный текст.

Я раздражённо захлопнула ноутбук. Ну что за человек! Когда хочет, пишет ровно, чётко, почти каллиграфически, а когда доходит до чего-то интересного, начинает специально усложнять и портить жизнь своему будущему переводчику. И опять эта противная «Мэ»! Матрешка–парикмахерша. Для неё он не только находил дефицитные продукты (отнимая их у своей семьи), но и достал какой-то секретный документ.

Я не большой знаток военной истории, но догадываюсь, что такое нарушение правил – большой риск. Грифы СС, ОВ и ОП я не смогла расшифровать, хотя СС – это, наверное, «совершенно секретно», а ОВ – «особо важное» или что-то из той же серии. И он копирует эти секреты для любовницы! Сколько же за такое можно получить? Хорошо, что я уже знаю, как кончится жизнь моего подопечного (очень рано, но всё-таки своей смертью, а не в тюремных лагерях), а то бы переживала за него ещё сильнее.

Хотя переживать надо за себя. Это же мне, а не Петру Никифоровичу платить через восемь дней за квартиру! Но чем? Я уже перешла на тотальную экономию, завтракала сегодня чаем и жареным хлебом с тоненьким ломтиком сыра. Хорошо, что Саша об этом не знает, а то представляю его злорадство! Но я всё равно скорее переберусь в какой-нибудь чулан, чем вернусь к нему. Потому что, если я вернусь к нему из-за денег, он так и не будет меня уважать. А если он не будет меня уважать, мы не сможем жить счастливо. Замкнутый круг, который я должна любыми силами разомкнуть.

Тут в дверь постучали.

– Привет! С Днём Труда! – обрадовала меня Альбина. – Я счётчики пришла сфотографировать. Можно?

– Так у меня же с девятого числа договор?

Я жутко перепугалась, даже голос немного задрожал. Неужели я что-то перепутала, и платить надо сегодня?

– Я помню, всё нормально. Просто я первого числа у всех квартир снимаю показания и отправляю в управляющую компанию. Ну и считаю, сколько кому платить.

Она прошла в санузел и ловким движением отодвинула огромный сантехнический люк.

– А чего ты сушилкой не пользуешься? Может, помочь тебе её достать?

Сушилка на пару с гладильной доской торчала за люком, зажатая между стеной и канализационными трубами.

– Да у меня мало вещей, я их так сушу, где придётся – отмахнулась я. Достать эту сушилку у меня не хватало сноровки, да и боялась что-нибудь там повредить в коммуникациях.

– Не надо где придётся, – строго сказала Альбина, – Есть специально предназначенное приспособление, изобретение китайской промышленности.

– Думаешь, сушилку для белья изобрели в Китае?

– Мне есть о чём подумать, помимо этого чрезвычайно важного вопроса, – проговорила Альбина и, кряхтя и царапая стену за люком, отчего на пол посыпалась цветная стружка, достала-таки и сушилку, и гладильную доску с примотанным скотчем утюгом.

– Спасибо, – сказала я.

– Ты их больше туда не засовывай, – посоветовала она. – И то потом хрен вытащишь. Это Виктор их засунул. Уж не знаю, чем они ему так мешали.

– Ну, здесь и правда очень мало места. Я когда на унитазе сижу, ноги только под углом помещаются. И то в стиралку утыкаются.

– В тесноте, да не в обиде! – отрезала рыжая риэлторша.

– Это верно, – поспешно согласилась я. – Альбин, а давай чаю попьём?

– Давай, только быстро. У меня, кстати, есть два тырделка.

– Два чего?

– Тырделки, это такие чешские трубочки со сладкой пеной.

– А, трдельники! Знаю, были как-то в Праге с Са... В общем, пробовала.

Я поставила чайник и достала свой запас на чёрный день – две рафаэлки. Альбина принесла своё угощение.

– Альбин, а чем ты занимаешься, когда в нашем доме нет свободных квартир? – спросила я. Мысль о необходимости какой-нибудь постоянной работы всё больше завладевала моим сознанием, хотя последнее пока ещё отчаянно сопротивлялось этой перспективе.

– В других домах квартиры сдаю. Или продаю. Я же риэлтор. Хотя мне и с нашим домом хлопот хватает. Вот сейчас семья со второго этажа съезжает, а в их квартиру Максим с семьёй переезжает. Внук нашей Ирины Петровны.

– А как они втроём поместятся в такой крошечной комнатёнке?

– Так на втором этаже квартиры в два раза больше. Каждая – как две наши.

– То есть не пятнадцать квадратных метров, а целых тридцать? Вот это хоромы!

– Ну да, – засмеялась Альбина, – настоящие хоромы по местным меркам. – Там кухня-гостиная есть и отдельная спальня.

– А почему Максим у родителей не живёт? Вроде я слышала, у них ещё одно здание есть, причём в центре города.

– А у них с Ириной Петровной взаимовыгодное сотрудничество. Они ей будут по хозяйству помогать, а она – с Масиком сидеть. А вообще, я в их семейные дела не лезу. В каждой избушке свои погремушки. А у этих вообще – целая погремушечная фабрика. А ты чем занимаешься?

Мне показалось или она как-то слишком поспешно перевела тему?

– Я переводчик с немецкого. Но в последнее время работы мало, придётся другое занятие искать. А то выгоните за неуплату, – я криво усмехнулась.

– Понятно, – сказала Альбина, отхлёбывая чай. – А это что?

Она заметила скетчбук и без разрешения начала листать.

– Так, зарисовки на досуге, – ответила я. Я не очень любила обсуждать своё немудрёное творчество.

– А это что? – она ткнула пальцем в злополучную фуражку на картинке.

– Кухню свою зарисовывала, а фуражка эта сама... нарисовалась.

– Такие в фильмах командиры носят. Мужика, что ли, хотелось? Подсознательно.

Она с подозрением уставилась на меня. Я замотала головой.

– А вообще, ты круто рисуешь, – похвалила она. – А большие картины не пробовала?

– Пробовала. Маслом на холсте. Но это такое... Усилий много, а денег не очень.

– Так тебе что, не нравится рисовать? – удивилась она.

– Почему? Очень нравится. Я каждый день что-нибудь рисую, это уже как привычка. Просто когда много усилий вкладываешь, хочется нормальную отдачу. А без этого руки опускаются. Нелегко заниматься творчеством, когда такая конкуренция.

Я криво усмехнулась. Моя больная мозоль!

– Ну ты даёшь. Как можно забрасывать то, что тебе нравится и получается круто? Ты чего, Ась?

Альбина смотрела с неодобрением.

– Ну так, – смутилась я. – Жить-то на что-то надо.

– Жить надо ради чего-то,а не на что-то. Мы, слава богу, не в четырнадцатом веке.

– А при чём тут четырнадцатый век?

– Там чума была. Ты не знала, что ли?

Я фатально не поспевала за её логическими построениями.

– Ладно, мне пора, – Альбина решительно встала, потянулась и потрясла своей рыжей гривой. – Спасибо за чаёчек. Надо ещё кучу счётчиков перефотографировать и постирать диван.

– Что? Это как?

– Ну, чехол от дивана постирать. Тебе повезло, у тебя дивана нет, а мне мучайся.

– Да я вообще в этом смысле везучая, – пожала я плечами. – Чего у меня только нет! Почти что ничего. Ладно, удачи, заходи ещё!

Альбина ушла, а я решила приготовить обед. Время близилось к трём, а у меня пока маковой росинки во рту не было. Только жареный хлеб и тырделкас рафаэлкой. На обед намечались макароны по-флотски. Простое сытное блюдо, навевающее мысли о солёных брызгах и карканье чаек. Готовить приходилось в маленьком ковшике и на микроскопической сковородке. Посуда для лилипутов, как я это называла, хотя честнее было бы сказать: для одиноких людей. Ладно, Ася, хватит ныть.

Фарш уютно шкворчал, окрашиваясь из кровавого в тёмный жареный цвет, а я ругала себя всякими нехорошими словами за то, что забыла купить специй и томатной пасты. Ну какое мясо без специй? Пресная гадость! По крайней мере, живя с Сашей, я привыкла засыпать любое блюдо слоями всевозможных пряностей и приправ. Дожарив фарш, я достала макароны, разломала на три части, чтобы они поместились в лилипутский ковшик, и собралась уже залить водой, как вдруг... В дверь опять постучали!

Вот это дом, думала я, отпирая дверь. Ни часа без сюрпризов.

На пороге стоял Котик с букетом цветов. Нет, это не Морфей очеловечился, чтобы совершить столь галантный жест. Это был широкоплечий парень Заи – коротко стриженной блондинки, с которой я познакомилась на крыше, но, как со мной часто случается, напрочь забыла их имена. Котик был в узкой майке, и я невольно залюбовалась его мускулами, надутыми так плотно, будто он вот-вот лопнет как шарик. На правом бицепсе виднелась татуировка: глаз, обрамленный какими-то розочками, и непонятная надпись.

– Привет, – сказал он. – А ты случайно как бы не Ася?

– Случайно так вышло, что я именно она, – призналась я.

– Я так и думал! – обрадовался он. – Я тут всех девушек которых знаю, по исключению тебя, и они никто не Аси. Только твоя вот эта соседка, но она вроде бы тоже Альбина.

Говорил он очень путано, меняя падежи и смешивая все подряд речевые конструкции, но я его, как ни странно, понимала.

– Вы очень хорошо подкованы в этом вопросе, – похвалила я. – В вопросе проживающих здесь девушек.

– Тебе там некоторые цветы принесли, – он протянул букет. – Точнее если говоря, принесли мне, но это походу для тебя.

Я взяла букет и внимательно осмотрела. Он состоял из белых роз и каких-то зелёных травинок. Но непонятно, как Котик по виду букета определил, что это для меня?

– А может, это для твоей девушки? – спросила я и сразу осеклась. Было довольно опрометчиво намекать такому атлету на неверность подруги.

– Не, у Оли таких нет, которые цветов шлют. А то я бы этих таких быстро поломал. Не цветы, соответственно, а таких, которые шлют.

Несмотря на его явные проблемы с местоимениями и другими частями речи, внушительный вид качка и глубокий хрипловатый бас делали любую, даже самую косноязычную фразу совершенно ясной и доходчивой. Я кивнула, совершенно не сомневаясь в его словах. Поломал бы, это ясно. И всё-таки с чего он взял, что цветы для меня?

– Там ещё записка была, – ответил Котик на мой немой вопрос и вытащил из заднего кармана джинсов помятую открытку.

Я прочла:

Ася, если тебе так уж нужны извинения, то вот они.

Приходи, нам надо поговорить.

Саша.

PS. Мариную говядину в терияки. Как ты любишь. К шести будет готово, жду.

– Большое спасибо, – сказала я Котику. – Это и правда мне. Хотя я понятия не имею, как этот человек узнал, где я живу. Адрес я не давала.